В базовом посёлке нашей геологической партии было построено полтора десятка разных объектов: контора, жилые щитовые домики на четыре человека каждый, красный уголок и несколько складов. Из культовых сооружений имелись банька и туалет «типа сортир». Как обычно, туалет был совмещённым, то есть женский и мужской под одной крышей, разделённые тонкой дощатой стеночкой. В оба отделения сразу, естественно, не ходили. Посмотрят по щеколде: если «чужая» дверь снаружи закрыта, значит, там никого нет и в «свою» можно идти смело. Если нет – придётся погодить, а почему – вряд ли надо объяснять.

Однажды Димка Вальков изловчился незаметно для всех закрыть прутиком внутреннюю щеколду на двери мужской половины. Через зазор было видно, что она заперта с той стороны, будто кто-то совершает там свои неотложные дела. А девичье население – то ли после чаепития, то ли наевшись арбуза – стало проявлять к этому теремку нетерпеливый интерес. Вышла одна, посмотрела издалека, что щеколда у двери с буквой «М» находится в вертикальном положении, значит – «занято», и нехотя возвратилась к себе. Минут через пять высунулась другая и, бросив быстрый взгляд на заветную дверь, тоже ретировалась. Димка, сидя незамеченным на крылечке бани, с любопытством за всем этим наблюдал и откровенно наслаждался. Наконец третья, выйдя из домика, сделала вылазку к теремку в надежде, что наружную щеколду просто по рассеянности кто-нибудь забыл закрыть, но, разглядев сквозь щель, что дверь заложена изнутри, побежала к бане, думая присесть где-нибудь за ней, у забора. Тут заметила Димку, ойкнула и развернулась обратно. А Димка, уже не в силах сдерживаться, сначала прыснул, потом во весь голос захохотал. Девчонка оглянулась, всё поняла и рысью понеслась к родному «Ж». Две другие, видя всё это из окна, выскочили и наперегонки помчались ко второй двери. Поковырялись у неё немного, одна щепочкой через щель повернула щеколду и скрылась внутри. Оставшаяся еле дождалась своей очереди. Облегчившись, они решительно пошли искать Димку, но тот предусмотрительно исчез с территории базы. А когда к вечеру появился, у девчонок вся злость уже пропала, и они, сами рассказав нам про этот казус, смеялись вместе со всеми.

Вообще Димка любил всякие такие вещи: розыгрыши, шуточки, подкалывания. Он рассказывал студенткам, приехавшим из города на практику, о том, что самый страшный зверь в тайге не медведь и не волк, а бурундук, потому что, когда у самцов гон, они спрыгивают с дерева человеку на голову и начинают отгрызать уши. Или заставлял их продувать макароны перед тем, как варить – дескать, в них могут прятаться муравьи. Или ещё что-нибудь отчебучивал.

Как-то осенью, вернувшись в посёлок с полевых работ, собрались мы всей партией в красном уголке – отметить окончание сезона. Димка посидел с нами, попил-поел, попел песни и ушёл в свой балок раньше всех, а там подсуетился: запихал Генке Короедову в спальник телогрейку, в изголовье засунул воздушный шарик (где уж он его взял, неведомо) и лёг на своё место. После того как всё допили, разошлись и остальные. Генка, хоть и рано ещё было, думал завалиться спать – устал за день, да и на грудь порядочно принял. Увидев, что его спальник занят, он спросил у Димки:

– А кто это в моём спальнике?

Димка, будто спросонья, ответил:

– Какой-то мужик из Москвы приехал. Наверное, проверяющий. Сказал, что поспит немного, а вечером в гостиницу уйдёт.

Генка, несмотря на явную неуклюжесть этого объяснения, поверил и сильно приуныл. Устал, спать хочется, а приткнуться негде – выгонять московского гостя невежливо. Обидно, конечно: все отдыхают, а он один без места. Маетно ему: то выйдет на улицу, то обратно в балок зайдёт – ждёт, когда же москвич проснётся. Наконец не выдержал и осторожно потолкал «спящего». Из спальника, там, где должно быть лицо, показался шарик, а был он синего цвета. Генка оторопел. Открыл «лицо» полностью и увидел, что на шарике нарисованы фломастером глаза, нос и нахальная улыбка. А Димка снова наслаждался, смотря на эту мизансцену сквозь щёлочки глаз.

Самым первым заимел у нас Димка редкую по тем временам вещь – кассетный магнитофон. Места он занимал мало, Димка пристроил его вместе с подключённым микрофоном у себя на столике, прикрыв книжками, и включал на запись в самые интересные моменты, особенно во время жарких застольных бесед. Наши языки, алкоголем выпущенные на волю, молотили много чего такого, что в обычной обстановке позволить себе не могли, и в выражениях были изобретательны до изумления. На следующий день, когда Димка включал запись, каждый делал о себе вывод, что мог бы превзойти своим красноречием Демосфена, Робеспьера и даже самого Фиделя Кастро, если бы не обилие слов и выражений, которые в публичных местах произносить вслух не принято. Тут же мы давали себе обещание быть в следующий раз бдительными, но, конечно, забывали об этом. Однажды Димка записал страстный, вдохновенный монолог Витьки Грачёва, который прилетел в посёлок, три месяца просидев зимой на разведочном участке в качестве единственного сторожа. Стосковавшийся по общению Грачёв, заочно выражая руководству активный протест против бессмысленности и негуманности этой вахты, захлестнул слушателей таким потоком непарламентских словосочетаний, что когда наутро Димка, включив магнитофон, озвучил то, что говорилось Грачёвым вчера, все онемели от восхищения. Правда, сам Витька был весьма сконфужен прослушанным и попросил Димку отдать ему кассету или стереть запись, но Вальков сказал:

– Ты что, твоё яркое, пересыпанное фольклором выступление – это же настоящее произведение искусства. Ни один народный артист так не сможет. Нет, я буду её хранить, я буду её включать иногда, чтобы все получали удовольствие от настоящей русской речи.

Но однажды Димка сам пал жертвой своей любви к розыгрышам, и его вполне невинная шутка была отомщена. После одного из коллективных возлияний он всего-то нарисовал тушью мертвецки уснувшему Гришке Караваеву длинные, с завитками, как у Сальвадора Дали, усы. Утром посмеялись, Гришка смыл усы, но затаил в душе чёрный, в буквальном значении слова, замысел. И, подкараулив Димку в таком же бессознательном состоянии, он при помощи той же туши добился, что розовое Димкино лицо приобрело непроницаемую антрацитовую окраску. Когда тушь подсохла, от горевшей под потолком электрической лампочки оно стало бликовать, как правительственный ЗИЛ. Бодрствующая публика получала от созерцания Гришкиной живописи несравненный восторг и радостно хохотала, зажимая себе рты, чтобы не разбудить Димку, но он только раз пошевелился, когда кисть художника неосторожно пощекотала его в носу. Наутро та же публика собралась в ожидании Димкиного пробуждения, чтобы продлить удовольствие, сколько можно. Однако Димка, проснувшись ночью и ощутив, что лицо чем-то стянуто, всё понял и сходил умылся. И теперь, вылезши из спальника, он предстал перед собравшимися, к их огромному разочарованию, в новорождённой чистоте. Когда же Гришка начал рассказывать ему, что вчера покрасил его, как нефтеналивную цистерну, Димка показывал на своё лицо и говорил: «Закусывай, когда пьёшь», – так что некоторые даже засомневались, не приснился ли им вчерашний вернисаж.

Случайно или нет, но после этого Димка перестал устраивать розыгрыши. И многие выражали Гришке своё недовольство, потому что считали: испортил песню, дурак…