Я же всё это пережил. Было время – это чувство бессилия и собственной подлости казалось мне самым страшным.

Утром Коля Коле́чкин пришёл в контору в сопровождении своей Мухи. Ну что ж, с собакой в поле веселее, а главное, спокойней. Если вдруг медведь на лагерь набредёт, она, может, и не защитит от него, но уж голос-то подаст, что зверь близко, и мы успеем оружие достать, выстрелами в воздух его отпугнём. В крайнем случае в него стрелять станем… Так что я возражать не стал, хотя он мог бы заранее предупредить, что собаку возьмёт. Машину мы загрузили вчера, и Коля долго искал для Мухи место в кузове, сняв брезент, укрывавший груз. Наконец он пристроил её где-то между ящиками, на подстилке из старой телогрейки, которую приволок из дома, и привязал к борту за кабиной, чтобы не выпрыгнула по дороге. Тяжко собачке придётся – до Северомуйска ехать почти триста километров, а дорога – только первые километров пятьдесят асфальт, а дальше трясучая грунтовка. Меньше чем за восемь часов не доедешь.

– Отправь её на самолёте с ребятами, они послезавтра полетят, – предложил я. Коля отказался:

– Она никого, кроме меня, не признаёт. Кусаться будет, еду из чужих рук не примет. Или вырвется и убежит.

Ну и ладно, как говорится, хозяин – барин.

Пока Серёга Плотников выписывал себе путёвку, заправлялся и осматривал перед рейсом машину, мы с Колей получили в спецчасти пистолеты с причитающимися патронами (по двадцать штук на ствол) и топографические карты. Потом устроились в курилке у крыльца конторы, где возле вкопанного в землю колёсного диска от грузовика стояли с трёх сторон скамейки, и достали сигаретки – посидеть спокойненько, отрешившись от суеты сборов, и вспомнить, что забыли с собой взять.

На территории базы шла повседневная работа. Из токарного цеха доносилось гудение труборезного станка, в кузнице звонко бамкал пневматический молот, а перед воротами гаража стоял легковой уазик с поднятым капотом, и Толя Янкин ковырялся в двигателе. Двое рабочих, которых мы вчера приняли на сезон, на широкой колоде для колки дров обрубали зубилами новые, со склада, совковые лопаты, каждый себе под руку. Павлу Романенко лет двадцать семь, высокий, крепкий парень, киевский хохол – на БАМ народ со всей страны слетелся. И отнюдь не все с комсомольским задором да за романтикой, как по радио говорили, – многие исключительно за деньгами. Потому что платили бамовцам гораздо больше, чем даже лётчикам и геологам, не говоря об аборигенах, – для этого специальный повышающий коэффициент ввели. Может быть, только у зимовщиков в Антарктиде заработки были выше. Конечно, мы считали такую ситуацию несправедливой и полностью противоречащей знаменитому лозунгу, ещё недавно висевшему на всех перекрёстках: «Экономика должна быть экономной». Но это была уже политика… Павел в мостоотряде заработал на «жигули», машину перегнал на родину, чтобы жена каталась, а когда «золотой костыль» забили, решил продолжить жатву рублей на геологической ниве. А Василий Егоров – постарше, сибиряк за тридцать, и фигурой пожиже, но жилистый, с широкими ладонями и загорелым лицом. Трудовая у него вся исписана – больше года на одном месте не держался, однако увольнялся сам, не по статье. Типичный летун, по-нашему – бич. Впрочем, в геологии рафинированных пролетариев среди горняков почти не бывает.

Из конторы вышел и подсел к нам Лёня Бессонов – начальник нашего отряда, немного медлительный, рассудительный и спокойный молодой человек. Я напомнил ему, чтобы он нанял ещё двоих рабочих на канавы – с опытом работы и желательно молодых, до тридцати. Поиски в этом году будут вестись в отрогах Южно-Муйского хребта, много по горам лазить придётся, и старики под сорок нам не годились: сдохнут при таких нагрузках. То и другое в одной посуде найти, ясное дело, будет трудно, я и не надеялся, просто Лёню, которому недавно исполнился четвертак, надо было нагрузить ответственностью. Его лишь в этом году назначили руководить отрядом, а в прошлом сезоне мне пришлось быть сразу и начальником, и старшим геологом. В свои тридцать пять я с этим справлялся, но от чисто геологической деятельности приходилось отвлекаться на составление табелей и нарядов, учёт спецодежды и разного снаряжения, считать «проедаловку», проводить инструктажи по технике безопасности и заниматься прочими скучными делами. Желая облегчить себе жизнь, часть этих бюрократических процедур я стал поручать Лёне, растолковывая, что и как. И вот начальник нашей Приозёрной партии Лаврухин решил, что Лёня кое-чему у меня научился, и двинул парня вверх по карьерной лестнице, выразив надежду, что я буду помогать ему на первых порах. А я был рад, что спихну с себя всю административку и вплотную займусь поисковыми задачами.

Июнь вполне освоился со своей ролью – понемногу слизывал снег с гольцов, подбадривал тёплым ветерком зазеленевшие молодой листвой березняки и осинники, что аукались друг с другом среди тёмно-хвойной тайги на склонах ближних гор, играл мелкими зайчиками на байкальской волне и усердно поливал горячими солнечными лучами песок пляжа, протянувшегося узкой полосой от посёлка до устья Кичеры. Скоро весь пляж будет усыпан в солнечную погоду белыми после зимы человеческими телами, которые день ото дня будут смуглеть не хуже, чем на черноморских курортах, и нежиться в тёплом прибрежном мелководье. Жаль, что эта благодать бывает у нас недолго, всего с месяц, так что мы её не застанем и вернёмся уже в осеннюю прохладу. Если повезёт – с находками, а скорее всего, с пустыми руками. Об этом позже.

Плотников, попинав напоследок скаты, решил, что «Урал» к марш-броску готов, и махнул нам рукой:

– Садитесь, можно ехать.

Я отправился в контору доложить, что мы сейчас отчалим. Она у нас небольшая, три кабинета: слева по коридорчику администрация и бухгалтерия, справа – просторная камералка для геологов. В отдельном пристрое рядом с конторой ютились отдел кадров, спецчасть и радиостанция. Начал, естественно, с администрации. Главного инженера Круглова на месте не было, куда-то уехал. Хмурый Лаврухин сидел в кабинете один. Приподняв черноволосую, тронутую сединой голову, он отрывисто бросил, – и как обычно, нельзя было разобрать, пошутил он или нет:

– Поехал? Скатертью дорога. – И снова воткнул взгляд в свои бумаги.

Суховато. Ну и ладно, всё уже на сто раз обговорено и решено. У него сейчас на первом месте другая забота. Кто-то из обиженных им правдоборцев накатал телегу в прокуратуру, что один из новых геологических домов включён в акт выполненных работ как полностью построенный, а на самом деле там даже стёкла не вставлены. Собственно, так оно и было, и это являлось припиской, по которой партия получила премию за выполнение плана. И теперь Лаврухина ждал суд. Вряд ли его посадят – в таких случаях обычно дают условный срок, – а вот из КПСС исключат автоматически и на руководящую должность больше не назначат. Мы все очень ему сочувствовали, ведь поступил он так от безысходности. Срок работ по разведочному проекту, к которому был «привязан» этот дом, заканчивался, достроить его по разным причинам не успевали, и тогда деньги на строительство пропали бы и достраивать было бы не на что, а перенести их в следующий проект нельзя. Почему нельзя, я не понимал, но таков был порядок. Из-за этого и заактировал дом Лаврухин, а сейчас искал варианты, как отвертеться. Только что же он мог придумать, если следователь показывал ему фотографии недостроенного дома, приложенные к доносу, и договориться с ним по-хорошему нечего было и думать.

От Лаврухина через коридор – дверь в камералку. Теперь надо к Кириллу Бутько заглянуть. С ним тоже всё давно обсудили и решили, зайду попрощаться. Во-первых, того требует субординация, поскольку он главный геолог партии, во-вторых, мы с ним всё-таки друзья. Во всяком случае, я так считал.

Кирилл сидел за широким столом в углу и невнимательно листал книжечку, иногда поправляя очки. Он стал носить их недавно и немного стеснялся этого, поэтому выбрал модель без оправы – думал, чудак, что будет не так заметно. А стёклышки-то блестели. Больше никого в кабинете не было, все разъехались по участкам работ. Да, скучновато ему здесь летом будет. Я бы на его месте оторвался от кресла и подался на Илигир. Самый ответственный объект, предварительная разведка, которую ведёт старший геолог Витя Коркин. Он год назад приехал к нам с Крайнего Севера, где был участковым геологом на никелевом руднике, а это совсем другая работа. И на разведке можно дров наломать без опыта. Да и вообще там обстановка довольно сложная.

Раньше старшим геологом на Илигире числился такой кадр – Перегудов. Человек на пятый десяток пошёл, но ума так и не набрался – ни геологического, ни житейского. Ещё прошлым летом стали замечать за ним всякие фокусы: то азимуты замерял без учёта магнитного склонения, то мигматиты с гнейсами путал, а в декабре к годовому отчёту он прислал разрезы по буровым линиям, которые родил, очевидно, в невыносимых творческих муках. Сквозь многочисленные подчистки и исправления наглядно проступала поразительная геологическая безграмотность, практикант бы лучше справился. Невозможно было понять ни ориентировки пластов пород, ни характера залегания жил, – короче, отсутствовали всякие соображения о структуре месторождения, сплошная абстракция. Тогда срочно посадили меня в вертолёт и послали разбираться, что там к чему. Я поднял и внимательно изучил документацию по канавам и скважинам, вынес все факты на ватман, прикинул несколько вариантов, потом остановился на одном – и всё легло на свои места. Ненатурально замысловатая складчатость, которую нарисовал Перегудов, исчезла, кварцевые жилы стали послушно падать в одну сторону, а новые скважины в целом подтверждали мою идею.

У геологов считается так: если графика смотрится красиво – значит, составлена правильно и показывает истинное строение поверхности или недр. А получилось и впрямь красиво. Как это часто бывает, самое простое решение оказалось и самым верным. У меня вспыхнула мысль заняться этим участком вплотную, но я погасил её. Здесь надо было сидеть и зимой, и летом, изредка выезжая в посёлок, а я, недавно закончив разведку на другом участке, назимовался вдоволь. И теперь хотелось немного передохнуть, поработать на поисках. На разведке надо каждый день оперативно переваривать новую информацию, получаемую при бурении скважин, быстро принимать новые решения, вести много документации – мозги всё время загружены доверху. А на поисках жизнь не в пример вольная, и загружены в основном спина и ноги: живёшь в палатке, ходишь с молотком и рюкзаком по горам, по долам, попутно любуешься на красоты природы – горные вершины в тумане, бурные речки с водопадами, синие ледниковые озёра, альпийские луга в ярких цветах, а если повезёт, можно увидеть изюбря, кабаргу или сохатого, да пусть и медведя, только издалека. Мыслить, конечно, тоже приходится, но всегда остаётся время и порыбачить, и мяса добыть (при наличии в отряде карабина), и грибы-ягоды собрать, и шишку наколотить. А зимой сидишь себе в камералке, просматриваешь шлифы[10], рисуешь карты и потихоньку сочиняешь главы к отчёту.

Пока я разгребал на Илигире перегудовские завалы, Кирилл послал в Иркутск рапорт о его художествах, и вскоре на участок по радиосвязи пришёл приказ о том, что Перегудову необходимо прибыть на аттестацию – руководство экспедиции пожелало лично убедиться, действительно ли он является таким дубом. Длинное лошадиное лицо Перегудова после прочтения радиограммы ещё больше вытянулось, приказ он тщательно переписал и копию положил себе в папку, где уже лежали стопкой какие-то бумаги. Аттестацию он не прошёл и был понижен до рядового геолога. С этих пор началась у нас весёлая жизнь. Полетели от него в разные органы и учреждения письма с грозными требованиями снять с работы Лаврухина, уволить Кирилла, а его самого восстановить на прежнем месте. Увольнению подлежал и я – очевидно, за то, что выкинул в печку его авангардистские этюды на тему Илигира и всё сделал по-своему, в стиле строгого реализма. Заодно Перегудов сообщал о разных выявленных лично им недостатках и упущениях и призывал разобраться и наказать виновных. Что-нибудь такое в любой конторе всегда можно найти. И вот зачастили к нам всякие комиссии, которые на девяносто пять процентов не подтверждали эти упущения и недостатки. Однако оставшиеся пять процентов оборачивались кое-кому выговорами и лишением премий. Наверняка и анонимку в прокуратуру Перегудов настрочил, и фотографии к ней сделать не поленился. Между прочим, все проверяющие воспринимали его как профессионального сутягу и стукача, в чём сами признавались и Лаврухину, и Круглову, но они обязаны были реагировать на сигналы, тем более что какие-то факты иногда подтверждались.

Бороться с такими экземплярами, как Перегудов, невероятно трудно – на их стороне наше гуманное социалистическое законодательство, которое запрещает увольнять работника без согласия профсоюза, будь он незнайкой, лентяем, выпивохой, подлецом или даже единым во всех этих ипостасях. А если профком даст такое согласие без железобетонных аргументов или допустит мелкую неточность в оформлении своего решения, суд с лёгкостью восстановит его на работе. Так что избавиться нам от Перегудова можно было только через нарушение им трудовой дисциплины. На какую-либо аморалку он был неспособен, а вот прогулы или опоздания вполне могли случиться. Но он, конечно, догадывался, что его будут ловить на чём только можно, и вёл себя очень аккуратно. Дотошная аккуратность его простиралась и на все эпистолы, которые он рассылал. С каждой снималась копия и вкладывалась в ставшую легендарной папку, сюда же помещались приходившие ответы. Приезжая с участка в посёлок «на выхлоп», Перегудов махал перед нами этой папкой и приговаривал: «Сапоги дорогу знают», – намекая на свои визиты в прокуратуру, и все удивлялись, с какой быстротой она распухала от исходящих и входящих. Единственное, что мы могли – это издеваться между собой над именем-отчеством, которыми его простодушно наградили родители. А звали его Егор Адамович, и на язык само просилось «Кагор Агдамович», хотя в пьянстве он замечен не был и даже в наших праздничных застольях никогда не участвовал.

На его место Кирилл решил поставить меня. В другой ситуации я бы, может, согласился, потому что проникся интересом к Илигиру и между делом прикидывал в уме, где ещё надо пробурить скважины для прослеживания жил на глубину и выяснения деталей строения месторождения. Но уволить Перегудова никак не удавалось, а работать на одном участке вместе с этим… субъектом, который имел на меня зуб и брал бы на карандаш каждый мой промах, значило добровольно на несколько лет укоротить себе жизнь. К тому же я только что провёл первый сезон на поисковом задании, полностью погрузился во все проблемы, и мне хотелось довести его до конца. Поэтому я решительно отказался. А Кирилл продолжал настаивать. Ясно, почему: это не с Перегудовым маяться, я бы вёл разведку, без ложной скромности, так, что ему не пришлось бы выезжать на участок и меня контролировать. И можно было бы каждые выходные спокойно ездить зимой на рыбалку, летом купаться и загорать на пляже, а осенью с ружьём на уток ходить, – пока другие пашут… По всем этим причинам я упёрся, как носорог, и мы здорово поругались. Тогда Лаврухин, видя, что между нами согласья нет, отправил на Илигир Витю Коркина. Было нас пятеро геологов в отряде, осталось четверо, а беготни по горам предстояло много…

Горный хрусталь совершенно бесцветен и водяно-прозрачен. Отличается хорошо образованными кристаллами с разнообразными формами. Встречается обыкновенно в трещинах и пустотах силикатовых пород на Урале (Мурзинка, Невьянский завод), Кавказе (Казбек), Вост. Сибири; в Альпах Тироля, Швейцарии, Французских Альпах и во многих других горных местностях. Иногда пустоты, содержащие в себе кристаллы горного хрусталя, достигают значительных размеров и называются хрустальными погребами. <..> Размеры кристаллов горного хрусталя бывают очень велики, напр., известны обломки кристаллов с о-ва Мадагаскар, достигающие до 8 м в обхвате. В древности горный хрусталь употреблялся для приготовления разных предметов роскоши и ценился дороже, нежели теперь.

Едва я вошёл в камералку, как следом, задев меня локтем, вбежала Тоня.

– Здравствуйте, извините, проспала немного, – торопливо сказала она и, не останавливаясь у висевшего на стене зеркала, где геологини обычно исполняли традиционный ритуал наведения красоты перед рабочим днём, проскочила к своему столу, открыла пузырёк с тушью и развернула рулончик кальки, на которой, выполняя моё поручение, чертила карту фактов по прошлогодним работам к окончательному отчёту. Я всегда старался всё, что можно, сделать заранее. Перед защитой, как обычно, будет спешка, и незачем её усугублять. А сейчас, перед отъездом, других дел у Тони всё равно не было.

Кирилл строго выговорил ей:

– Это называется «немного»? Десятый час уже. Футбол, что ли, по ночам смотришь?

Она коротко взглянула на него исподлобья, сверкнув зеленоватыми, с жёлтыми искрами, глазами и тряхнув короткими девчачьими косичками с вплетёнными чёрными ленточками, но промолчала.

– Да ладно, – заступился я, – тут до выезда два дня осталось. В поле наверстаем мы эти часики.

Кирилл направил на меня долгий осуждающий взгляд. После моего отказа занять место Перегудова пролегла между нами трещина, и мы оба это понимали. Конечно, я был неправ в том, что не подчинился старшему по должности, использовав при этом наши дружеские отношения, потому что будь на его месте кто-нибудь другой, я бы не посмел бунтовать. А для него как руководителя это было неприятным щелчком и по авторитету, и по самолюбию. И всё-таки я считал, что он не должен был затыкать мной дыру, образовавшуюся на Илигире. Ему надо было раньше до Перегудова добраться: ездил бы почаще на участок, проверял, что он там нагородил, и сам бы переделывал всё за ним, а лучше придумал бы способ выгнать его и нашёл кого-нибудь с мозгами. Может быть, и Лаврухин держался того же мнения, иначе просто издал бы приказ о моём переводе. Но дело было, видимо, в том, что Кирилл не имел опыта в разведке, всё больше на поисках работал. Теоретически-то он мог, рассматривая материалы, рассуждать: это сделано правильно, это неправильно. Руководить же работами на месте – это совсем другое. И он понадеялся на Перегудова. А теперь намеревался всё переложить на меня.

Надо сказать, что я, отстояв себя, не особо восторгался этим. Отношения с Кириллом испортились, да и сам я понимал, что больше пользы от меня было бы на Илигире. А так неопытного Витю Коркина бросили в омут с головой и с Тоней разлучили. Впрочем, если он выплывет, то мы получим хорошего специалиста. Меня в молодости не раз бросали – выплыл же. И что значит «разлучили» – не на Луну ведь его отправили. Осенью они увидятся. Если бы не было там этого склочника… А пока он был, ничего менять для себя я не собирался.

Я сообщил Кириллу, выдерживая голосом дистанцию:

– Мы поехали. Если сразу не улетим – разверну рацию и сообщу.

– Хочу напомнить, – сказал Кирилл, больше для Тони, чем для меня, – что распорядок дня должен соблюдаться везде. И здесь, и в поле.

Что-то он не то загибает. Какой, к чёрту, в поле распорядок! Есть погода – работаем, и не по восемь часов, а больше. Бывает, что уходим из лагеря в девятом часу утра, а возвращаемся в девятом вечера. Дождь идёт – без дела не сидим: полевые дневники до ума доводим, карты чертим, пробы обрабатываем. И ведь сам он об этом знает, так что возникает не по делу.

Возражать ему сейчас без толку. И я коротко заметил:

– Есть начальник отряда. Это его забота.

– Твоя тоже, – повысил голос Кирилл, сверкнув молниями своих стёкол, как Зевс-громовержец.

Я чуть не рявкнул: «Яволь!» Но спохватился и промолчал: зачем расширять трещину между нами? Наступила пауза. Она тянулась долго, и главный геолог, кажется, начал понимать, что он сильно неправ, разговаривая со мной в таком тоне.

– Ладно. – Кирилл поднялся из-за стола. – Докладывай по связи обо всём. Надеюсь, вернёшься с месторождением.

Он помедлил и протянул мне руку. Я пожал её, символически поплевав через плечо:

– Там видно будет.

Тоня, не поднимая головы, до побеления сжимала пальчиками обычную ученическую ручку и старательно водила пёрышком номер одиннадцать по кальке. Тёмная чёлка подрагивала над её лбом.

– Ну, пока, – сказал я ей. – Послезавтра жду вас всех в Северомуйске.

Она без улыбки взглянула на меня.

– Счастливо.

И обмакнула перо в тушь.

Зря Кирилл с ней так… Сегодня ночью Тоня приехала на поезде из Иркутска – отвезла матери на лето детей. Ну и делов-то, что опоздала. Как будто я ему не рассказывал, что в прошлом сезоне их семейный с Витей Коркиным дуэт провернул основную работу в отряде. Я посылал их в самые сложные маршруты, часто на траверсы по пильчатым гребням хребтов, таким узким, что кое-где на них можно было сесть верхом, как на бревно. А им, оказалось, это только давай – в студенчестве они занимались альпинизмом и облазили все Саяны, а отпуска часто тратили на поездки куда-нибудь в горы: на Тянь-Шань, Памир, Кавказ… После рудничной подземки они просто отдыхали в этих маршрутах, весело кричали нам, если кто-то спотыкался на камнях и падал: «Осторожно, здесь ступеньки!», а возвращавшихся из тех укромных мест, куда и короли ходят без свидетелей, обязательно поздравляли «с облегчением». Поиски они вели внимательно и нередко притаскивали в рюкзаках красивые друзы[11] или кристаллы россыпью. И я вместе с ними радовался их находкам, пока не убедился, что ничего путного мы не найдём.

Происхождение слова «хрусталь» однозначно связано с древнегреческим χρυσταλλοζ, означающим: 1) лёд; 2) горный хрусталь, кристалл; 3) хрустальный сосуд. <..> Разумеется, многозначность древнегреческого χρυσταλλοζ явилась источником многочисленных метафор для литераторов, и в первую очередь для поэтов-лириков. Не остались в стороне и писатели-прозаики, для которых такие свойства хрусталя-кристалла, как прозрачность, хрупкость особая звуковая тональность, сходство со льдом, позволили создать уникальные литературные образы.

Поэзия, завидуй кристаллографии, кусай ногти в гневе и бессилии! Ведь признано же, что математические комбинации, необходимые для кристаллообразования, невыводимы из пространства трёх измерений. Тебе же отказывают в элементарном уважении, которым пользуется любой кусок горного хрусталя!

Не нравилось мне это задание с самого начала. Какие-то умники в министерстве решили, что в наших краях с большой вероятностью можно найти месторождение горного хрусталя (а может, и не одно), потому что о кристаллах разной формы и прозрачности упоминали в отчётах многие геологи, работавшие здесь раньше. И нам для поисков была очерчена огромная площадь на север от Байкала. Зимой мы собирали в геологических фондах сведения о прежних находках, а летом детально исследовали всю прилегающую к ним территорию. В прошлом году отработали несколько таких участков, добираясь до них исключительно на вертолётах. Однако попадались нам лишь мелкие, мутные, а часто и совсем непрозрачные кристаллы, выросшие или на стенках трещин в гранитах, или в нешироких пустотах-занорышах внутри кварцевых жил, которые и сами-то встречались редко. Какое уж там месторождение – всё это есть в любой горной местности и годится разве что для школьных коллекций. Но прекращать работы было нельзя. Не «освоишь» деньги – в следующий раз совсем ничего не дадут, в том числе и на действительно нужное дело. Это один из фундаментальных законов плановой экономики, и его приходилось соблюдать. И вот нам предстоял очередной сезон тупого «маршрутного исхаживания местности» – сплошная лошадиная работа, как я это называл… Имелась там, правда, одна перспективная точка: в отчёте Зимина, написанном лет тридцать назад, было указано, что в одной из жил он видел «погреба с прозрачными кристаллами горного хрусталя». Только на эту точку и была надежда.

Я вышел из конторы, попрощался с Лёней и направился к машине. Плотников сидел за рулём и гонял мотор на разных оборотах. Коля Колечкин заглянул в кузов – проверил, как там Муха, – и полез в кабину, за ним и я. Толя Янкин, высунув голову из-под капота, подмигнул нам, Романенко и Егоров на минутку отвлеклись от своих лопат. Серёга посигналил всем на прощанье, и мы поехали.

Возьмите в руку обломок горного хрусталя и такой же кусок стекла, – оба похожи и по своему цвету, и по прозрачности. Если их сломать, у них будут одинаково острые, режущие края и формы излома. Но будет и различие: горный хрусталь долгое время останется холодным в вашей руке, стекло очень скоро сделается тёплым. Недаром в жарких странах в древности в домах богатых римлян держали большие хрустальные шары, о которые охлаждали руки. Это явление происходит оттого, что горный хрусталь гораздо лучше проводит тепло, чем стекло. Поэтому тепло руки быстро расходится по всему камню, а в стекле нагревается только его поверхность.

Это у меня тринадцатый полевой сезон. Для суеверных число неприятное, а я, наоборот, всегда считал его счастливым для себя и в школьной баскетбольной команде всегда наносил на свою майку номер «13» по вырезанному собственноручно трафарету… Да, сезонов набралось порядочно. Вроде бы должен привыкнуть, но, как обычно перед выездом на новое место, было некоторое беспокойство, лёгкая тревога даже. Вот притартает нас Плотников в Северомуйск, разгрузится и уедет, а через день на «Аннушке» прибудут и остальные наши. К этому времени мне надо договориться насчёт вертолёта, чтобы он доставил нас в район речки Жерго, где мы наметили разбить лагерь. Сразу из Нижнеангарска лететь туда было далеко, вертолёту пришлось бы брать много горючего, и за один рейс завезти весь груз и людей не получалось. Ну и по деньгам выходило очень дорого. Поэтому и решили забрасываться по такой схеме, хотя это было сложнее. То ли дело вылетать из нашего посёлка, где и база рядом, и в аэропорту все диспетчеры – почти друзья. А в Северомуйске у нас нет ни приюта, ни знакомых. Я съездил туда неделю назад на рабочем поезде, который с осторожностью ходил по ещё необкатанной магистрали, – разведать обстановку и узнать, можно ли будет нам улететь на Жерго оттуда. А то было опасение, что вертолёты там работают только на БАМ, чтобы как можно быстрее досверлить этот пятнадцатикилометровый тоннель под хребтом, который поглощал в своём чреве огромные деньги и мешал отрапортовать о завершении грандиозной стройки. Нет, оказалось, что если вертолёты не заняты на тоннеле, то могут взять на борт любых заказчиков. При этом мне никто не гарантировал, что можно будет быстро улететь, куда надо. И теперь я всё время думал, как у нас получится с заброской.

К вечеру мы почти добрались до Северомуйска. Я рассчитывал сразу приехать в аэропорт и поставить где-нибудь там рядом палатку, но Плотников, когда мы миновали посёлок Тоннельный, усмехнувшись, предложил:

– Давай съездим на экскурсию по ленинским местам.

Я не понял:

– Ты это о чём?

– Тут недалеко посёлочек есть небольшой, Разлив называется. Сеструха у меня там живёт с семьёй. Ленин в Разливе в шалаше ночевал, а мы будем под нормальной крышей. Зачем вам на ночь глядя с палаткой возиться? А утром я вас быстренько довезу.

Я подумал и согласился. И мы душевно провели вечер с его родственниками – посидели за столом, немного выпили, попели под гитару. К десяти утра прибыли на место. Северомуйск находится в долине речки Муякан, а аэропорт – на небольшом плато над ней, куда заезжать пришлось по крутой извилине дороги на подъёме. Недалеко от взлётно-посадочной полосы мы разгрузили машину. Плотников уехал обратно, Муха убежала по своим собачьим делам – исследовать новые запахи и знакомиться с местными кобелями, а мы с Колей поставили три палатки и затащили в них всё наше добро – рюкзаки с личными вещами, вьючные ящики с документацией и мелким инструментом (компасы, рулетки, чертёжные принадлежности и много чего другого), баулы с разными тряпками, мешки и коробки с продуктами, топоры, молотки, кувалды и прочий геологический скарб. Потом соорудили таган – пока не улетим, надо чем-то питаться, и готовить придётся на костре. Я поразмыслил и решил сразу же установить мачту для антенны и подключить рацию. Это недолго, а возможность связи с базой лишней не будет.

Хрусталь образуется действием сильного холода, по крайней мере, оный там только находится, где наиболее смерзается зимних снегов. А что он есть лёд, сие достоверно, оттого греки так его и называли.

С востока получаем мы также и сей камень потому, что индийскому хрусталю ни который не предпочитается.

Родится также и в Азии; худший около Алабанды и Орози и в соседственных горах, также в Кипре. Но похваляют и тот, который находится в хребтах Альпийских гор в Европе.

Эти кристаллы создаются из чистой замороженной воды, застывшей не под действием холода, но под влиянием божественного огня, и по этой причине они никогда не подвержены разрушению и приобретают множество оттенков под действием дуновения воздуха.

К полудню мы со всеми этими делами закончили, и я после обеда отправился в диспетчерскую. По пути зашёл на базу топографов рядом с аэропортом, где побывал в свой первый приезд. Тогда они только что прилетели из города, собираясь работать здесь всё лето, и тут я как их конкурент в очереди на вертолёт заявился. Но у нас с начальником топопартии Антоном Вергуном нашлись общие иркутские знакомые, по ходу разговора мы прониклись взаимной симпатией друг к другу – кроме вертолёта, соперничать нам было не в чем, – и он любезно устроил меня на ночлег. Расстались утром как добрые приятели. Вот и сейчас, когда я вошёл, Антон вынул изо рта трубку, делавшую его похожим на артиста Александра Ширвиндта (и он об этом, вероятно, знал), и протянул руку:

– Ну что, бродяги, приехали?

– А сами-то вы кто? – поинтересовался я.

– Это точно, – согласился Антон. – Мы даже раньше вас всегда идём. А вы потом, по нашим картам.

– Сочтёмся славою, – миролюбиво сказал я, потому что спорить тут было не о чем. – Как дела с бортами?

– На «двойке» Ситников работает. Петровский скоро на «восьмёрке» прилетит, тут его лесоустроители из Гомеля дожидаются, десятый день сидят. Но Ситникова мы на всю неделю зафрахтовали, так что табачок у нас с вами будет врозь.

– Ничего себе – из Гомеля. Ближе никого не нашли?

– Значит, не нашли. Или не искали.

– А лесоустроители надолго «восьмёрку» займут?

– Не знаю. – Антон, почмокав, пыхнул трубкой. – Сходи к ним, поговори… В последние дни погода что-то шалит, – озабоченно сказал он, поглядев в окно. – По утрам туман стоит, иногда до самого обеда. А днём часто грозы бывают.

По существу, маленький Ми-два нам не был нужен, если только на рекогносцировку слетать. А пока не прибыл Петровский на Ми-восьмом, в диспетчерскую и к белорусам идти смысла нет. Я вернулся к нашим палаткам, и остаток дня мы с Колей валяли дурака – слушали музыку и «Голос Америки» по транзистору, что-то варили на костре, ели и спали. В назначенное время я включил рацию, поговорил с нашей радисткой Надеждой Фёдоровной, передал привет Кириллу. Вечером мы сходили вниз – посмотреть, что за посёлок. Ну, бамовская архитектура везде одинакова: длинные щитовые дома, брусовые избушки, вагончики, магазины из железных арочных конструкций. Редко какие здания оригинальными бывают – вокзалы, например, или дома культуры. Прошвырнулись по улицам без особого интереса. Хотели на восточный портал тоннеля посмотреть, да идти далеко было. И мы возвратились в лагерь.

Естественно предположить, что воды, из которых образуется хрусталь, – самые тяжёлые. Но на деле это происходит, наоборот, с самыми лёгкими и тонкими: из-за их тонкости они легче всего замерзают на холоде. А о происхождении такого камня свидетельствует само имя, данное ему греками: «кристаллом» они зовут равно и этот прозрачный камень, и лёд, из которого, по их мнению, этот камень получается.

Часов в девять, едва рассеялся утренний туман, припорхал, как воробышек, «кукурузник» Ан-два, который привёз Лёню с Тоней, Романенко с Егоровым и двоих новых рабочих. Молодые – это было хорошо, но с геологией они раньше дел не имели, что было несколько хуже.

– Других не нашёл, – вздохнул Бессонов, виновато глядя на меня карими глазами на бледном овальном лице и немного картаво, как обычно, произнося «р».

– Ладно, какие уж есть, – утешил я его.

Юру Наумова, здоровенного блондинистого парнягу ростом под два метра Коля Колечкин сразу стал звать Крохой. А его дружок Толик Загузин с рыжеватыми кудряшками над белым лбом был отнюдь не атлет, и я сказал, что ему вообще-то предстоит не экскурсия по парку культуры и отдыха, а каторжный труд на канавах. Он как-то смешно махнул рукой и беспечно произнёс:

– Ничо, выдюжу.

Я кратко рассказал Лёне обстановку с вертолётами. Только мы успели допить чай, как пришёл Антон Вергун с неизменной трубкой.

– У меня сегодня полётов не будет, – сказал он мне, – начальство из Иркутска жду. Лесоустроителям «двойка» тоже не нужна. А у Ситникова других заказчиков пока нет. Полетишь?

– А как с погодой?

– Прогноз хороший, я узнавал.

Такой шанс терять было нельзя. Можно слетать и заранее подобрать площадку для высадки. Только надо было подключить к этому делу Бессонова, чтобы он не выглядел здесь посторонним. Ну и пролетарии должны видеть, что начальник сам распоряжается. И я, для начала представив его Антону – такое знакомство может Лёне пригодиться, – предложил:

– Давай, я полечу, место под лагерь выберу? А то будем потом на «восьмёрке» зря круги нарезать.

Лёня подумал и согласился:

– Лети.

Подумал ещё и добавил:

– Заодно можно груз какой-нибудь захватить, который не промокнет и звери не растащат – ломы там, лопаты, кайла, вёдра…

– Печки с трубами, – подсказал Коля, накладывая в миску для Мухи оставшиеся от завтрака макароны.

Я порадовался, что молодёжь мозгами шевелит, инициативу проявляет. Ничего, со временем будет из Лёни толк. Да и Коля в прошлом году показал себя довольно башковитым. Ему бы подучиться – и в люди выйдет.

Я взял полевую сумку с картой-пятидесяткой и скорым шагом отправился в диспетчерскую. У вертолётчиков карты мелкомасштабные, по ним хорошо на дальние расстояния летать, а когда прибудешь в нужный район, удобнее по нашей карте ориентироваться. Место для лагеря мы выбрали заранее – на берегу небольшого озера, которое располагалось в километре от Жерго. Отсюда был самый короткий путь на эту жилу с хрустальными погребами.

С Ситниковым мы в прошлом году раза три летали, и он всегда садился именно там, где нам было надо. Бывали пилоты, которым или деревья мешали, или площадка была не горизонтальная, а с небольшим уклоном, или другое что-нибудь не нравилось. А Виталий имел все допуски, и ему ничего не мешало, даже если приходилось немного повисеть при посадке на склоне, опираясь на одно колесо, пока мы с грузом управимся. Надёжный парень был Виталий Ситников.

В диспетчерской я быстро оформил заявку. Рабочие загрузили в вертолёт притащенное из лагеря железо, Ситников крикнул на всякий случай: «От винтей!» – и запустил двигатели. Взлетев, мы сделали вираж над посёлком и пошли на юго-восток.

Сколько я летаю над Сибирью, а всё не привыкну к её величавой красоте. Вот прямо под нами – тёмно-зелёная тайга с глубокими падями, в которых стеклянно поблёскивают речки, а переводишь взгляд медленно вдаль – она незаметно становится синей, и чем дальше, тем светлее синева. И не ровным ковром расстилается, а волнами, покрывая хребты и долины, отчего становится похожей на штормящий океан. А посреди этого океана островами возвышаются гольцовые хребты, у подножья которых тайга плещется прибоем, и вверх долетают только редкие брызги… Столько пространства вокруг, такой простор, что летишь, летишь, а кажется, висишь в одной точке. И всё это пространство предки наши прошли до самого Тихого океана по земле, пешком да на лошадях, или по рекам сплавлялись – бывало, что и против течения, через шиверы и пороги. Без компасов и карт, без проводников, ориентируясь по солнцу, воюя по пути с полудикими племенами. А мы теперь беззаботно рассекаем здесь по небу, в минуту пролетая путь, на который они раньше тратили часы, а то и дни…

А Силянъ же есть пристанище Индъйскаго моря немало, а в немъ лежит баба Адамъ на горе на высоцъ. Да около еъ родится камение драгое, да червьцы, да фатисы, да бабугури, да бинчаи, да хрусталь, да сумбада.

И по сем прошении, на утреннем славословии, творящу ми поклоны за каноны, и абие нападе на мя сон необычен, и видех яко отверст покров темницы и с небес летящ над мя яко клуб некий светел зело и чист, яко хрусталь с солнцем смешен. И от сего разумех аз, яко помощи ми хощет Господь своею благодатию к тому делу.

Да от Екатеринбурха ж верстах в 20 имеетца гора вся хрустальна, видом по натуре якобы молочна, ис которой каменье полированы, и в нем являетца при сонце красное, лазоревое, белое и желтое сияние.

Скоро мы перелетели неширокий Муяканский хребет. За ним прямо по курсу появились клубы сизого дыма – горела тайга, и острозубая, в снежных пятнах, стена лежащего впереди Южно-Муйского хребта иногда совсем скрывалась из виду. Летом всегда тайга горит, это результат нашего «завоевания природы», потому что чаще всего зажигают её по неосторожности сами завоеватели. Вернёмся – надо будет сообщить в авиалесоохрану… Ситников поминутно заглядывал в свой планшет, затем отдал его мне, чтобы я вёл маршрут. Сквозь дымное колышущееся покрывало с трудом опознавались речки и вершины, а однажды нам пришлось вернуться немного назад – я потерял ориентиры и не мог определиться, где мы летим. За хребет мы прорвались, нашли то самое озеро, но снижаться для выбора места под лагерь Ситников не стал, показав мне на чёрно-синюю тучу, внезапно заслонившую всё небо на юге:

– Летим обратно, а то гроза накроет – не выберемся.

Я стал возражать, ведь с таким трудом сюда просочились, и что же – всё зря? А Виталий так посмотрел на меня, что пришлось замолкнуть. Если Ситников не рискует связываться с этой тучей, значит, дело серьёзное. И точно: вскоре после нашего возвращения налетела такая гроза, какие я редко видел. Молнии полыхали по нескольку штук сразу, тут же взрывался гром, рокоча почти непрерывно, и ливень бил струями с такой силой, что лужи пузырились, словно кипяток, а сквозь брезент наших палаток сыпалась мельчайшая морось. Хорошо, что мы с Колечкиным надёжно их укрепили, под порывами ветра они парусили, но держались. А дождь, немного утихнув, лил до позднего вечера, и я оценил, насколько прав был Виталий: сидели бы мы с ним сейчас на какой-нибудь поляне в кабине вертолёта, голодные и злые, в темноте, и готовились к неудобной ночёвке. И у него были бы потом неприятности из-за того, что вовремя не вернулся на аэродром. Плохо только, что всё железо мы привезли обратно.

Хрусталь камень, когда будет положен против солнца, тогда огонь из себя испускает, и порох пищальный и иные вещи зажигает, а как кто его согреет, то никак ничего не зажжёт.

Тот же камень кто жаждущий во устах держит, то жажду ему уймёт.

Тот же камень растёрт и смешан с мёдом пресным, то мамкам молоко множится.

Тот же камень кому на шее поцеплен, тот сон лишний отгонит.

После глухой, беззвёздной ночи взошло ярко-голубое утро, не замутнённое никакими облаками. Когда мы завтракали, прилетел Петровский на «восьмёрке». Отставив миску с кашей в сторону, я потащил к вертолёту за собой Лёню. Володя Петровский не раз возил всю нашу партию по разным отдалённым точкам, и я надеялся, что он по старой дружбе выкроит время и закинет нас на Жерго. Но командир, ожидая, пока погрузятся лесоустроители, улыбался и вежливо отказывался.

– Не могу, мужики, не могу. Сейчас этих леших отвезу, потом на тоннельщиков буду работать… А вы с Виталиком полетайте.

– Да ему два дня надо, чтобы наш бутор перевезти. А ты бы всё сразу забрал, – упрашивал я его.

– Нет, не получится. Стройка века – такое дело, сами понимаете.

Ну конечно, если геологам надо куда-то лететь, всегда находятся те, кто имеет перед нами преимущество. То лесники, то пожарники, то медики, то вот бамовцы. Минут пять мы пробовали уломать пилота, пока он не перестал улыбаться. Нет, злить вертолётчиков никак нельзя. Пришлось смириться.

Мы вернулись к себе и стали думать, что предпринять. Если задействовать Ми-два, пока топографов терзает прибывшее вчера начальство, весь груз и людей завезти мы не успеем – не сегодня, так завтра Антон Ситникова заберёт. А сидеть и ждать, когда освободится Петровский, тоже не резон. Время уходит, а нам, чтобы успеть забегать всю нашу площадь, терять его нельзя.

Лёжа в палатке на спальнике, я прикидывал разные варианты. И напряжённый мозговой штурм материализовался у меня в одну идею.

– Давай сделаем так.

Лёня повернул голову.

– Мы с Колей сегодня залетаем на «двойке». Берём с собой палатку, немного продуктов и всё, что нужно для работы. Ставим лагерь и начинаем маршруты. А вы ждите Петровского – не навечно же его тоннельщики припахали. Или вдруг у него окно появится между полётами.

– А если не появится?

– Тогда Ситникова берите. Через неделю Вергун его освободит.

Лёня колебался. Груз ответственности, который он впервые начал ощущать, давил на него, это было ясно. Пусть он и моложе, и техник по образованию, все решения о действиях отряда надо принимать именно ему. Меня, кстати, вовсе не угнетало, что формально я его подчинённый. Начальник отряда – должность такая… техническая, что ли, а за результаты поисков в первую очередь отвечаю я. И вся самая интересная работа – намечать маршруты, заполнять каталоги находок, составлять карты – это моя компетенция.

– У нас всего одна рация, – сказал наконец Лёня. – Как её делить?

Я видел, что ему очень не хотелось оставаться без связи в незнакомом посёлке. Вдруг что-то пойдёт не так, тогда можно будет посоветоваться с базой. Но и отправлять людей в тайгу без рации Лёня не имел права. Случись что с нами, ему намотают по полной.

– Лёня, – сказал я. – Послушай старика. Рацию надо оставить здесь. Где начальник, там и связь. Только не надо сообщать в Нижний, что отряд разделился. Если и с Ситниковым не получится, пускай они там сами помозгуют, как вас быстрее завезти. Или попробуют договориться с тоннельщиками. А мы возьмём продуктов с запасом. Оружие и фальшфейеры[12] у нас есть. До вашего прилёта продержимся. И главное – работать начнём.

– Так-то да, – пробормотал Лёня. – И всё-таки…

– Ну чего ты переживаешь? – нажимал я. – Нас же двое. А с собакой – трое. Ничего с нами не случится, не первый раз замужем.

Бессонов всё колебался, и я начал не шутя злиться. С этой техникой безопасности совсем свихнулись все! Если бы Ермак со своей ватагой ждал, когда радио изобретут, не было бы здесь до сих пор ни БАМа, ни аэродрома, одни медведи бродили бы. Ну, бывают у нас несчастные случаи, так они и в городе бывают, там даже опаснее: под машину можно попасть, под трамвай, или с балкона на тебя что-нибудь упадёт, или током шибанёт… Но никто не запрещает из-за этого жить в городах.

– Можно и так представить дело, – продолжал уговаривать я Лёню, – что мы хотели всю заброску на Ми-два сделать. Будто слетали один рейс, и аэропорт из-за погоды закрылся. А с погодой не поспоришь. Да она может и в самом деле испортиться. Тогда железно оправдаешься.

На этот довод начальник клюнул.

– А что, – воскликнул он, – в самом деле! Сколько раз бывало. Я на практике однажды…

– Ну вот и правильно, – не дослушав, сказал я. – Сходи к Ситникову, а мы пока шмотки да продукты соберём.

Хрустальный шар, известный под названием «Курахморский кристалл», поскольку он хранится в местечке под этим названием, принадлежащем маркизу Уотерфорду, долго пользовался и до сих пор пользуется репутацией шара, обладающего магическими свойствами. Он сделан из горного хрусталя, и ходят легенды, что один из Ле Персов привёз его из Святой земли, где ему его подарил великий крестоносец Годфруа де Бульон (1058–1100). Шар немного больше апельсина и опоясан серебряным кольцом. Главное и необыкновенно ценное свойство этого кристалла – это свойство излечивать скот от любого недуга, которому он подвержен. Применение его с этой целью имеет свои особенности: животное не соприкасается с шаром, а его просто поливают водой, в которой лежал шар.

Хрустальные черепа подверглись серьёзному вниманию со стороны учёных, но они также возбудили воображение и обывателей, поскольку кажутся такими мистическими. Теорий об их происхождении имеется великое множество. Некоторые считают их ручными работами ацтеков или майя, а ещё они являются постоянными темами дискуссий на оккультных сайтах. Другие настаивают на том, что они были сделаны на затонувшем континенте или даже в далёкой галактике.

Вчерашний дождь совершенно погасил пожары, ни дымка вокруг не было видно. Виталий снизился над озером и облетел его кругом. По форме оно было как сплющенный овал, метров двести в длину и около пятидесяти – в ширину, с крутыми берегами в глыбовых осыпях, поросших кое-где кедровым стлаником. И лишь западный берег, где из озера вытекал ручей, сбегавший по каменистому склону в Жерго, был почти ровным, но здесь прямо к воде подходил край тайги. Ситников всё же присмотрел место для посадки, заходить на которую нужно было со стороны озера, однако, полетав туда-сюда над водной гладью, сообщил:

– Ветер прямо в хвост, сесть не получится.

– Давай как-нибудь, а? – взмолился я, хотя знал, что напрасно: раз Виталий так сказал, то действительно нельзя.

– А вдруг на деревья порывом швырнёт? – возразил он с подчёркнутым превосходством профессионала над недогадливым пассажиром. – А задом наперёд садиться не умею.

– И что нам делать? – спросил я.

Вертолёт поднялся над озером, развернулся и прошёл над руслом Жерго.

– Я могу высадить вас на этой косе, – показал Ситников. – От неё до озера всего километр.

Ну да, «всего», только из долины речки к озеру надо будет каждый раз подниматься по крутому склону метров на двести. Но не лететь же обратно. Ждать, когда ветер переменится, Ситников не будет, ему назад надо. И переменится ли он вообще?.. Придётся здесь садиться. А перебазируемся к озеру потом.

– Ладно, давай на косе, – согласился я.

Вертолёт со всем комфортом сел на широкий галечный остров посреди русла, который был отделён от левого берега речки узкой мелкой протокой. Виталий заглушил двигатели, чтобы мы без спешки разгрузились, а сам пошёл к воде.

– Рыбалка тут у вас будет классная, – сказал он, вернувшись. – Харюза́ так и шастают. А в озере рыбы точно нет.

Ещё бы, в этой речке, куда не дошагала цивилизация, рыбы должно быть много. Да она нескоро и дошагает, между БАМом и нами – два хребта и десятки километров тайги. В прошлом сезоне рыбалки у нас, считай, не было, потому что лагеря приходилось устраивать или на небольших ручьях, или на высокогорных озёрах, где рыба не водилась. Я-то рыбалкой не болею, а вот парни, после неоднократных попыток вытаскивая из воды пустые крючки, страдали как от неутолённой рыбацкой страсти, так и от того, что приходится весь сезон питаться тушёнкой и паштетами. Ничего, в этом году отведут они душу…

Тогда, может быть, поставить лагерь на берегу Жерго? Он здесь ровный, заросший лесом, дров будет достаточно. Над водой возвышается метра на два, если речка поднимется от дождей, нас не затопит. И вертолётам садиться на косе удобно, с любой стороны заходить можно. А горняков мы на озере поселим, им оттуда ближе на жилу ходить…

Решено, так и сделаем. Пожалуй, всё ещё неплохо складывается.

Мы разгрузили вертолёт, и я попросил Виталия, чтобы он показал Бессонову на карте место, где мы обосновались. Ситников кивнул и уселся в кабину.

– Площадку обозначьте камнями. И флаг поставьте. Ну, сами знаете, – сказал он и улетел.

За час мы перетаскали всё, что привезли, через протоку на берег и начали оборудовать лагерь. Палатку-шестиместку поставили пока на временный каркас – простую рамку из двух стоек и перекладины, чтобы на ночь крыша была. Установили в ней железную печку и нарубили лапника себе на подстилку. Расчистили место под костёр, обложили его камнями, смастерили таган. Провозились до вечера. Темнело медленно – стояли самые длинные дни. Солнце, опускаясь за зубчатые кромки гольцов, поджаривало облака, как яичницу. Ужин варить не хотелось, мы вскипятили на костре чайник и, вскрыв пару банок, разогрели в котелке рисовую кашу с тушёнкой. Подкрепившись, развернули спальники и завалились ночевать.

Потом наступила зима. Повалил снег, стукнули морозы, и иней превратил Ронин лес в хрустальный лес, самый великолепный, какой только можно вообразить.

Ночью я несколько раз просыпался – сильный ветер шумел в кронах деревьев, трепал палатку, отчего жестяная разделка с противным скрежетом елозила по печной трубе, а сама труба посвистывала, как мы, бывало, в детстве свистели гильзой патрона от карабина или от «мелкашки». Уже светало, когда ветер перестал. С тихим поскуливанием в палатку залезла Муха и, повозившись, улеглась возле входа. Я, наконец, крепко заснул, а проснувшись по сигналу «гидробудильника», не мог сразу сообразить, где нахожусь. Почти касаясь лица, надо мной нависало брезентовое полотнище, и вокруг был густой полумрак, словно утро и не наступало. Высунув руку из спальника, я попробовал приподнять брезент – на нём будто песок лежал. Посоображав, я понял: это снег. То-то Муха в палатку забралась. Перекладину рамки мы вырубили из свежей лиственницы, вот она и прогнулась.

Я кое-как выскребся из спальника и выскочил наружу. Над тайгой нависало низкое серое небо, скрывая окружавшие нас горы. Вокруг всё было бело, лишь чернели головёшки потухшего костра и вода в речке имела стальной цвет. Даже стволы лиственниц на берегу наполовину залепило снегом. Я прикинул на глаз толщину покрова – сантиметров двадцать. А ведь сегодня… двадцать шестое июня. Ничего себе лето.

– Вставайте, граф, рассвет уже полощется, – подёргал я Колин спальник. – Будем ёлку ставить или как?

Востроносый и худощавый Коля долго тёр глаза, как детсадовец после тихого часа, потом взглянул на провисшую крышу палатки и спросил:

– Это что, снег выпал?

– Ваша правда, сэр. А лыжи-то мы и не взяли.

– Не зря мне всю ночь кошмары снились, – хрипло пробурчал он. – То гонялся за мной кто-то с дубиной, то на костре меня поджаривали. А под конец в проруби хотели утопить, да не успели…

Я достал фотоаппарат и сделал несколько кадров. Такой могучий летний снегопад, наверное, из-за того, что высота здесь над уровнем моря – тысяча двести метров. Прилично. Сгрёб с палатки сырой, тяжёлый снег, разжёг костёр и повесил над огнём ведро с водой. Вчера мы запланировали сбегать с утра в маршрут на ближнюю горку – не терпелось посмотреть на местные породы и вообще оценить обстановку, а теперь всё откладывалось. Ну что ж, сегодня займёмся лагерем.

Мы позавтракали и стали благоустраиваться. Сначала надо было капитально, на крепкое основание, поставить палатку, в ней до осени жить придётся. Для этого мы спилили несколько не слишком толстых лиственниц и собрали один венец прямоугольного сруба. Из лиственничных жердей настелили сплошные нары во всю его ширину, потом сколотили каркас – стойки, перекладины, стропила – и надели на него палатку. Такая конструкция выдержит любой ветер, и снегом её не придавит. Покончив с этим, выложили на косе булыжниками контур вертолётной площадки и поставили недалеко от неё высокий шест с белым флагом, чтобы лётчики видели, куда ветер дует. В завершение трудов выкопали яму для мусора и натаскали из лесу сухих сучьев на дрова.

Ближе к вечеру Коля предложил пройтись по речке – порыбачить. Снег к этому времени почти весь сошёл и остался лежать лишь на склонах гор, обрамлявших долину. Я рыбацкие снасти с собой в поле не беру, но у Коли нашлось для меня всё. Мы срезали удилища, привязали к ним лески с крючками и пошли вниз по течению, забрасывая удочки и на ямах, и на перекатах. Рыба не клевала. Коля несколько раз менял мушки – у него были всякие, разных цветов, – не помогало.

– Погода неподходящая, – посетовал Колечкин. – Он должен сейчас хорошо брать, после нереста.

– Хариус?

– Ну да. А может, и ленок здесь есть.

Пройдя дальше, мы увидели на берегу небольшое зимовье из толстых брёвен. Дверь была подпёрта снаружи поленом. Недалеко от зимовья стояла собачья будка.

– Надо же, охотники и сюда добрались, – удивился Коля.

Мы открыли дверь. Нары, печка, вдоль стен полочки прибиты. С потолка, чтобы не добрались мыши, свисал небольшой мешок, в котором были соль, мука, крупа, сухари – остатки от зимовки. На столике застыл растёкшийся парафин догоревшей свечи с чёрной занозой фитиля.

– Интересно, сколько за сезон соболей можно добыть? – спросил Коля. – Я бы не отказался попробовать. Видать, выгодное дело, раз охотники в такую даль на всю зиму забираются.

– Так ещё уметь надо, – возразил я.

– Что там трудного? Расставил капканы, а потом ходи да проверяй.

Я не стал с ним спорить, потому что из рассказов знакомого охотника знал, что всё намного сложнее. По легкомысленному заблуждению молодости Коля считал, что жизнь – штука простая, а человек – хозяин своей судьбы. В его годы я думал так же.

Мы вышли из избушки, и Коля сказал:

– Я по тому берегу пройдусь. А ты здесь продолжай.

Почему-то у нас в партии почти все, не только ровесники, общались между собой на «ты». Даже юнцы и девицы, недавно вылупившиеся из студенческой скорлупы, будто не замечали разницы в возрасте в десять – двенадцать лет и обращались к старшим по имени, как к своим одногодкам, или обходились одним отчеством, что тоже звучало не слишком уважительно. На «вы» они называли лишь тех, кто был на подходе к пенсии. Это царапало моё самолюбие, я полагал, что мои благородные седины требовали почитания. А Кирилл воспринимал такое обращение к себе легко, ничуть не оскорбляясь, словно при этом сбрасывал с плеч несколько лет, и с моей стороны было бы глупо приказывать молодшим соблюдать в отношениях со мной правила светского этикета. Но сам я и Лаврухина, и Круглова, и того же Перегудова всегда называл по имени-отчеству.

Не успел Коля отойти от меня, как при первом же моём забросе мушка ушла под воду. Я дёрнул и, к своему удивлению, вытащил рыбину.

– Ух ты, – закричал Коля, обернувшись, – неплохой харюзок! Грамм на триста.

Он посмотрел, на какую мушку клюнула рыба.

– На чёрно-белую берёт, – сказал он, – понятно. У меня таких несколько штук.

Поменяв поводок, Коля перешёл на правый берег. А я, вдохновлённый успехом, двинулся по своему, левому, на каждой быстрине бросая мушку. Скоро обрывистый берег кончился, открылась широкая низкая пойма. Поклёвок больше не было. Азарт мой понемногу сдулся, и я решил возвращаться назад. Покричал Колечкина – ответа не дождался, вода шумела на перекатах и съедала все звуки. Где-то недалеко от речки громко залаяла Муха, и я пошёл на лай: белку она, что ли, загнала? И тут за кустами справа от меня что-то шумно плеснуло.

Я обошёл кусты. Передо мной было небольшое озерцо, примерно три на шесть метров. Заглянув в него, я обнаружил, что оно довольно глубокое, метр с лишним. И в его прозрачной глубине, лениво шевеля хвостами, стояли рядышком – раз, два, три, четыре… – восемь хариусов, почти таких же крупных, как и мой первый. Как они сюда попали? Покумекав, я решил, что, вероятно, во время весеннего половодья, когда быстро таяли снега, Жерго разлилась по пойме и заполнила ямку, а когда вода начала спадать, рыба зазевалась и осталась в западне. Ну и хорошо, попробуем её выловить оттуда.

Я подумал, что раз вода в озерце стоячая, надо мушку поводить туда-сюда, чтобы хариус принял её за живое насекомое. Авось и клюнет. И я начал свой опыт. Таскал мушку с минуту по воде – и вдруг одна из рыб стремительно ринулась вверх. Я успел её подсечь и вытащил на берег. Проделал то же самое ещё раз – и снова получилось. Таким макаром я выловил по одной всех восьмерых, как из аквариума, и нанизал их на кукан из ивового прута.

Со стороны речки послышался Колин голос – не видя меня возле русла, он стал кричать. Я вышел к нему и показал свой улов.

– Да, – завистливо сказал Колечкин, – правду говорят: новичкам всегда везёт.

– А у тебя как?

– Двух небольших поймал… Надо здесь такие же ямки поискать. Может, и в них рыба есть.

Удалившись от русла, мы нашли в пойме несколько заполненных водой впадин, причём одна была приличных размеров, метров тридцать в длину и глубиной метра два. В ней у самого дна дремал большой косяк хариусов. Мы попробовали подразнить их мушками, и забавно было наблюдать, как кто-то из них не выдерживал соблазна и устремлялся к наживке, чтобы тут же со свистом вылететь на траву. Надёргав штук двадцать, мы решили, что на первый раз хватит, и вернулись в лагерь, где сразу начали потрошить и солить рыбу. Не рассчитывая на такую удачную рыбалку, соли мы с собой в десант взяли немного, лишь на супы и каши. Пришлось сходить на зимовье и позаимствовать там.

Вечером я сварил уху по своему рецепту, макнув на несколько секунд в почти готовое блюдо тлеющее полено из костра. Хорошо было бы добавить в юшку грамм пятьдесят водки для пикантности вкуса, да где ж её взять. И всё равно получилось весьма недурственно. Выхлебав вторую миску и откидываясь от стола, Коля сказал:

– А-а-брикос.

Так он обычно маскировал свою отрыжку.

– Это вместо «спасибо»? – осведомился я.

– Нет, это прелюдия… Спа-си-бо! – приставив ладонь ко рту, крикнул он в мою сторону.

Я счёл такое шутовство неуважением к себе, но, читая ему мораль на эту тему, я бы выглядел смешно, а Коля ухватился бы за возможность обвинить меня в непонимании тонкого юмора. Да уж, юмор у них до того тонкий, что не сразу заметишь. Например, такой:

«Летят по небу медведи. Вдруг один из них спрашивает:

– Братцы, куда же мы летим? Ведь сегодня пятница».

Всё, можно смеяться. И ведь ржут до упаду!

Мне оставалось только мысленно сокрушаться: «Эх ты, зелень пузатая!»

– Посуду помой, – сказал я. – Это тебе финальный аккорд.

– Облизательно, – отозвался Колечкин.

Полевая жизнь понемногу налаживалась.

Двенадцать шаров из синего хрусталя окаймляли залу; их поддерживали чудовища, похожие на тигров, пучеглазые, как улитки; подобрав под себя короткие лапы, чудовища смотрели в глубь зала, туда, где на колеснице из слоновой кости сияла верховная Раббет, всеоплодотворяющая, последняя в сонме измышленных божеств.

– Сколько времени? – спросил Коля.

Я достал из штормовки карманные часы, которые недавно стали входить в моду, и сам удивился:

– Всего первый час.

Мы стояли на правом – западном – борту долины Жерго, у границы леса. Выше нас виднелись отдельные деревья и заросли кедрового стланика на склоне, покрытом короткой бледно-зелёной травкой, среди которой белели широкие поляны ягеля, его кустики были похожи на маленькие кочаны цветной капусты. Ходить по ягелю после дождя или снега – большая морока, ноги скользят, как по грязи, даже в резиновых сапогах, которые мы предпочитали любой другой обуви: голеностоп не вихляет, подошвы на камнях не скользят, не то что в кирзачах или, не дай бог, в туристских ботинках-вибрамах. Как-то в молодости я свалял дурака и пошёл радиометристом с начальником партии в маршрут, надев вибрамы, с упованием на их рифлёные подошвы. Мало того, что я раз пятнадцать падал – и на траве, и на камнях, чуть не расколошматив прибор, так ещё ноги в щиколотках потом два дня болели. В резинках, конечно, в тёплый день жарковато, и ноги преют, зато твёрдо стоишь на ногах. Вот только по сырому ягелю в подъём идти всё же трудно.

Да, довольно быстро мы сюда забрались, хотя из лагеря казалось, что нам топать и топать. По карте от палатки до оси хребта шесть километров – сначала по тайге, потом по безлесному склону, и с подъёмом почти на километр. Я подумал и решил сначала сходить в дальние маршруты, а то, что под боком, мы всегда успеем посмотреть. На жилу с хрусталём надо идти сразу с горняками, чтобы задать им канавы. А пока они не прилетели, будем резвиться здесь. Ну вот и порезвились сегодня – как-то незаметно прошли уже около пяти километров. Ничего интересного не попадалось – унылая монотонная толща фельзитов с редкими небольшими массивами гранитов. Кварцевых жил, в которых могли бы вырасти кристаллы горного хрусталя, не было совсем.

День стоял пасмурный, по небу мотались косматые облака. Поднявшись выше, мы вышли к снежной кромке. Здесь было совсем холодно, пришлось поглубже нырнуть в вязаные шапки. Снежный покров не был сплошным, по обломкам пород на склоне можно было понять, что за толщи лежат под ногами. Встречались и скальные выходы в виде небольших останцов. Детальную карту нашей площади составлять так и так придётся, и я через каждые двести-триста метров колотил молотком по обнажениям и глыбам, описывал точки наблюдения и брал образцы пород, опуская их в рюкзак на спине Колечкина, который исполнял роль маршрутного рабочего. Сам я шёл налегке.

Подъём был довольно пологим, не круче пятнадцати градусов, и мы, не очень напрягаясь, поднялись на высоту две двести, на гребень хребта. Он был не обрывистым, а сглаженным, и здесь снег лежал ровным слоем, покрывая всё вокруг. Клочьями налетал туман, вернее, это и были те косматые облака. Мёрзли мочки ушей и пальцы – перчаток у нас не было. Мы прошли по гребню с полкилометра и стали спускаться обратно в долину.

Я не ждал, что в первом же маршруте мы отыщем что-нибудь достойное внимания. До нас тут несколько раз геологи проходили – и с обзорными маршрутами, и с двухсоттысячной съёмкой, и с пятидесятитысячной. Не то чтобы мы шли прямо по их следам, просто территория в целом была исхожена достаточно плотно. И здесь, на открытом месте, где в хорошую погоду далеко видно по сторонам, вряд ли бы кто-то пропустил крупную жилу. А ниже, в лесу, всё покрыто травой и мхом. Разумеется, была небольшая вероятность того, что нам попадётся никем не замеченная жила, но сегодня мы не видели ни кристаллов, ни обломков кварца. И мой пессимизм относительно положительного результата нашей работы подтверждался. При всём при том эти триста квадратных километров нам всё равно придётся захаживать. Весёлые дела, нечего сказать.

Прошли и раннекаменный, и позднекаменный, и бронзовый века. И через многие годы наступил он – хрустальный век. Молодые дамы хрустального века сначала убеждали молодых кавалеров с длинными, вьющимися усами сделать им предложение, а после венчания ещё несколько месяцев сидели и писали письма с благодарностями за сыпавшиеся на молодожёнов дождём хрустальные подарки: чаши для пунша, чаши для мытья рук, изящные стаканы, бокалы для вина, мороженицы, конфетницы, графины и пепельницы.

Вернувшись в лагерь, мы затопили печку в палатке и отогрелись. Потом я принялся кашеварить, а Коля стал колоть напиленные вчера дрова.

– На рыбалку пойдёшь? – спросил я. – Или устал?

– Не тянет что-то. Замёрз я сегодня, как бы не простыть. Пойду в тепле полежу.

– Аспирину выпей, – посоветовал я, шуруя в ведре поварёшкой, – болеть нам никак нельзя. Врачи далеко, связи нет.

– Ладно.

Он занёс в палатку охапку дров, подкинул в печку и притих – наверное, задремал. Где-то через полчаса я попробовал варево – картофельный суп с тушёнкой и разными приправами, моё коронное блюдо, – посчитал, что получилось вкусно, и пошёл звать Колечкина отобедать. Печка раскочегарилась так, что пламя гудело и языками вырывалось из трубы. Я зашёл в палатку. Бока печки накалились докрасна, и кора полена, лежавшего недалеко от неё, тлела и дымилась.

– Тебе слава Джордано Бруно покоя не даёт? – растолкал я его. – Не сгоришь, так в дыму задохнёшься.

Он, потягиваясь, сел на нарах.

– Вроде немного и подкинул.

– «Немного!» А если бы я отошёл куда-нибудь? Сам бы ты, может, и выскочил. А всё добро наше могло сгореть.

Ну, нет у них пока чувства опасности, не привыкли к осмотрительности. Я и сам был таким. Однажды по молодой дури поджёг весной пятачок сухой травы на поисковом участке, где мы документировали канавы. Думал, отгорит и погаснет. А ветер перекинул огонь на открытый склон, и ярко-рыжая волна широким фронтом покатилась вверх, к лесу. Хорошо, что путь ей преградила дорожная колея, которую проложил наш вездеход. И я, не успев испугаться содеянному, всего-навсего получил лёгкий втык от начальника отряда Яцко.

А поздней осенью случился пожар в лагере. Мы тогда работали на поисках молибдена в Забайкалье, наши палатки стояли в пади Засаранка. Так она и подписана была на карте, а имечко своё получила, очевидно, от названия цветка «саранка» – много их там краснело везде на склонах. Но мы, ясное дело, именовали её чуть покороче – и она нам отомстила…

Стоял конец октября, выпал первый снежок, темнело рано. Вечером в сумерках геологи сели в одной из палаток за своё обычное развлечение – играть в покер, не классический, а другой, у него много названий: детский, расписной, студенческий. Проигранные каждым очки суммировались и переводились в деньги, на которые мы покупали в лежащем поблизости рудничном посёлке бутылочки чего-нибудь болгарского – «Поморие», «Слънчев бряг», «Плиска», – похожие формой на сказочные сосуды с сидящими в них джиннами. (Не в одной ли из них сидел собрат Хоттабыча, который, незаметно выпущенный нами на волю, хотел в благодарность обогреть нас в заснеженной тайге, да переусердствовал?). Позже пришёл начальник партии Шмаров, подключился к игре. Тарахтел бензиновый движок, вырабатывая электричество, в палатках топились печки, между партиями мы пили чай с вареньем, которое сами сварили из жимолости, – она здесь была сладкой, без горечи. Тепло и уютно, как на зимнем курорте. Вдруг лампочка резко снизила накал и через несколько секунд совсем потухла. Было слышно, что движок работает. Шмаров сказал мне:

– Возьми фонарик, Саша, пойдём посмотрим. Наверно, контакты надо почистить…

Он откинул створку входа – и стремительно побежал куда-то. Я выглянул ему вслед – там, где стояла его палатка, плясало высокое пламя, задевая нависающие берёзовые ветки.

– Палатка горит! – обернувшись, крикнул я и помчался к пожару. Шмаров горстями хватал снег и бросал на огонь, я стал помогать. Подоспели остальные, кто-то догадался сбегать на кухню и принести вёдра, мы начали таскать воду из ручья и выплёскивать её на пышущий жаром огромный костёр. И вдруг раздался неравномерный треск выстрелов. Мы бросились на снег, прячась за деревья.

– Патроны рвутся! – закричал Шмаров.

Одна из пуль прожужжала мимо берёзы, под которой лежали я и старший геолог Запольских. Переждав стрельбу, мы подошли к палатке. Вода и снег сделали своё дело, и пламя постепенно угасло, сожрав или испортив почти всё, что могло гореть. Шмаров, обжигая пальцы, вытащил из пепелища радиостанцию «Алмаз» – к общему удивлению, она, закопчённая, будто картофелина из костра, нормально включилась. Хорошо, что карты, деньги и документы лежали в железном ящике-сейфе – остались целы, лишь немного потемнели по краям. Там же был и револьвер, а патроны к нему почему-то находились в фанерном вьючном ящике, который пылал за милую душу.

Утром мы осмотрели пожарище. Всё было, как сейчас у Колечкина: Шмаров не обратил внимания, что дрова лежат близко к печке, подкинул немного и пошёл к нам, а поленья от жара занялись. Если бы провода в палатке не перегорели, мы и не ворохнулись бы, треск пожара заглушался шумом работающего движка. В общем, повезло, что сгорели в основном тряпки, ну и под пули никто не попал. С тех пор я больше, чем медведей, опасался пожара в лагере.

У меня был хрустальный шар, в котором находился целиком колос одного индийского ароматического растения; и вот несколько усиков его обломалось, рассыпавшись в полости шара вокруг колоса; и на нём появились другие, подобные им, внутри которых были маленькие зелёные листочки, сохранявшие свой зелёный цвет, подобно тому как сохранялся бурый цвет самого колоса. Известно, что подобные вещи могут попасть внутрь хрусталя только тогда, когда он находится в жидком состоянии, и в случае, если он нежнее чистой воды; иначе же они не могли бы в него погрузиться, так как по природе своей обычно плавают на поверхности воды, будучи более лёгкими; или этот жидкий хрусталь должен быть в виде несущегося потока, который захватил бы их и нёс, тогда затвердевание их внутри хрусталя происходило бы быстро. Однако Аллах лучше знает, как происходит то, чего мы не знаем.

Совершенно пустой западный борт долины подвигнул меня назавтра сходить на ближний, восточный, борт. Мы прошли почти километр по ровной залесённой пойме и за два часа поднялись в гольцовую часть. Здесь оказалось веселее, кроме фельзитов встречались сланцы, граниты, а главное – глыбы и обломки кварца. Нашли мы и коренные кварцевые жилы. Пустот с кристаллами в них видно не было, но поблизости вполне могли залегать и жилы с хрусталём. Мы сделали большой круг по восточным склонам, и хотя жил больше не встретили, вернулись в лагерь немного приободрённые.

Шёл пятый день нашего автономного жития на берегу Жерго, а вертолёта из Северомуйска всё не было. Быт понемногу устроился, и в свободное время мы с Колей продолжали наводить уют в лагере. Мне, привыкшему на разведке целыми вечерами возиться с составлением планов и разрезов по месторождению, заполнением журналов и каталогов и заниматься прочей бумажной работой, казалось скучным, как и в прошлом году, что вот пришёл из маршрута – и можешь ничего не делать. И я придумывал, что ещё можно совершить полезного. Мы поставили такое же, с каркасом, основание под палатку для Тони, чтобы потом не возиться с её установкой; из жердей соорудили возле кострища обеденный столик и лавочки, а над ними брезентовый навес; лопатой вырезали ступеньки в откосе берега для удобства спуска к речке; сколотили и вкопали над обрывом скамейку со спинкой – будем расслабляться по вечерам, слушая неумолкающий шум воды и наблюдая живописные закаты; заготовили большую поленницу дров – и сухих для кухни, и сырых, чтобы дольше горели, для палаток. Коля каждый раз норовил побыстрее убежать на рыбалку, и я, не считая все эти дела для себя обузой, а находя в них удовольствие, занимался благоустройством по большей части один. Мне даже нравилось играть перед ним роль этакого умудрённого жизнью добродушного дядьки, которому не в тягость брать на себя те обязанности, что обычно в полевых условиях вешаются на салаг, не знающих настоящей геологической жизни, – для их же пользы, для приобретения опыта. Личным примером я надеялся воспитать в нём ответственного преемника.

В прошлом году отрядной кухней у нас заведовала студентка из техникума общественного питания, она даже книгу рецептов с собой брала, а нынче Лаврухин сказал: слишком жирно на ваш небольшой отряд стряпуху нанимать, управляйтесь по очереди. Да и пожалуйста, голодными не останемся. Пока варить еду на костре я всегда брался сам, поручая Колечкину какую-нибудь мелочь: воды принести, картошку почистить, крупу промыть. Он, не отказываясь, помогал, но сам, вопреки моим ожиданиям, ни разу не предложил: давай, теперь я что-нибудь приготовлю. Это перестало мне нравиться, и, посчитав, что примеров мною подано достаточно, вечером за ужином я сказал:

– Кушаешь ты хорошо, просто глаза радуются. А варить-то умеешь?

– Смотря что, – хмыкнул Коля. – Яйца могу варить, и вкрутую, и всмятку. Картошку в мундире, сгущёнку в банках…

– Да ты прямо кулинар. Завтра будешь дежурным по кухне.

– Ладно, что-нибудь соображу.

На ночь я выпил парацетамол, так как чувствовал лёгкий озноб, – где-то на гольцах продуло. Проснулся много позже обычного, около девяти. Досадуя, что Коля до сих пор возится с завтраком и не будит меня, я торопливо вылез из спальника – и услышал тихое посапывание рядом на нарах. Дежурный по кухне смотрел, судя по всему, интереснейший сон. Добродушие мудрого дядьки из меня моментально испарилось.

– Эй, студент. – Я потыкал кулаком в его спальник. – Хорош ночевать! Где завтрак?

Тело в спальнике зашевелилось, вылезла всклокоченная голова.

– Сколько времени? – невнятно спросила она.

– Много! Мы должны на горе уже быть, а ты только зенки разлепляешь.

Колечкин повозился, поднимаясь на локтях, и спросил:

– А чего это, интересно, ты меня не разбудил?

Он, видимо, хотел, обратив всё в шутку, убедить себя и показать мне, что ничего страшного не случилось – ну проспал, с кем не бывает. Но лучше бы он покорно отправился выполнять свои обязанности, потому что этот его придурковатый вопросик пережёг волосок, на котором висел меч моего копившегося недовольства, и у меня за секунду много чего прокрутилось в уме: и как я каждое утро вставал и готовил завтрак, в то время как он дрыхнул без задних ног; и как лагерь почти без его участия обустраивал; и досада за свою наивную уверенность, что он возьмёт себе в пример мои неутомимые поиски полезной деятельности в лагере; и его панибратское «тыканье» мне – мне, весной прошлого года не где-нибудь, а в Москве, в главке защитившему отчёт по разведке; и невозможность избежать этого… И я сошёл с рельсов:

– Ах ты, скотина козерогая! Живёшь тут, как в пионерском лагере, на всём готовом, всё тебе подай да принеси! Я не нанимался нянькой за тобой ходить! Кормить тебя, будить по утрам, сопли вытирать… А ну, дуй махом на кухню, и чтобы через полчаса завтрак был!

Колечкин ошарашенно вытаращился на меня, потом нахмурился и молча пошёл из палатки. Умылся, развёл костёр, принёс воды, сыпанул чего-то в ведро. У него был такой подавленный вид, что мне стало неловко за свою несдержанную отповедь. Он упорно молчал всё утро и на меня не глядел. Жить и работать вдвоём в такой атмосфере невозможно. Ковыряя пригоревшую кашу, я сказал ему обычным тоном:

– Я думаю, мы сходим сегодня на юго-восточный край. Если ничего не попадётся, маршрутить там пока не будем.

Коля не ответил – всё ещё переживал. Так мы с ним и проходили молча весь день, изредка обмениваясь репликами по ходу маршрута. По возвращении, не говоря ни слова, он приготовил что-то на ужин, и лишь перед сном спросил:

– Завтра тоже варить?

«Дошло наконец», – подумал я. Но пожалел его и немного сдал назад:

– Если проснёшься раньше меня.

Едва мы отошли от лагеря, намереваясь подняться сегодня на один из северо-восточных гольцов, как услышали далёкий рокот вертолёта.

– «Восьмёрка» летит! – крикнул Коля.

– Хорошо, что далеко не успели уйти, – сказал я. – Пойдём встречать.

Мы вернулись к палатке и на всякий случай зажгли костёр, бросив в него охапку лапника – дым намного заметнее, чем флаг, и пилотам легче ориентироваться по ветру. А вертолёт, покружив в той стороне, где озеро, опустился там и минут через десять, не залетая к нам, ушёл обратно.

– Что же, Виталий не сказал Бессонову, где нас высадил? – недоумевал я.

Отправив Колю наверх к озеру узнать, что к чему, я занялся камералкой – дописывал начисто маршруты с черновиков, маркировал и заворачивал в крафт-бумагу образцы, заполнял каталоги. Время шло, а он не возвращался. Туда ходу-то километр-полтора, что могло случиться? Упал и расшибся, на медведя наткнулся? Устав ждать, я пошёл сам. Тропа, ведущая к озеру, петляла серпантином по склону и была глубоко, до камней, выбита подковами – очевидно, когда-то здесь был конный переход через перевал в соседнюю долину, в обход озера. Немного поднявшись по тропе, я услышал голоса. Показался Лёня, за ним и остальные, таща на себе всё, что можно было унести в руках и рюкзаках: палатку, продукты, разное снаряжение и инструмент.

– С приехалом! – сказал я. – А что же это вы всё на себе волокёте? Засиделись в порту и решили форму набрать перед маршрутами?

– Пришлось шерпами стать, – улыбнувшись, отозвалась Тоня, – только они вверх грузы носят, а мы вниз.

Лёня рассказал, что у Петровского с утра было часа два никем не занятого времени, и он согласился сделать рейс на Жерго. На ситниковской площадке у озера для посадки Ми-восьмого было мало места, и вертолёт, зависнув над ней, развернулся и сел одним колесом на прибрежный широкий и плоский камень, а двумя задними – на край берега, чем особенно поразил Лёню. Лететь в долину и садиться у нас Петровский не успевал или просто не захотел (бывают у пилотов такие заскоки, но что делать), да и Лёня, восхищённый его виртуозной посадкой, не стал настаивать, поэтому всё выгрузили на озере. Поставили горнякам палатку, оборудовали лагерь, перебрали вещи и продукты – что сразу сюда принести, что пока оставить, вот и задержались.

– Лаврухин не знает, что мы с Колей уже здесь? – осведомился я. – Меня на связь не приглашал?

– Нет. Один раз Кирилл хотел с тобой поговорить, а я сказал, что ты в посёлок ушёл.

– Ну вот видишь, всё нормально обошлось. Зато мы тут уже километров двадцать пять сделали.

– И как?

– Плохо. Одна надежда на эти погреба.

Канавщики, напившись чаю, вернулись к себе на озеро, а мы обустроили палатку для Тони и вечер провели за столом на берегу, отмечая прилёт, – у Лёни «с собой было». Наш пир украшали шикарные яства и напитки: солёный хариус, уха, бутылка «Русской», свежий хлеб, купленный утром в Северомуйске, черемша, которую мы нарвали в одном из маршрутов. Тоня привезла подобранного в аэропорту беспородного кобелька, он обнюхивался с Мухой и пытался затеять с ней какую-нибудь собачью игру. Колечкину это не нравилось, он отгонял его – видно, считал недостойным женихом, хотя Муха, кажется, ничего не имела против. Коля взял её в питомнике, она была чистокровной лайкой, по каким-то признакам выбракованной. «Пират, место!» – укоряла пёсика Тоня, но он не слушался, и собаки весело носились друг за другом по берегу.

После ужина Тоня ушла к себе, а мы до поздних сумерек сидели у костра, и я развивал перед молодёжью идеи, как нам организовать дальнейшую работу. Решили (вернее, я решил, а Лёня вынужден был согласиться), что будем ходить так: Лёня в паре с Тоней и Пиратом на подхвате, Коля с Мухой, а я – один.

– Нет у нас других вариантов, – говорил я, – если мы хотим успеть всё сделать. Независимо от текущих результатов поисков вся отведённая нам площадь должна быть исследована, при этом надо выполнить весь запланированный километраж маршрутов и все кубометры канав.

Бессонов возражал. Он напомнил, что в самом первом параграфе инструкции по технике безопасности на поисковых работах, по которой перед выездом мы сдавали экзамен главному инженеру Круглову, написано: «Одиночные маршруты запрещаются».

– А мы без радиосвязи здесь почти неделю жили, – парировал я. – Тоже не положено, а результат всё оправдывает – работа делается. У нас же для чего-то пистолеты есть.

Коля меня поддерживал:

– С Мухой я в безопасности, она зверя далеко чует.

– А если ногу вывихнешь или, того хуже, сломаешь?

– Так она у меня учёная, прибежит к вам и ко мне приведёт. На крайний случай я выстрелю, услышите.

Лёня предложил мне:

– Давай тогда ты тоже с собакой будешь ходить, с Пиратом.

– Зачем? Да он со мной и не пойдёт, если к Тоне привык.

– Не положено по одному ходить. Я же за вас за всех отвечаю… – снова начал Лёня. Я перебил:

– Могу дать расписку, что сам отказался ходить в паре.

– И я могу, – сказал Коля.

– Да зачем расписку…

– Кто не работает, тот не ест, а кто не рискует, тот не пьёт – ни шампанского, ни молока, – сказал я. – Соглашайся.

Вдвоём мы его одолели. Только прежде чем следовать этому плану, надо было подняться на жилу и задать горнякам канавы.

Они жили на планете Марс, в доме с хрустальными колоннами, на берегу высохшего моря, и по утрам можно было видеть, как миссис К ест золотые плоды, растущие из хрустальных стен, или наводит чистоту, рассыпая пригоршнями магнитную пыль, которую горячий ветер уносил вместе с сором.

Лезли мы на гору уже больше часа, а она всё не кончалась. Её немного выпуклый крутой склон не позволял увидеть, сколько осталось до вершины. Горняки несли с собой инструмент – ломы, кайла, лопаты, да ещё консервы на обед и пластмассовую канистру с водой – на горе воды нет. Нам с Лёней было легче, у нас только молотки в руках и полевые сумки на боку.

Стоял штиль, сверху жарило солнце, и все мы взмокли, как сталевары у доменных печей. Часто встречались мелкообломочные осыпи. Ступишь по ней шагов пять, а на три шага съезжаешь вниз. Приходилось очень осторожно ставить ноги, чтобы преодолеть такие участки. Кроха и Павел поднимались молча, а Егоров начал роптать: если бы знал, что так попаду, ни за что бы к вам не устроился. Загузин, тяжело дыша, тоже попискивал, но вслух не возмущался – видно, помнил, что его в Северомуйске предупреждали. Сам я молчал – ни к чему разводить на ходу дискуссии. Да и куда они теперь денутся с подводной лодки.

– А мы мимо не проскочили? – затревожился Бессонов.

Я достал карту. Передохнуть всё равно надо.

– Видишь этот скальник напротив? Вот он на карте, на тысяче семьсот. А жила с хрусталём где-то здесь, под самой вершиной, в этом широком распадке. Метров на сто выше. Мы вдоль него и поднимаемся, так что не промажем.

Лёня показал на противоположный борт долины.

– Вон Коля с Тоней идут.

На зеленовато-сером фоне склона с трудом различались две небольшие тёмные точки, которые на первый взгляд можно было принять за валуны. Они чуть заметно двигались вверх, потом исчезли ненадолго в зарослях стланика и снова появились. Казалось, что ребята ползут по отвесной стене. Это был обман зрения: издали склоны всегда кажутся круче, а гребни – острее. Была, правда, вероятность уткнуться в какой-нибудь на самом деле вертикальный уступ, который не обойти. Но они благополучно вышли на водораздел и скрылись по ту сторону хребтика. Я им наметил «втягивающий», короткий маршрут в паре, всего километра четыре, чтобы Тоня немного привыкла.

С этой высоты хорошо было видно нашу поисковую площадь, которая впервые открылась перед нами почти вся. Вот на западе от нас – отроги Южно-Муйского хребта, за ними река Можайка. На востоке – широкая долина речки Моховка, там разведывается месторождение олова. Далеко на севере, за этой горой, на которую мы лезем – река Можекан, и нам туда тоже придётся сходить. А южную часть мы с Колей почти отработали.

Какие же мы букашки среди громадных земных пространств! И не букашки, а микробы. Ползаем, копошимся тут, внизу, ищем чего-то, ругаемся, дерёмся, воюем, воруем… Если бы люди всегда видели перед собой эту необъятность мира, эту красоту, этот простор, разве стали бы тратить свою жизнь на обиды, споры, злодейства, месть? Мы надменно присвоили себе звание царей природы, а ей ничего не стоит сморгнуть нас, как досадную соринку в глазу. Поэтому беречь нам надо друг друга, держаться вместе, помогать, чем можно…

– Пойдём дальше? – услышал я голос Бессонова.

– Сейчас.

Это всё сантименты. Невозможно постоянно витать в облаках. Километры, кубометры – куда от них спрячешься. Надо работать.

Распадок, вдоль которого мы поднимались, всё мельчал, не сужаясь, и вот мы увидели посреди него подобие невысокой белой стенки – ту самую кварцевую жилу. Подошли вплотную и сразу обнаружили в ней погреб – большую овальную нишу, в которой, согнувшись, мог бы поместиться человек. Стенки её были сплошь покрыты щётками – мелкокристаллическими наростами кварца. В одном месте среди них виднелось несколько широких плоских сколов – похоже, здесь и находились когда-то те «крупные, прозрачные кристаллы», о которых было написано в отчёте. Больше ничего интересного в нише не было.

Лёня вздохнул:

– Конечно, Зимин не дурак, всё самое ценное с собой утащил.

– Здесь всего один погреб, а в отчёте написано «погреба», – заметил я. – Где-то должны быть и другие.

Я отправил Лёню проследить жилу вниз по распадку, а сам полез вверх. Местами жила утончалась, потом снова раздувалась и кое-где ветвилась. Полостей с кристаллами в ней не было. По увеличивающейся крутизне я на четвереньках добрался до того места, где жила полностью выклинивалась. Всё, здесь ловить больше было нечего. Сверху я видел, что на склоне цепочками белых глыб прослеживается ещё несколько кварцевых жил. Надо будет поискать и там.

Я спустился навстречу Лёне. В нижней части жилы он не нашёл ничего – ни других погребов, ни пустот.

– Выходит, туфта? – спросил Лёня.

– Подожди. Надо походить вокруг, тут другие жилы есть. И покопать. Что-нибудь да раскопаем.

Мы задали горнякам длинную канаву вдоль контакта жилы: вдруг под слоем почвы вскроются такие же погреба. И наметили вторую канаву, пересекающую весь распадок, чтобы подсечь и те жилы, обломки которых я видел сверху.

Обедать сели все вместе.

– В гробу я видал каждый день сюда лазить, – недовольно сказал Егоров. – Два часа от озера поднимались. Затащу завтра спальник и буду здесь ночевать.

– А мы что, рыжие – тебе воду и харчи носить? – возмутился Кроха. – Давай тогда все забросимся наверх на несколько дней. Продукты кончатся – сходим вниз и опять принесём.

Я сказал примирительно:

– Ну, решайте сами. Дров здесь маловато…

– Дрова затащим, – подал голос Павел Романенко. – Но вы дайте мне отдельную канаву, я колхозом копать не собираюсь.

– Каждый будет копать свой интервал. После посчитаем всё по отдельности, – успокоил я его.

– За подъём в гору тоже надо платить, – снова заворчал Василий. – Я за это время, может, лишний куб выкопал бы.

Каждый раз бичи заводят одну и ту же песню. Как будто не знают, что по тем расценкам, которые дают нам нормировщики, горнякам можно заработать шиш да маленько. Вот и вынуждены начальники партий и отрядов включать в наряды десятки кубометров заготовки дров или переноску тонн тяжестей на безумные расстояния. Во всех ОТиЗах[13] подписывают такие наряды, потому что всё прекрасно понимают. Посему напрасны эти стенания: если ты действительно выкладываешься, начальник извернётся и закроет тебе хороший наряд. А если умеешь только балаболить да выпрашивать, получишь всё по факту.

Напоминать об этом Егорову я не стал. Сказал:

– Сначала хотя бы лопату в руки возьми, потом торгуйся. Не бойся, не обманут тебя.

Он побурчал немного и замолк. Горняки отправились на жилу копать, а мы с Лёней решили пробежаться по горе и поискать кристаллы в свалах. Нашли несколько молочно-белых друз и щёток. Это, конечно, не хрусталь, но всё же какие-то предпосылки. Возможно, и зацепим здесь что-нибудь.

Поиски, как ни крути, всегда похожи на лотерею. Бывает, что удача зависит исключительно от благосклонности судьбы. Я знал историю, когда небольшой отряд нашёл месторождение в горах, лежавшее практически на виду. В маршруте начальник отряда осматривал с перевала в бинокль окрестности и засёк, что вдали, посреди широкой котловины с ледниковыми озёрами, что-то белеет. Снежники или что-то другое – надо проверить. Спустились они в котловину – это оказались крупные кварцевые жилы, которые и были объектом поисков. Вот так просто, без всяких терний – сразу к звёздам. А самое интересное – кому забавное, кому трагическое – было в том, что накануне над котловиной пролетел на вертолёте главный геолог партии, который обследовал площадь с воздуха. Он ничего не заметил, и после того как ему показали на карте место, где отряд обнаружил жилы, у него был такой несчастный вид, просто натуральное горе: вот ведь был рядом, куда смотрели мои глаза! Мне рассказывали, что ему давно страсть как хотелось найти что-нибудь выдающееся, он мечтал, что за такое дело могут и Государственную премию дать, и все шутили, что он уже заготовил себе пиджак с дырочкой под лауреатскую медаль, – а тут такой конфуз! Как говорили древние римляне, fortuna non penis, то есть удача не хвост, руками не схватишь…

Имеется здесь и горный хрусталь. Хотя его находят также в большей части Европы, а также кое-где в Азии, лучше всего – скифский. В основном он идёт для изготовления кубков, хотя в него можно наливать только холодные напитки. Кристаллы хрусталя имеют шестиугольную форму. Сборщики хрусталя отбирают самые чистые его куски, чтобы никакая рыжина, никакие пузыри или помутнение не препятствовали взгляду. Также смотрят за тем, чтобы хрусталь был не слишком твёрдым, потому что в этом случае он более хрупок. Считается, что хрусталь образуется в результате сгущения льда, но это не так, поскольку в таком случае хрусталь бы не встречался ни в Алабанде в Азии, ни на Кипре, поскольку там постоянно жарко. Супруга Августа Ливия в числе прочих даров пожертвовала Юпитеру Капитолийскому хрустальную глыбу весом в 150 фунтов.

За две недели мы облазили все окрестные склоны, уходя от Жерго на пять-шесть километров в разные стороны. Находок кристаллов не было – совсем никаких. Лёня, кроме того, раза три поднимался на канавы – посмотреть, как идут дела. Возвращался и рассказывал: контакты жилы расчистили с обеих сторон, но ни погребов, ни пустот с кристаллами не обнаружили. Горняки начали копать вторую канаву, поперёк распадка, однако надежда, что в ней вскроются хорошие жилы с хрусталём, была очень мала. Если уж в этой крупной жиле больше ничего нет… Получалось, что мы припёрлись сюда, за тридевять земель, напрасно. И нам остаётся унылая безрезультатная ходьба, чтобы «закрыть» маршрутами всю нашу площадь.

Ну что тут скажешь… Зимин, надо думать, перестраховался, так же как многие и до, и после него. Площадь отработана, есть какие-то находки с неясными перспективами. В отчёте нужно давать рекомендации: продолжать работы или нет. И тут встаёт выбор: как поступить? «Закрестишь» площадь – останется вероятность, что на следующем этапе работ кто-нибудь из геологов (превзошедший тебя в глубине знаний, энтузиазме, упорстве или просто везунчик) на ней что-то найдёт, или на бюрократическом языке, проникшем и в геологию тоже, «выявит». Тогда ты прославишься как человек, пропустивший интересный объект, который впоследствии, при детальном изучении, вполне возможно, станет месторождением. И эта позорная слава сохранится за тобой навсегда – все геологические отчёты хранятся в специальных фондах, где и через сто-двести лет их могут прочитать, в том числе и твои потомки. Что они будут думать о тебе? А вот когда ты напишешь, что здесь необходимы дальнейшие работы, приукрасив или присочинив что-нибудь, это почти безопасно. Если после тебя здесь что-то отыщут, все будут знать: поиски продолжены по твоей рекомендации – она документально зафиксирована, и ты вместе с первооткрывателями с полным правом искупаешься в тёплой водичке сияющего белым кафелем бассейна заслуженной славы. А если нет – какой с тебя спрос, это же природа, она такая непостоянная дама и никому не гарантирует неизбежность открытия. А то, что ты немного преувеличил его вероятность – так это потому, что хотел привлечь внимание к перспективной площади. А что деньги потрачены зря – кто скажет на сто процентов, зря или нет, – шанс ведь был… Самое обидное, что не в казённых деньгах дело – мало ли их тратится попусту! Но разве наши несбывшиеся надежды ценятся не дороже?

– Заблуждение, мессир Жак! Ни одна из ваших формул не приводит ни к чему положительному, тогда как алхимия имеет за собой множество открытий. Будете ли вы оспаривать следующие утверждения этой науки: что лёд, пролежавший тысячу лет в недрах земли, превращается в горный хрусталь; что свинец – родоначальник всех металлов, ибо золото – не металл, золото – свет; что свинцу нужно лишь четыре периода, по двести лет каждый, чтобы последовательно превратиться в красный мышьяк, из красного мышьяка в олово, из олова в серебро? Разве это не истины?

В эти две недели мы пережили и почти тропическое пекло, донимавшее опаляющим зноем и роями голодных паутов, от которых не спасали никакие репелленты; и редкие, умеренно прохладные пасмурные дни, в которые только и можно было со всем вниманием вести поиски; и затяжные дожди, когда унылая серая завеса падающей с неба воды обволакивала душу грустной сонливостью. Это было самое тоскливое время – с утра до вечера валяешься в палатке и дуреешь от безделья. Коля с Лёней забавлялись игрой в карты – в «гусарика», в подкидного, в «очко» на спички, которые потом переводились на щелбаны. Когда я перечитал на два раза все книги, привезённые с собой, парни позвали меня присоединиться к их компании. Я отказался: карты мне давно были неинтересны. Тоню они тоже не привлекали, и она подолгу оставалась у себя в палатке одна.

В такие дни я остро чувствовал, что отряд перестал быть сплочённым коллективом. Канавщики – ладно, они и жили отдельно, и числились в отряде временно – сезон поработают и исчезнут из нашей жизни. А у нас в лагере появился какой-то едва ощутимый напряг. В прошлом году такого не было, хотя работали мы в том же составе плюс Витя Коркин. Меня это настораживало, и я давно размышлял, что же являлось тому причиной. И нашёл, что причин много.

С какого-то времени стало заметно, что между Лёней и Колей появились трения. Вероятно, это было обусловлено тайной завистью Колечкина: Лёня, его одногодок, уже начальник отряда, а сам он так и остался простым техником. Почти на каждое решение Бессонова он находил возражение: лучше сделать не так, а эдак. Они могли часами играть друг с другом в карты, но Коля всегда как-то издевательски радовался проигрышам соперника.

С другой стороны, мой жёсткий выговор за то, что проспал на дежурстве, он, видимо, считал незаслуженным и со мной старался держаться подчёркнуто независимо, словно хотел показать, что он сам с усам, а я обошёлся с ним несправедливо.

А Лёня как начальник отряда чувствовал себя весьма неуверенно. Он пытался это скрывать, вечерами рассуждая вслух сам с собой о планах на завтрашний день, но окончательных решений зачастую так и не принимал. Когда же я, стараясь не давить авторитетом, что-то осторожно предлагал, Бессонов, желая утвердиться перед собой в том, что главный здесь по должности не я, а он, высказывал иной раз совершенно неприемлемые идеи. Выглядело это смешно, будто у молоденького петушка, пробующего прокричать звонкое «кукареку», вырывается из горла только глухое хрипение. Коля саркастически фыркал, а я пытался сформулировать логически безупречные доводы, чтобы убедить Лёню в своей правоте. В конце концов ему приходилось с ними соглашаться, что усугубляло его неуверенность и усиливало электризацию атмосферы в отряде.

Хуже всего в таких условиях приходилось Тоне. Она видела, что мы трое всё больше взаимно отталкиваемся, но не хотела ни с кем ссориться и не знала, чью сторону принять. А без Вити ей было совсем одиноко. Вечера она проводила в своей палатке, иногда уходя прогуляться с Пиратом, который только и доставлял ей радость. Или сидела на скамеечке на берегу и что-то писала в блокноте, – должно быть, письма матери, надеясь послать их с вертолётной оказией. Редкие переговоры с Витей по радиосвязи не добавляли ей бодрости – в эфире многого не скажешь.

Огорчение ей доставляло и то, что Коля постоянно ревновал к Пирату свою Муху. Если собаки играли вместе, он отгонял кобелька, кидаясь шишками или даже камнями, обзывал недоноском и пустобрёхом, а однажды, посмеиваясь, заявил Тоне:

– Пёс у тебя бестолковый, ни к чему не способен, а вот шапка из него хорошая выйдет. Хочешь, я помогу? Даже сам выделаю. Осенью увезёшь шкуру, Витьке шапку сошьёте.

– Только попробуй, – ответила Тоня, гладя Пирата, положившего голову ей на колени.

– Ладно, – сказал Коля и отошёл.

Случалось, мы все вместе ходили рыбачить на наши «аквариумы», с усмешкой ставя себе ограничения: сегодня ловим тридцать штук на всех, и хватит. Кроме того, рыба оставалась и в небольших лужицах, часто настолько мелких, что радужные спинные плавники самцов торчали над водой, как паруса китайских джонок. Здесь бросать мушки было бесполезно. Коля разгораживал такие лужицы камнями на несколько коротких «отсеков» и придумывал всё новые способы лова: то захлёстывал несчастных хариусов проволочными петлями, то швырял в них камнями, убивая наповал. Это было садистское издевательство, а не рыбалка, я пытался запрещать, чему они оба, и Коля, и Лёня, искренне удивлялись: а что такого? Ну, не драться же было мне с ними по этому поводу. Я не егерь, не рыбнадзор. Тоня меня поддерживала, но парни держали фасон передо мной и её не слушали. Так мы скоро переловили всех хариусов в пойме, и началась нормальная рыбалка на речке, которая не баловала подобным изобилием, зато уравнивала шансы людей и рыб.

Раздумывая над нашими отношениями в отряде, я пришёл к выводу, что нам очень не хватает Вити Коркина с его гитарой. У себя в Заполярье он ходил в КСП[14] и знал множество песен «бардов», как их недавно стали называть: Визбора и Городницкого, Кукина и Клячкина, Берковского и совсем неизвестных исполнителей. В прошлом году после ужина мы обычно собирались в моей палатке, и Витя с Тоней пели на два голоса до темноты. Получалось у них очень хорошо, совсем как у Никитиных. Кто хотел, подпевал, кто молча слушал, и в эти вечера мы были единым целым – каждый осознавал, что свела нас здесь вместе трудная, полная опасностей работа, и был рад чувствовать рядом плечо если не друга, то надёжного товарища. Тогда мы были полны энтузиазма и азарта, потому что верили, что обязательно что-нибудь такое – хрустальное – найдём…

Что же получается: нет в отряде Коркина с его песнями – и весь коллектив рассыпался, раскололся? Или что-то другое незаметно настигло нас и растащило по разным углам? Может быть, дело во мне? Если бы я поехал на Илигир, а Витя занял бы моё нынешнее место – что, обстановка в лагере была бы лучше? И я отвечал себе, что определённо лучше – по крайней мере, вечера общих песнопений играли бы свою объединяющую роль, Коля, будучи наравне с Лёней, не имел бы повода для зависти, а Тоня не тосковала бы в одиночестве. Другой вопрос – была бы более успешной работа? Это вряд ли, от атмосферы в отряде она не зависит, площадь всё равно пустая. Или зависит? Сомневаюсь, – я намного опытнее Коркина, я лучше знаю, как вести поиски. И если у меня нет удачи, откуда она была бы у Вити?

Я погружался в такие размышления почти бессознательно и, поймав себя на этом, пытался отогнать их: ну что я, гимназист, книжный мальчик, чтобы так рефлексировать? Наверное, всё дело в современной молодёжи, хотя я ненамного старше. Не хотелось бы брюзжать, но когда мы с моим другом Игорем Звягиным приехали по распределению в посёлок Кропоткин на разведку золоторудного месторождения, то с почтением относились даже к молодым специалистам, окончившим факультет раньше нас на какие-нибудь год-два. А тридцатилетний старший геолог штольни был для нас светилом, уровня которого, считали мы, нам никогда не достичь. Нынешние же ребята ещё ничего в своей жизни не совершили, а гонору и самоуверенности в них хватит на пятерых академиков, и уважения к старшим нет. Никакими окриками и запретами их не переделаешь. Или это я виноват, что перестал находить с ними контакт?

Кризис нам нужен, вот что. Какая-нибудь трудность, связанная с риском для жизни. Допустим, я или кто другой сорвался бы с обрыва… Нет, конечно же, я. Лежу в сознании, превозмогая боль, стреляю в воздух через каждые пять-шесть минут, ребята слышат и понимают: что-то произошло, и приходят на выстрелы. У меня переломов нет, только сильные ушибы и ссадины, или контузия какая-нибудь, сам идти не могу, и меня на самодельных носилках выносят в лагерь, где я с неделю отлёживаюсь. По рации мы никому об этом не сообщаем, иначе прилетит комиссия по охране труда, чтобы расследовать несчастный случай, и обязательно кого-то накажут. За мной ухаживает Тоня, а Лёня с Колей прозревают и начинают понимать, что их раздоры между собой и каждого из них со мной выглядят мелко и глупо…

Да нет, ребячество это. Подобный случай, может, и помог бы нам. Но нарочно со скалы я бросаться не буду. Надо плюнуть на всё и работать дальше. Есть хороший девиз: делай, что до́лжно, и будь, что будет. То ли Соломон библейский это сказал, то ли Лев Толстой – не помню, кто.

А Кирилл сообщил по радио, что скоро прибудет к нам Гладышев, кандидат наук из нашего отраслевого НИИ. Ему отдали на кормление Северное Прибайкалье, и каждое лето он прилетал из Москвы контролировать, как идут работы. Зачем он летит, что тут контролировать, если на этой площади ничего нет? Я так и сказал Кириллу. Он ответил тщательно отфильтрованным голосом:

– Прошу оказать Григорию Петровичу самое внимательное содействие. Ответственность на тебе. Кроме того, он планирует побывать на Каргадоне, и ты обязательно – понял? – обязательно должен с ним полететь. Это распоряжение Камалова. Запиши его официальную радиограмму и подтверди получение.

И он начал диктовать.

Для Гладышева командировки в Сибирь выгодны – на оклад накручивается районный коэффициент, которого нет в Москве, выплачивается полевое довольствие, а в зависимости от ландшафта могут начисляться высокогорные или безводные. И руководство института отчитывается в министерстве его поездками к нам, показывая, что не зря на свой хлеб масло намазывает. Без этих ритуальных танцев обойтись нельзя. А вот Каргадон-то ему зачем? Да и мне. Не было ни гроша, и вдруг такой алтын… Там в пятьдесят дремучем году нашли мелкие кристаллы горного хрусталя в узких трещинах в гранитах, совершенно невзрачные. Никакого интереса они не представляли, абсолютно дохлый номер. Но хрусталь в то время, видимо, был очень нужен, денег на его поиски не жалели, и, надеясь на что-то лучшее, в гранитах стали проходить штольни (штольни!) со взрывчаткой, прослеживая эти трещины. Результат был тот же, и мы, прочитав об этом в отчёте и изучив карты, работать там не планировали. А Гладышев почему-то захотел этот Каргадон посетить. И главный геолог экспедиции Камалов, опасаясь, что вдруг Григорий Петрович что-нибудь там всё-таки «выявит», а наша контора в этом участвовать не будет, решил, что я должен его сопровождать. Имитация бурной деятельности, меркантильный интерес, стремление не упустить приоритет открытия, пусть и маловероятного, – тут было всё, что именовалось «политикой», не было только практического смысла.

Если честно, я так и не мог уразуметь, зачем нас заставили искать здесь горный хрусталь. В гладышевском НИИ давно наладили выращивание искусственных кристаллов, и обходилось это довольно дёшево – дешевле, чем искать новые месторождения. Эти кристаллы полностью обеспечивали потребности электроники, радиотехники, оптики и часовых заводов. Правда, существовали и засекреченные отрасли, где природный хрусталь использовали в больших количествах. Его приходилось закупать аж в Бразилии, и своё крупное месторождение позволило бы избавиться от лишних валютных трат – это понятно. Но в геологической истории нашей поисковой площади не было условий для образования промышленных хрусталеносных жил. И прошлый, и нынешний сезоны убедительно это доказывали. Это должно быть ясно уже всем. Однако остановить громоздкую, скрипящую и коптящую госплановскую машину не под силу никому, и нам остаётся выполнять роль шестерёнок и винтиков в этой машине. И Гладышев, несмотря на его статус корифея, был, в сущности, не более чем таким же винтиком.

Известно еще несколько камней, из которых вырезают печати, это «гиалоэйдес», отражающий изображения и прозрачный, а также «антракион» и «омфакс». Известны также горный хрусталь и аметист, оба они прозрачны. Эти два и «сардион» обнаруживают, когда разрезают определённую горную породу.

А хорошо быть научным сотрудником! Сколько раз я с ними сталкивался, и всегда было примерно одно и то же. Приедут, походят, посмотрят своим учёным глазом на породы, на составленные нами карты, что-то одобрят, с чем-то не согласятся, глубокомысленно объясняя нам, недоученным и неостепенённым, свою точку зрения, – вот и вся работа, которая занимает несколько дней. Дальше начинается самое интересное: здоровый, продолжительный сон, походы на рыбалку, фотографирование в разных позах на лоне дикой природы, анекдоты и пересказы сплетен о богах геологического Олимпа по вечерам у костра… Никаких тебе обязательных объёмов работ, результативности поисков, плана по приросту запасов. Проведя так с приятностью несколько недель и посчитав, что сделано достаточно в качестве «научного сопровождения работ», кандидаты и доктора улетали обратно к себе, в одну из столиц. А потом присылали нам оттиски собственноручно написанных статей в академических и прочих серьёзных журналах, где на пяти страницах научным, то есть максимально усложнённым, языком излагалось то, что мы в годовом отчёте уместили на двух. Потому что выражаться ясно и понятно в их среде считается дурным тоном, и вместо, скажем, «отбор проб» они обязательно напишут «осуществление процедуры отбора проб»… Оттого-то я эту публику недолюбливал, даром что их познания намного превосходили мои и в своё время они затратили немало усилий, чтобы, продравшись через дебри марксистско-ленинской философии, научившись находить знакомые слова в иностранной научной литературе и худо-бедно ознакомившись с основными ветвями геологии (минералогия, петрография, геоморфология, тектоника, геохимия, палеонтология и прочая, и прочая), сдать кандидатские экзамены, сочинить объёмную диссертацию на какую-нибудь злободневную тему вроде «Седиментогенез в бассейнах среднего и позднего миоцена Восточного Паратетиса» и защитить её перед синклитом учёных мужей. Вдобавок мне было известно, что успешная защита невозможна без связей со многими нужными людьми, включения в соавторы своих аспирантских статей членов данного синклита и прочих тактических ходов, наработанных предыдущими поколениями соискателей научных степеней. А как же! Зачем тебе наука, если ты не умеешь жить по законам, принятым в её среде?

Как бы там ни было, насчёт Гладышева у меня не было никаких предубеждений, он был нормальным мужиком по сравнению с некоторыми его коллегами, но его вояж к нам, а особенно необходимость лететь с ним на Каргадон, были мне чрезвычайно досадны. У нас остались самые дальние маршруты, и в такое время выдёргивать меня из отряда, чтобы полюбоваться на пустые штольни, а ребятам оставлять тяжелейшие, в том числе и многодневные, выходы!.. Нет слов, одни чуйства.

Точно на озеро солнце бросило лучи свои – змеи, – и они сверкали хрусталём. Лебедем – поясным зеркальцем – взмахнула, зеркальце цепью звякнуло. Сверкнуло в воздухе птицей, светом. Она крикнула: «Пора и мне любить». Она оборвала две золотых солнечных струны и ими сверкала по воздуху.

21 июля

Сегодня удивительно пели птицы, когда мы с Лёнчиком шли по лесу к подножию горы, где начинался наш маршрут. Они прятались в кустах среди листвы и оттуда носа не показывали. Я спросила у Лёни: кто это поёт? Он пожал плечами. А какие у нас в тайге певчие птицы есть – овсянки, зарянки, пеночки? Самые заметные – кедровки, дятлы, сойки, куропатки, рябчики – не поют. Вот разве синички только: «пиньтю-пиньтю, цити-цити…». А других я и не знаю.

Это не дневник, просто разговоры с собой. Поговорить-то не с кем… Первый раз за многие годы мы с Витюнькой лето врозь проводим. Я и не думала, что мне будет так его не хватать. Вроде бы и ребята все те же, хорошо знакомые. В прошлом году мы почти сдружились. Ничего, что Саша постарше, а Лёнчик с Колей совсем зелёные. Как-то получалось у нас жить весело, не было никаких раздоров. А сейчас почему-то не так. А в чём дело, я понять не могу. Может быть, я слишком скучаю по Витюньке, и мне всё это кажется?

Хорошо, что Пирата я сюда привезла. И Лёня ничего не сказал, молча согласился. Я боялась, что он начнёт возражать: куда нам две собаки, их кормить придётся, лишние расходы. Нет, промолчал. Пёсик долго крутился на аэродроме возле наших палаток, а когда мы сели ужинать, лёг рядом и почти по-человечески смотрит: дайте хоть хлеба кусочек! Ну я и налила ему остатки супчика в широкую консервную банку из-под селёдки. Он всё съел, банку вылизал и так преданно на меня посмотрел, что я решила: возьму с собой. И придумала ему имя – Пират. «Когда воротимся мы в Портленд, мы будем кротки, как овечки…» А сейчас мы тут, в тайге, как будто в море, и кроткими нам быть нельзя, кругом опасности: штормы, рифы, акулы. Так что Пират – самое подходящее имя. А лишних расходов нет – он, как и Муха, остатки со стола доедает.

Всё думаю, как там мама справляется с нашими мальчишками. Игорёшка такой боевой, не знаю, в кого. Витя у меня спокойный, как слон, я тоже незаводная. А Игорь непоседа и таратора, всё ему надо куда-то бежать, о чём-то спрашивать, что-то исследовать. Через год в школу, как он там на уроках высидит? Павлик же характером потише, сам ничего не затевает, но Игорька всегда поддерживает. Господи, какой погром они иногда дома устраивали! Придём с работы, а там дым коромыслом. То они в мушкетёров играли и вазу разбили, когда на шпагах дрались. То морской бой в цинковой ванне устроили, весь пол водой залили. А однажды привязали ключи от дома к хвосту соседской кошки, та очумела от звона, который везде её преследовал, и полезла спасаться на дерево, еле потом достали её. А ключи отвязались и потерялись где-то. Хорошо, что у нас запасные были. Витюнька рассердился, отшлёпал обоих и поставил в разные углы, они ревут наперебой, а мне и смешно, и жалко их до слёз, сама бы вместо них в угол встала…

Весной у нас будет розовая свадьба – десять лет. Почему такое название – розовая? От цветов розы или от розового цвета? Непонятно. А мне больше нравится другое название – оловянная. Мама говорила, что такое название потому, что олово – металл гибкий, за десять лет супруги должны «пригнуться» друг к другу, то есть притереться, подстроиться. А ещё олово – металл для пайки, и два человека за это время будут крепко спаяны между собой. Но мы уже в первые дни нашего знакомства поняли, что припаялись друг к другу навсегда. Помню, я сидела в камералке и рисовала начисто документацию забоя штрека, а Витя подошёл и спросил, как меня зовут. Я говорю: «А вам зачем?» Он отвечает: «Я тут всех знаю, а вас почему-то нет». Подумала – какой прыткий, всех он знать хочет. И промолчала. Из дальнего угла кабинета меня кто-то позвал: «Антонина», а он начал дурачиться: «Не понял. Так вы Антон или Нина?» А я спрашиваю: «А вам-то кто нужен?» Он говорит: «Мне нужна Тоня». И почему-то с этой минуты всё между нами стало так просто, будто мы знакомы сто лет. Оказалось, что оба любим походы в горы, оба бывали в Саянах, а вот встретиться там не пришлось: он учился в политехе, а я в госе… Через два месяца расписались. Я тогда пошутила, неудачно пошутила: «Ну что за фамилия теперь у меня будет: Коркина. Коркина-Закоркина. Останусь лучше Анисина. Счастливая фамилия, туда и обратно читается одинаково». Сказала и поняла, что он может обидеться. Да вылетело слово – не вернёшь. А он такой серьёзный сразу стал и говорит: «У меня дед Коркин – герой КВЖД, и отец Коркин – первостроитель Братска. А я открою месторождение, а может, и не одно. Смотри, прогадаешь». А я подумала: ничего ты можешь не открывать, я и так не прогадала, славный ты мой. И вот уже десять лет счастья. Ссоримся, конечно, иногда, чаще по моей вине. И быстро миримся. В первые годы всё пыталась его… ну, не переделать, а изменить немного. Упрекала, что он мало мне ласковых слов говорит, обнимает дома редко. А потом поняла: у него такой характер – сдержанный, у него всё внутри. И любовь его внутри, и ничего страшного, если он не показывает её мне каждый день. Я же знаю, что никто ему не нужен, кроме меня и мальчиков наших…

Пока не прилетел Гладышев, мы решили сходить в трёхдневный маршрут – «на выброс» – к Можекану, оставив лагерь без присмотра. Людей, кроме нас, поблизости нет, да если бы и были, какая разница. В этой глухомани могут оказаться только такие же странники, как и мы: лесники, охотники, наши собратья-геологи, и они не станут пакостить. А росомахе или медведю здесь должно быть неинтересно – всё продовольствие так и лежит в лабазе на озере, мы берём оттуда, сколько нужно, раз в неделю. Понятно, что звери могут просто из шалости порвать палатки, разломать столик и скамейки, распотрошить рюкзаки с личными вещами. Но сторожить лагерь у нас возможности нет. Тоню здесь одну не оставишь, это ясно, а мужчины должны не сидеть без дела вахтёрами, а накручивать запланированные километры маршрутов.

Сборы были проблемными. Парни, чтобы нести на себе меньше груза, не хотели брать ни запаса продуктов, ни спальников. Их доли консервов, круп и сухарей я почти насильно затолкал им в рюкзаки, а вот спальники они брать отказались наотрез.

– На кой он мне нужен, – отмахивался Коля, – я и у костра прекрасно высплюсь.

– Там высокогорье, ночи будут холодные, погибнете и у костра, – убеждал я. Бесполезно. Разве что Лёня галантно согласился взять Тонин спальник, отгрузив часть продуктов Коле.

Безусловно, я их понимал. Наши ватные спальники весили пять-шесть кило, занимали много места в рюкзаке, и таскать их на себе по горам было не очень-то сподручно. А небольшие, лёгкие и тёплые из гагачьего пуха обычно доставались начальству, хотя и согревали отвыкшие от полевой жизни руководящие телеса не больше недели за год… Ну, как хотят. Я же для таких случаев купил себе весной синтепоновый туристский спальник, именно потому, что он был лёгким, и хотел в этой ночёвке испытать его. Это лучше, чем телогреечкой укрываться.

В первый день мы поднялись вверх по Жерго, перевалили в верховья Моховки, перебрели её и через следующий перевал вышли в бассейн Можекана, где и затаборились. Двенадцать километров – вроде немного, тем не менее вымотались порядком. Тропы вдоль берега Жерго не было, а идти с грузом по высокой траве через кусты и стланик тяжело. Да ещё всё время в подъём. В одном месте долина реки сузилась до каменных щёк, образовавших каньон с отвесными бортами, и пришлось обходить его поверху. Здесь остановились отдохнуть. Я скинул рюкзак, повалился на спину, расслабляя уставшие мышцы, и вдруг услышал сухой звук выстрела, словно переломили чёрствую хлебную корку, и тут же – жужжание срикошетившей пули чуть в стороне от себя. Это Лёня разглядел в скальной стене каньона, находившейся метрах в тридцати напротив, фигуру лося, созданную причудливым сочетанием трещин, уступов и теней, и вздумал пострелять в него. Он сам не понял сразу, что нам грозило, а когда понял, с побелевшим лицом засунул наган в кобуру.

Ну вот что мне с ними делать! Считал в прошлом году за толковых, а они как сговорились и нынче делают всё, чтобы это опровергнуть. Детский сад, пацаны, инфанты мадридского двора. Я выразил начальнику отряда своё категорическое несогласие с подобным поведением, но другого начальника мне взять было негде.

Ночёвку мы устроили в верховьях безымянного ручья примерно в середине участка, который собирались завтра закрыть маршрутами. Развели огонь, сварили ужин. Когда стемнело, из трёх лиственничных валежин сложили нодью – таёжный костёр, который горит очень долго, и расположились вокруг него. Небо было звёздное, ночь выдалась довольно прохладной, изо рта вылетал парок. Я в своём портативном кульке на рыбьем меху несколько раз просыпался, чтобы подставить к костру остывающий бок. Чёрт бы побрал этот хвалёный синтепон, толку от него совсем мало. Коля и Лёня, свернувшись клубочками, дремали возле самого пламени, приходилось расталкивать их и отодвигать от костра, чтобы искры не прожигали им ватники, но парни, как мотыльки, спросонья снова лезли к огню. Забрезжило утро, оба вскочили и принесли ещё дров, однако спать уже никто не мог. Тоня тоже зашевелилась в спальнике и высунула голову.

– Ну что, мальчики, все живы? Мне и то ночью не тепло было. А вам – представляю.

– Да уж, – подтвердил Коля, крутясь возле костра. – Вторую такую ночь я не переживу.

– В следующий раз слушай старших, – посоветовал я ему. – Высота тут тысяча девятьсот, это у нас в долине тепло и уютно. А сегодня, наверное, вообще заморозок был. Я же вас уговаривал спальники взять.

– Ну нет, весь день тащить непосильную тяжесть – это… как его… не комильфо.

– Мы с Витей как-то на трёх с половиной на Памире ночевали, – сказала Тоня, – на снегу. Только там у нас спальник пуховый был, импортный, напрокат брали. И вдвоём теплее.

– Вдвоём в одном? Неудобно же.

– Зато не замёрзнешь. – Она покинула своё уютное гнездо и подошла к нам, обступившим костёр со всех сторон. – Груза и так выходит много: палатки, продукты, снаряжение. И все туристы берут в горы один спальник на двоих. А чтобы не было слишком тесно, ночуют мальчик с девочкой. Но без всякой пошлости, как брат и сестра.

– Да неужели? – ехидно удивился Коля. – Тогда в следующий раз я к тебе на ночёвку подкачусь, ладно?

Тоня не ответила и пошла к ручью умываться. Тонкая её фигурка в оранжевом анораке, как бабочка, легко порхала с камня на камень.

Лёня заглянул в котелок, в который мы с вечера набрали воды.

– Вода-то замёрзла! – Он проломил ножом ледяную корку. – Давайте быстренько перекусим и пойдём по своим ходам. Закончим пораньше и попробуем успеть в Жерго спуститься, там потеплее будет ночевать.

Мысль была дельная. Никто не спорил, даже Коля. Мы вскипятили чай, разогрели вскрытые банки и сели завтракать.

У каждого есть свои способы выражать нежные чувства: миссис Седли казалось, что горячая сдобная булочка и апельсиновое варенье на хрустальном блюдечке будут сейчас особо приятны Эмилии.

Колечкин облизал ложку, бросил пустую банку в костёр и протянул руки к огню:

– Да-а, теперича не то что давеча… Лето называется – такой мороз по ночам. Я чуть не превратился в молодой красивый труп. До сих пор не согрелся.

– Это разве мороз, – возразила Тоня, размешивая в кружке сахар. – Вот на Эвересте бывает до минус пятидесяти, с сильным ветром. Там бы ты точно превратился. И остался бы навсегда.

– Как это?

– Почти все, кто замёрз, или сорвался, или ещё что… Они так и лежат там. Некоторые прямо на маршрутах восхождения.

– А почему их вниз не спускают? – спросил Бессонов.

– А как это сделать? Вертолёты там не сядут – воздух слишком разрежённый и склоны крутые. А людям, измотанным восхождением, тащить на себе лишний груз на спуске невозможно. Спуск сам по себе сложен, а так он будет труднее подъёма. И рисковать никому из покорителей вершины не хочется. А часто и сил уже нет.

– У них же остаются родственники. И что, они с этим смиряются? Ну, заплатили бы хорошо этим… шерпам.

– Это очень дорого. Мало у кого столько найдётся. А если тело лежит в труднодоступном месте, шерпы ни за какие деньги не пойдут.

– Это что – подготовка общественного мнения? – поинтересовался Коля, наливая себе чай. – На тот случай, если нам и сегодня придётся здесь ночевать? Лично я не согласен, если вдруг коньки откину, а вы меня здесь бросите.

Лёня произнёс:

– Ну и порядки. Не могу представить, что можно вот так равнодушно проходить мимо мёртвых тел. Как-то не по-людски это.

– Морально это выглядит не очень, – согласилась Тоня. – А практически вытащить их оттуда нельзя.

– Ну тогда похоронить их там же, на месте. Хотя бы снегом забросать.

– Снегом бесполезно, ветром сдует. А если рядом есть куда хоронить, так и делают. В ледниковую трещину или…

– Ладно, кончайте погребальные разговоры, – оборвал я, переобуваясь в сапоги. – Нашли о чём говорить. У нас здесь по высоте меньше четверти Эвереста. Всех вытащат.

– Спасибо, утешил, – усмехнулся Колечкин и повернулся к Тоне:

– А за каким чёртом они вообще лазят на эти горы? Да и ты тоже. Кому от этого польза?

– Не всем дано это понять, – сказала Тоня, обхватив кружку с горячим чаем обеими ладонями и глядя на колышущееся пламя.

Коля завёлся.

– Нет, ты объясни! – щурясь от дыма, почти прокричал он. – Обычный спорт – это понятно. Мышцы подкачать, глазомер заострить – пригодится в жизни. А ваш альпинизм – это не спорт, это занятие для самоубийц. Платить бешеные деньги и тащиться куда-то за тридевять земель, чтобы взять и гробануться просто так, ни за что, – какой смысл? А потом годами лежать у всех на виду и пугать людей своим голым черепом.

– Скучно с тобой. – Тоня выплеснула остатки чая и поднялась. – Я не считаю, что это спорт, это что-то другое. Не хобби, не мания… Это не ради смысла, это… образ жизни. Ну вот не представляют себя люди без этого. А ещё это для того, чтобы доказать самому себе, что ты – можешь. Если не смог или не повезло – жаль, конечно, но ты стремился, ты боролся…

– Боролся за что? За своё тщеславие? Взлетел, как петух, на крышу курятника, и кукарекаешь оттуда: «Я выше всех!»

– Дурачок, – сказала Тоня, собирая рюкзак. – Если бы все рассуждали, как ты, мы до сих пор бы думали, что земля плоская.

– Это ты на Магеллана с Колумбом намекаешь? Так они не из простого интереса в плавание отправлялись. Они короткий путь в Индию искали, а зачем, знаешь? Чтобы возить оттуда пряности и разные другие товары, чтобы обогащаться, в конце концов. То есть в этом была какая-то польза для них и для тех, кто их туда снаряжал… И не польза даже, а корысть. Никакой романтики. А то, что земля круглая, – они это так, попутно, установили.

– Может, и попутно. А зачем Беллинсгаузен Антарктиду искал? Тоже для торговли? Пингвинов, по-твоему, стал бы на мясо продавать, да?

– Не знаю. Наверняка там что-нибудь такое же, – Коля повертел в воздухе растопыренными пальцами, – было… А мы для чего тут второй месяц уже ползаем – для пользы или для интереса?

– Это начальник отряда пусть нам скажет, – ответила Тоня. – Он нас должен на подвиги вдохновлять.

– Да ну вас, – поморщился Бессонов. – Нам за это деньги платят, вот и ползаем. Больше ничего не умеем.

– Значит, только для своей пользы, без всякого интереса? – спросила Тоня.

Лёня подумал.

– Лично мне интересно. Пока, – уточнил он. – Хотелось бы ещё и с пользой. Не только для себя – для всех. Для страны, в конце концов. Но это от нас, кажется, не зависит. Мы же делаем всё, что можем…

И он посмотрел на меня, ища поддержки. Я сделал вид, что сосредоточенно разглядываю планшет, уточняя свой маршрут. Чем я мог его поддержать, если давно понял, что нечего было сюда соваться с нашими поисками? А строить из себя этакого бодрячка не хотелось.

– Всё, выходим, – сказал я, застегнув полевую сумку. – Встречаемся здесь же. Контрольный срок назначаем с запасом – восемь вечера. Если все закончат раньше, к ночи успеем спуститься в Жерго.

Драгоценными камнями, которые имелись в Перу во времена королей инков, являлись изумруды, бирюза и много очень красивого горного хрусталя, хотя они и не умели обрабатывать его.

Чтобы захватить как можно бо́льшую площадь, мы решили, что Лёня и Тоня пойдут не в паре, а одиночными ходами, в пределах видимости друг друга. Склоны здесь довольно пологие, голые, почти без леса и без стланика, так что метров на четыреста – пятьсот видно во все стороны. А мы с Колей пошли, как обычно: он с Мухой, а я в одиночку. Если всё получится, мы сегодня закроем порядочный кусок территории, и сюда останется сделать всего один выход, даже если я улечу с Гладышевым.

Не было семи часов, когда мы разошлись в разные стороны. Себе я наметил самый дальний ход, в северо-восточный угол площади, где Можекан резко изгибается на юг, чтобы километров через тридцать влиться в Можайку, которая поворачивает ему навстречу, с севера на восток. Прямо в глаза мне светило поднимающееся солнце, роса на траве вымочила ноги до колен. Часа через два, перевалив невысокую седловину между двумя горками, я спустился к Можекану, не увидев по пути ничего интересного. Здесь, около излучины, задержался подольше, прочёсывая ходами вдоль и поперёк сопку с отметкой 1556, потому что в этом месте на одной из старых геологических карт были показаны условными знаками находки кристаллов. На сопке рос редкий лесок, обнажений видно не было, и мне не встречались даже обломки пород. Носком молотка я копал небольшие ямки – под слоем мха был обычный коричнево-серый суглинок с редкими камешками.

Раздумывая, где же тут наши предшественники наткнулись на кристаллы, я шёл вниз по дну неглубокой ложбины, чтобы не продираться сквозь чащу. Ложбина, по всей видимости, была прорезана сбегающими по склону талыми и дождевыми водами. У подножия сопки она упиралась в кустарник, росший вдоль всего берега Можекана, и заканчивалась типичным конусом выноса – треугольным песчано-галечным шлейфом. Я решил дойти до кустарника и повернуть на запад, как вдруг что-то передо мной на миг блеснуло отразившимся солнечным лучом – и пропало. Я вернулся на пару шагов назад и попытался снова поймать глазом это отражение. Не получилось. Тогда я нагнулся и стал всматриваться в камни под ногами. И нашёл то, что блестело: обломок несимметрично огранённого мутноватого, слегка дымчатого кристалла длиной около трёх сантиметров.

Теперь понятно, откуда на карте взялся хрусталь. Кому-то из геологов, прошедших здесь раньше, попался такой же обломок, который принесло сюда водой, размывшей слой рыхлых отложений под почвой. Сама кварцевая жила, судя по всему, давно уничтожена эрозией, а обломки кристаллов раскиданы по склону в этом слое. Не исключено, что в гранитных недрах здесь есть и другие жилы с хрусталём, но попробуй найди их. Причём они наверняка лежат на большой глубине, и доставать их оттуда никто не будет – невыгодно. Если бы жил было много вблизи поверхности, обломки кварца и кристаллы встречались бы чаще. А этого я не наблюдаю. Значит, ничего особенного в моей находке нет.

Для очистки совести я продолжил исследование сопки. Не было ни коренных гранитов, ни кварцевых жил, ни кристаллов. И я решил возвращаться. Чтобы обратный ход не был пустым, я наметил себе маршрут немного в стороне от того пути, которым пришёл сюда. И скоро врубился в густые заросли карликовой берёзки. Сначала я ломился сквозь них, ожидая, что кусты вот-вот кончатся, потом подумал, что лучше вернуться и обогнуть их, иначе к восьми часам не успею. Искать меня сразу не пойдут, по инструкции поиски должны начаться через двенадцать часов после истечения контрольного срока, но зачем доставлять ребятам лишние переживания. Пытаясь обойти эти заросли, я угодил на равнину, сплошь покрытую высоким густым мхом. При каждом шаге нога погружалась в него выше щиколоток, и я двигался вперёд очень медленно и с тяжёлыми передышками. Выйдя наконец на каменистый склон, я зашагал быстрее, и всё равно вернулся к месту нашей ночёвки только в десятом часу.

– А мы уже стрелять хотели, – озабоченно проговорил Бессонов. – Ты что так поздно – месторождение нашёл?

– Нашёл, – подтвердил я, почти без сил свалившись на траву. – Месторождение мха и кустарников… Сами-то вы давно пришли?

– Давно, даже рюкзаки упаковали, чтобы обратно двигать, как ты появишься. Выходит, не судьба. Придётся опять ночевать здесь.

– Надо сегодня два костра сложить и лечь между ними. Тогда не замёрзнем, – сказал Коля. – Валежины мы заготовили.

– Ладно, молодцы. А что в маршрутах?

– Ноль. Голый вассер. Что и следовало ожидать. И чего мы сюда притащились?

Я рассказал им про свой обломок кристалла.

– Ну и толку-то? – пожал плечами Коля. – И так было ясно, что, кроме пшика, здесь ничего нет.

– Ничего не было ясно, – возразил я. – И потом, отрицательный результат – тоже результат.

Мои слова, я это понимал, звучали неубедительно. А других слов я найти не мог.

– Государь ты мой батюшка родимый! Не вози ты мне золотой и серебряной парчи, ни чёрных соболей сибирских, ни ожерелья бурмицкого, ни венца самоцветного, ни тувалета хрустального, а привези ты мне аленький цветочек, которого бы не было краше на белом свете.

31 июля

Вот и август наступает. Саша сказал, что работы осталось недели на две, если дождей затяжных не будет… Скорей бы пройти все маршруты и улететь домой! Давно понятно, что ничего мы тут не найдём. В прошлом году кристаллы встречались чаще, пусть и мелкие, был интерес, была надежда. И радость переполняла, что уехали с Крайнего Севера да будто в рай попали: живём на берегу Байкала, поиски ведём в горах, летаем на вертолётах… А сейчас и ходить никуда не хочется, когда знаешь, что всё это так, формальность. И мысли всё время какие-то грустные приходят. Скучаю без Вити, тоскую по своим сорванцам. Мама, наверное, устала с ними, за обоими нужен глаз да глаз.

Пора себе признаться, что геология – не женская профессия. Нет, я люблю свою работу, я обожаю тайгу и горы, мне нравится искать и находить что-нибудь интересное. Но всё-таки для женщины главное в жизни – семья, дети. Их растить надо, воспитывать, радоваться вместе с ними их открытию мира, помогать в этом. А мне приходится второй год надолго расставаться со своими мальчишками. Они сейчас очень быстро растут, каждую неделю в чём-то меняются, узнают что-то новое, и я жалею, что не от меня.

Надо попросить Кирилла, чтобы нашёл для меня работу на базе, без выездов в поле. Не обязательно геологом. Знакомые девчонки как-то устраиваются на базах – в лабораторию, в отдел кадров, в спецчасть. А я и кладовщицей пошла бы. Боюсь только, что Кирилл будет против. У него с Сашей какие-то разногласия, и я ему под горячую руку попалась. Может быть, осенью он смягчится…

В этом сезоне отношения между ребятами какие-то не такие. Саша всё больше сам по себе, молчит, ходит задумчивый, и я думаю, это не потому, что находок нет. Мне кажется, что он слишком строго относится к Лёне с Колей, а они, видя это, общаются с ним прохладно. И сами они между собой что-то не поделили, это не так заметно, просто я чувствую. Не знаю, отчего это всё. Грустно, что нынешнее лето проходит как-то нескладно.

А с Колей я теперь и сама не могу по-прежнему… Три дня назад он пошёл на рыбалку, а Муха с Пиратом, как всегда, за ним увязались. Обычно собаки побегают и вместе возвращаются в лагерь, потом Коля приходит. А тут Муха прибежала одна, без Пирата. Когда вернулся Коля, я спросила у него, где моя собака. Он сказал, что не видел. Я искала, звала – бесполезно. А на следующий вечер подходит Коля и говорит: твоего Пирата росомаха, наверно, задрала, я на него на берегу наткнулся, и чтобы шкура не пропадала, снял её и между деревьями растянул на просушку. Не возьмёшь Витьке на шапку, так я заберу… Я расстроилась, мы с Пиратом, можно сказать, подружились, и я думала, что будет у нас дома собака во дворе. А тут вот как вышло.

А когда Коля ушёл, я вспомнила, как он в самом начале сезона на Пирата злился и всё от Мухи отгонял, и поняла, что это он его… Доказать не могу, просто догадываюсь, что он. Про росомаху говорил, а глаза-то от меня прятал. Неужели из-за шапки? Как он это делал, интересно: душил, стрелял, ножом резал? Я охотников-то не понимаю, когда они зверей убивают, а Коля просто живодёр…

– А как же Рио-де-Жанейро? Я тоже хочу в белых штанах.

– Рио-де-Жанейро, – это хрустальная мечта моего детства, – строго ответил великий комбинатор, – не касайтесь её своими лапами.

Гладышеву было лет пятьдесят с «хвостиком». Какой величины «хвостик», я определить затруднялся. Роста среднего, седоватый, с короткой бородкой и без брюшка, что в его годы было бы неудивительно. Хотя геолог с брюшком – это, конечно, нонсенс, даже в научной среде. Он прилетел не один, а притащил с собой пацана лет шестнадцати. Гладышев называл его «Аркадий», но по виду это был самый обыкновенный Аркаша, папин сын, кроме как в Крым или в Сочи никуда из столицы не выезжавший. Пальчики музыкальные, голос тихий. Несмотря на желторотость, от него явственно несло обычным московским снобизмом, который невольно проявляется у каждого столичного жителя по отношению к провинциалам. Нагляделся я на них в московских командировках… Однажды наша геологиня попросила меня отвезти своей знакомой сибирские гостинцы – мешочек орешков кедровых и несколько омульков вяленых, дала адрес – где-то возле Измайловского парка. Я зашёл, передал приветы и посылочку, и москвичка попросила подождать, пока её мама что-то в ответ соберёт. Я ждал, а она, будто меня и не было в комнате, стала подругам названивать по телефону: у нас-то гость из Сибири, из самой что ни на есть тайги, и борода при нём, да нет, не очень страшный, и медведей, наверное, видел, а хотите, приходите сами посмотреть на такое диво… Так уж ей хотелось выпендриться мной перед кем-нибудь, будто я снежный человек или кто-то в этом роде. Я сидел молча, – да и что я мог ей предъявить? – только весь вечер потом было не по себе, как будто окунули меня во что-то непотребное…

Зачем Гладышеву был нужен паж, я так и не понял. В маршруты с рюкзаком Григорий Петрович ходить не будет, а на экскурсию по нашим местам ему можно и налегке пойти. Скорее всего, взять паренька его попросил один из тех, кто сидит на номенклатурной ветке выше него. Тогда пусть Гладышев сам за него и отвечает. Только зарплату Аркаше будет платить не Гладышев, а институт. Государство, как известно, не обеднеет…

Вечером состоялся банкет по случаю высочайшего визита московского гостя. С нашей стороны на стол были выставлены солёный хариус и супчик из улан-удэнской тушёнки. А Гладышев привёз с собой две бутылки фирменной «Столичной» водки, три буханки мягкого хлеба, большую шоколадку (знал, что среди нас женщина) и несколько свежих огурцов. От всего этого мы успели отвыкнуть.

Между тостами Григорий Петрович рассказал нам новости из Нижнего, которые по рации узнавать мы не могли. Перегудов всё-таки попался на чём-то и, к превеликому общему удовольствию, был Лаврухиным из наших рядов изгнан, пытался через суд восстановиться – безуспешно. Потом тот же суд припаял Лаврухину три года условно, и он сразу уехал в Иркутск, предпочтя уволиться сам, чтобы не позориться неизбежным исключением из коммунистической партии и последующим лишением всех полномочий перед хорошо знавшей его поселковой властью и руководимым им персоналом. Обязанности начальника исполнял главный инженер Круглов. На Илигире дела шли своим чередом. Витя Коркин вполне освоился, Кирилл тоже там находился, вдвоём должны справиться. Впрочем, разведка сейчас шла на юго-западном фланге, где строение месторождения было совсем простым. А в следующем году надо будет переходить на центральную часть, представлявшую собой сложный, ещё не распутанный узел. По силам ли это им будет? На других наших участках шла обычная работа, без взлётов и провалов.

Вечер располагал к продолжительным, задушевным разговорам. Закат был ярким и медленным. Золотисто подсвечивая края облаков, солнце нехотя катилось куда-то в сторону Урала. Тёплый ветерок отгонял ленивых комаров, которые пытались пить нашу кровь лишь по зову инстинкта, а не от жажды. Что-то бесконечно бормотала речка.

Молодёжь стала расспрашивать Гладышева о московской жизни. Поведав несколько историй о событиях, которые не показывали по телевизору, изложив свои соображения о том, почему вся Москва обожает Окуджаву и не любит Евтушенко, Григорий Петрович повспоминал свою учёбу в Московском университете и плавно перешёл к анекдотам.

– Ночью в общежитии МГУ из комнаты девушек выходит парень, закутанный в простыню. Во-от. Ему навстречу – комендант и спрашивает с издёвочкой: «Ты что, Джавахарлал Неру?». А тот отвечает: «Не Неру, а Веру, только я не знал, что теперь это называется „джавахарлать“».

Он, часто и со вкусом «воткая», как все москвичи, рассказывал их долго, в том числе и «с картинками», при этом виртуозно обходясь без непечатных слов, и постоянно поглядывал на Тоню. Гладышев, несмотря на пробившуюся в бороде седину, был неукротимым бабником. Сначала он приезжал к нам с Мариной, представляя её своей лаборанткой. Ей было немного за двадцать, ладная такая, симпатичная девица. Не знаю, что она ему лаборантила, но жили они, не скрываясь, в одной палатке, и она вывешивала на просушку после стирки вместе со своими трусиками, прикрыв их марлей, и его бельишко. А потом слухи донесли до нас, что после того как на партбюро института Гладышеву вкатили выговор с занесением, он был вынужден Марину оставить. Позднее он иногда привозил с собой молоденьких аспиранток и свои отношения с ними уже не афишировал.

Ну, это его личные дела, а я не партбюро. Пусть живёт как хочет. А с Тоней ему ничего не светит, у них с Витькой всё хорошо.

Принц и Принцесса сидели во главе стола в Большом зале и пили из прозрачной хрустальной чаши. Только истинные влюблённые могли пить из этой чаши, ибо стоило лживым устам прикоснуться к ней, как хрусталь становился тусклым, мутным и серым.

Единственная истинная любовь, которая стоит того, чтобы ей посвятить жизнь, заключается в полном взаимном доверии; она должна быть как хрусталь, в котором, сколько ни смотри, не увидишь ни единого пятнышка.

С Гладышевым мы лезли на гору, где копали горняки, часа три. Или чуть меньше. Ему было нелегко. Сивая травка на его голове с круглой прогалиной на макушке мокрела от пота, он часто останавливался, чтобы перевести дух. Наконец мы подошли к длинной канаве, заданной поперёк склона для вскрытия жил по обломкам кварца. Ничего хорошего в ней не было. Обнажились две или три жилы мощностью в полметра, с небольшими пустотами без кристаллов. Потом я показал Григорию Петровичу ту самую жилу с погребом. Он походил, посмотрел и сел на траву покурить.

– Это всё?

– Чем богаты.

– Да, братцы-рудознатцы, – сказал Гладышев, с удовольствием затягиваясь «явской» «Явой», – это не объект. Делать тут больше нечего. Во-от.

Я не стал говорить ему, что понял это уже давно. Наоборот. Пусть оценит наши труды.

– У нас и другие находки есть. Вон на той горе похожие жилы. Будете смотреть? И на Можекане кое-что. Километров пятнадцать отсюда.

– Что там смотреть, – отмахнулся он. – Здесь нет главного: процесса. Во-от. И нет структуры. А без структуры месторождения не бывает. И без процесса.

– Нам всё равно объёмы надо выполнять, – сказал я. – Погонные километры, кубометры.

– Это да, – согласился Гладышев. – Выполняйте.

– Надоел этот мартышкин труд, – посетовал я. – Неужели нельзя что-то изменить? Мы и время, и деньги сэкономили бы, если бы не копали лишнего. И в маршруты зря не ходили бы. Это же полная чушь: показать, что ты был на самом краю пустой площади и увидел, что там действительно пусто. Будто нельзя это научно обосновать. Вы же можете такое обоснование дать?

– Ну что делать, так у нас устроено. Я-то могу, только тебя будут долбить потом за невыполнение объёмов работ.

Я это знал. Два года назад Камалов устроил мне разнос на производственно-техническом совете за то, что на Немлоскане мы не выкопали каких-то двадцать кубометров канав, предусмотренных проектом. Я пытался защищаться.

– Покажите, – спрашивал я, – где тут не хватает выработок? Разведочная сеть выдержана, плотность её соответствует требованиям. Копать кубы ради кубов?

Камалов посмотрел на геологический план месторождения и потыкал пальцем.

– Вот эту канаву можно было продлить. И эту.

Ему стали возражать геологи из других партий.

– Ну, Ирек Нургалиевич, это же пустые породы. Продуктивная зона изменений пересечена полностью, жилы оконтурены. Копать фактически больше негде.

Камалов начал злиться:

– Физические объёмы работ должны безусловно выполняться! В конце концов, ты мог бы в документации увеличить глубину или ширину канав.

Он сам, наверное, не понял сразу, что сказал. То, к чему он подталкивал, называлось искажением фактуры, или попросту приписками. Все притихли.

– За результаты работ и выполнение плана прироста запасов ты заслуживаешь «отлично», – подытожил Камалов после паузы. – А за невыполнение плана по канавам я обязан снизить оценку полевых работ до «хорошо».

И снизил. Я негодовал, но это касалось не геологии, а экономики, и спорить было бесполезно.

– Закажи вертолёт на Каргадон на послезавтра, – предложил Гладышев. – Это не шутка – штольни били. Обязательно надо посмотреть.

С вертолётом, который привёз Гладышева, улетел от нас Василий Егоров. Придумал себе какую-то болячку и решил смыться. Я был уверен, что никакой болячки у него нет, это он сачкануть решил, чтобы на гору больше не лазить. До конца сезона месяц с лишним, и он, видимо, рассчитывает в какую-нибудь партию устроиться, где полегче. Ну и чёрт с ним, он далеко не герой труда. Эти трое и без него справятся.

Я замерил объёмы проходки Егорова на канавах. К завтрашней связи Лёня должен составить на него наряд и передать по рации на базу. Накопал он – кошкины слёзы. Вот поэтому и слинял.

Обедал я на горе вместе с канавщиками. Спросил:

– Ну как, успеете без Егорова докопать?

– Толку-то от него было, – сплюнул Кроха. – Одна болтовня. Он и выкопал меньше всех, у Толяна и то больше. На глаз видно.

– Продукты пересчитайте, – сказал Павел. – Он говорил: «Надо тушёнки маленько от нижних – от вас, значит, – спрятать». Может, и спрятал.

– Какой смысл? Мы же записываем, что себе в лагерь берём. Вам я тоже говорил, чтобы своё записывали. В конце месяца посчитали бы остатки в лабазе, а нехватку на вас на всех пришлось бы раскидать.

Кроха вдруг стукнул кулаком по коленке:

– Вот стервозина, ёш-матрёш! Он ведь то, что спрятал, мог с собой увезти! А платить мы теперь будем?

– Подожди, – успокоил его я. – Вечером проверим.

Недосчитались мы двенадцати банок тушёнки и пяти банок сгущёнки. Вот не задался сезон с самого начала, и лучше не будет. Кроха рассвирепел:

– Да я ему ноги повыдергаю в Нижнем! Покажу, как у своих воровать.

– Где ты его найдёшь! Думаешь, он будет сидеть в посёлке и тебя дожидаться? Сквозанёт куда-нибудь в Казачинск или в Таксимо. Мало ли где горняки нужны.

– Всё равно бог его накажет, – не унимался Кроха. – Не будет он по земле ходить спокойно.

– Мы ему в платёжку стоимость этих банок включим и вместе с нарядом передадим по рации, – пообещал я. – Его же ещё не рассчитали. Хорошо, что вы сразу об этом сказали. А то бы точно пришлось платить.

Такие крысятники попадались среди бичей редко. Даже бывшие сидельцы брезговали тырить то, что лежало у всех на виду, и единственное, в чём у меня могли быть с ними разногласия, это по поводу стоимости «креста» при расчёте питания за месяц. Начав громко возмущаться («ты чё, начальник, тут лепишь?»), они успокаивались после того, как я при них повторял все расчёты по общепиту, и под конец совершенно сглаживали конфликт извинительным заявлением «да я же в этом не шмендеферю». Сам факт, что я с карандашом в руках объяснял им, что откуда взялось, вызывал у них уважение. А этот Егоров – скотина, что ни говори, и когда-нибудь его точно отметелят свои же.

Эак, официальный представитель медицины, только что высокомерно защитивший его от богослова, внезапно из союзника превратился в нападающего. Положив кулак на внушительный ворох испещрённых записями бумаг, он сразил Урсуса в упор:

– Доказано, что хрусталь – результат естественной возгонки льда, и алмаз – результат такой же возгонки хрусталя; установлено, что лёд становится хрусталём через тысячу лет, а хрусталь становится алмазом через тысячу веков. Вы это отрицали.

– Нет, – меланхолически возразил Урсус. – Я только говорил, что за тысячу лет лёд может растаять и что тысячу веков не так-то легко счесть.

Вертолёта на Каргадон мы ждали долго – в Нижнеангарске то не было погоды, то свободных бортов. Узнав утром, что полёт сегодня не состоится, я вместе со всеми отправлялся в маршрут, а Гладышев, очень натурально сокрушаясь, говорил:

– Ну что ж, придётся на рыбалку идти. Не сидеть же без дела.

Один раз они с Аркашей сходили километров на пятнадцать вниз по долине Жерго на Можайку. Вернулись на следующий день к вечеру с крупным ленком и двумя десятками хариусов. Гладышев, будучи в совершенном восторге, сиял, как полная луна, и просил его сфотографировать с уловом. А мы продолжали своё бесплодное прочёсывание окрестностей. Излишне говорить, что удовольствия нам это не приносило. Возле жилы с погребами были заданы ещё две канавы – без надежды на удачу, мы просто зарывали в землю деньги, следуя наказу Камалова и выполняя плановые объёмы работ.

И вот настал день, когда мы должны были сделать заключительные выходы на нашу площадь. Один из них – в район Можекана, другой – поближе, в долину Можайки, через водораздел и обратно. Горняки через пару дней заканчивали проходку, и надо было, чтобы кто-то остался в лагере и принимал у них готовые канавы. Зарисовать условными знаками, какие породы вскрыты в полотне и стенке, отобрать пробы, посчитать объёмы проходки по категориям пород, сделать привязку по карте… Мы с Бессоновым решили поручить это Тоне. Спору нет, она туристка со стажем, опытная и выносливая, – но всё-таки женщина. Было заметно, что ей уже трудно ходить наравне с нами. Как говорил в прошлом году Витя Коркин, усталость – это такая противная штука, она имеет свойство накапливаться… Мне нельзя было надолго покидать лагерь, так как мог прилететь вертолёт для заброски нас с Гладышевым на Каргадон, поэтому ближний маршрут я взял себе. За день его не пройдёшь, нужна была ночёвка. А Лёня должен был с Колей сходить к Можекану, и на это мы запланировали четыре дня: день туда, два дня маршрутов – таких же, как и в первый наш выход, чтобы идти поодиночке и видеть друг друга, – и день обратно.

Однако Тоня с такой диспозицией не согласилась.

– Я лучше с Лёней на Можекан пойду. А на канавах пусть Коля поработает.

С опозданием я сообразил, что Тоню, в самом деле, не надо оставлять в лагере вместе с Гладышевым. Он часто по вечерам напрашивался к ней на аудиенцию, а она, чтобы не выглядеть невежливой, не находила причины отказать. Это мне совсем не нравилось. И я однажды, придумав повод, вошёл к ней в палатку, когда там был Григорий Петрович. Он сидел рядом с Тоней на нарах и что-то увлечённо рассказывал, помогая себе жестами. Она с прохладным вниманием слушала. Ни в чём неприличном его упрекнуть было нельзя. И я вышел. Конечно, Гладышев не из тех ловеласов, кто распускает руки, у него другой подход, через ласковые речи. Некоторым девчонкам интерес к ним таких галантных, пусть и пожилых, кавалеров нравится. Но я видел, что его назойливое внимание Тоне неприятно. Когда мы все уйдём из лагеря, она несколько дней будет с ним почти наедине (Аркаша – пацан, он не в счёт), и Гладышев развернёт свой павлиний хвост во всей красе. Надо избавить её от этого. И я, ничего не объясняя, сказал Бессонову, что желание дамы – для рыцаря закон. Это подействовало, и диспозиция была пересмотрена.

Да, вот и кончается этот неудачный сезон. Запомнится он, пожалуй, лишь фартовой рыбалкой. Самое большее через неделю все мы улетим домой. Тоня съездит в Иркутск за детьми, а там и Витя ненадолго прилетит с Илигира повидаться с ними. А я с женой и сыном сгоняю куда-нибудь за брусникой. Есть у меня на примете несколько мест, где ведро можно набрать за час-полтора. И на берег Байкала мы обязательно сходим, разожжём костерок, рыбки на рожнах испечём. И я постараюсь поскорее забыть эту бесполезную беготню по горам. Хотя, пока не напишу отчёт, забыть её не получится…

Раздобудь огранённый прекрасный, чистый, прозрачный кристалл, величиной с небольшой апельсин, т. e. примерно полтора дюйма в диаметре; пусть будет он сферическим или круглым, как то будет угодно; затем, когда ты раздобудешь этот кристалл, ясный и чистый, лишённый пятен и изъянов, возьми небольшую пластину из чистого золота, чтобы она заключила кристалл вокруг одной его половины; помести его на подставку из слоновой кости или эбенового дерева. <..>

Затем помести сосуд с благовониями между кругом и священным столом, на котором покоится кристалл, и брось в огонь благовония, произнося:

«Я заклинаю тебя, о существо Огня! Сотворившим все вещи, как Небесные, так и земные, а также и вещи, что пребывают в море, и в любом ином месте, дабы незамедлительно ты избавляло от любых призраков, дабы никакой вред не был причинён ни единой вещи. Благослови, о Господи, это существо Огня, и освяти его, дабы было оно благословенно, дабы было оно насыщено силой и добродетелью сего благовония; дабы никакой враг, никакая иллюзия не могла подступиться к нему; Господом нашим Иисусом Христом. Аминь».

Утром, когда мы собирались уйти по своим маршрутам, с базы передали: вертолёт на Каргадон планируется на завтра, к вам прилетит часов в одиннадцать, будьте готовы.

Вот не мог он ещё на день задержаться! Так бы я спокойно к завтрашнему вечеру вернулся. А теперь придётся почти бегом бежать, чтобы успеть к вертолёту. Я не сдержался и подосадовал вслух. Коля поглядел на карту маршрута и негромко свистнул.

– Трудный ход. Два подъёма с тысячи двухсот почти на две пятьсот. И время ограничено. Сколько километров?

– Много.

– Похоже, больше двадцати. Да-а…

Он не ошибся. Накануне я измерил по карте: семнадцать километров маршрут и семь – подход и отход. Итого двадцать четыре. А по вертикали я не считал.

– Ничего, начальник, – ободрила Тоня. – На Каргадоне такой спешки у вас не будет.

Она, сама не заметив, по прошлогодней привычке назвала меня «начальник», что не понравилось Бессонову. Он помрачнел и взял в руки молоток:

– Ладно, мы пошли.

– Присядем на дорожку, – предложил я. Надо было кое-что сказать им, пока мы были на Жерго все вместе. С сожалением я подумал, что давно должен был поговорить с ними обо всех наших проблемах начистоту, без всяких фантазий вроде моего падения со скалы. А сейчас уже поздно. Сезон не удался, и этого не исправишь. Неужели потому, что он у меня тринадцатый?..

– Это последний для вас маршрут. Вернее, крайний. Возможно, самый тяжёлый, потому что устали все, – говорил я, думая о том, как нелегко придётся Тоне в эти четыре дня. И всё же другого расклада у нас, действительно, не было. – Надо просто его пройти. Без всяких подвигов. Вернётесь – подготовьте лагерь к ликвидации и ждите вертолёт. Мы закончим работу на Каргадоне и на обратном пути залетим за вами.

– Не драматизируй, шеф, – ответила Тоня. – Дело обычное. До встречи в Нижнем.

Она стояла и улыбалась, поглядывая то на меня, то на Лёню. И я читал в её глазах: сами домой хотим поскорее, не надо учить учёных. И не было на её лице никакого следа усталости, а только свет радости от того, что все трудности когда-нибудь кончаются.

Сабину заразило её веселье, и она поднесла платок к губам. Смех, прозвучавший в торжественной тишине огромной комнаты, поразил слух Фошри; в смехе этом слышался звон разбитого хрусталя. Да, несомненно, сюда начал проникать какой-то чуждый дух.

– Погода бы постояла, – озабоченно сказал Лёня, запрокинув голову и покрутив ею в разные стороны, – а пройти-то мы пройдём… Ну всё, пока.

Они поудобнее устроили на спинах рюкзаки и пошли вверх по долине Жерго, иногда опираясь на длинные рукоятки молотков. Я провожал их глазами. Гладышев стоял рядом. У излучины русла, за которой начиналась тропа на озеро к палатке горняков, Тоня обернулась, помахала рукой и вслед за Лёней скрылась из виду за крутым откосом берега. Ну не Гладышеву же она махала. А он усмехнулся в усы и удовлетворённо покашлял. Да, крепко его бес в ребро двинул. Но на что он надеется?

Перед выходом я свернул и засунул в пистон спальник. Это была верная примета: если заранее упакуешь спальник, вертолёт не прилетит. На всякий случай собрал свой рюкзак – пусть лежит наготове, и наказал Колечкину после окончания работ всё из лагеря горняков перетащить сюда, чтобы не делать сложную посадку на озере. Гладышев предложил:

– Возьми с собой Аркадия. Для безопасности.

– Нет уж, – отказался я, – в себе-то я уверен. А в нём – нет. Тормозить только будет.

День был солнечный, по небу гуляли кудрявые белоснежные облака, совершенно не способные грозить дождём. За полтора месяца мы натоптали по долине Жерго удобную тропу, прорубив через заросли кустарников проходы, и я шёл вверх по течению речки скорым шагом, не задыхаясь, – всегда к концу сезона лишние килограммы, незаметно нараставшие за зиму, полностью сгорали в топке ежедневных нагрузок. Через три километра перебрёл на правый берег, на краю увала описал первую точку наблюдения и взял азимут на вершину 2466 на водоразделе между Жерго и Можайкой. Предстоял подъём по каменистому склону больше чем на километр – привычное дело в этом сезоне. В голове автоматически, не мешая наблюдениям, отсчитывались пары шагов с поправкой на уклон рельефа – навык, которым владеет каждый уважающий себя геолог. Триста пар – пятьсот метров, выступ скалы, здесь нужно отметить точку. Следующие триста пар – задернованный склон, камней не видно, так что пройду-ка ещё пар сорок-полста, до первых обломков. Помня о том, что завтра, к одиннадцати утра, мне необходимо вернуться в лагерь, я почти не задерживался на точках: наскоро разбивал молотком два-три камня на склоне, определял, что это такое, и отмечал в черновике номер точки, её привязку и название пород. Потом в лагере всё будет начисто переписано в полевой дневник. Ничего интересного, «дубовые» фельзиты и граниты, изредка сланцы. Жильного кварца нет. Значит, нет и хрусталя. Да я и так знал, что в этом районе пусто. Пройти здесь надо для того, чтобы плотность сети наблюдений была равномерной и соответствовала методическим указаниям. Всё лето этим занимались, а сейчас для меня остался только этот ход.

Всемогущий Господи, приводящий в движение всё, что сотворил Ты, внемли молитве моей, и да будет желание моё принято Тобою. Опусти взор Твой, о Господи, на сей Хрустальный Шар, и благослови его, дабы ангел Твой Ariel пребывал в нём вместе со Спутниками своими, дабы освятить N., смиренного и покорного слугу Твоего. О Боже, Благословенный и Возвышенный над всеми Духами Небесными, живущий и царствующих во веки веков, в мире без конца. Аминь.

Часов в пять вечера я вышел на водораздел. Ни есть, ни пить не хотелось. Знакомое состояние: я вскочил на горячего коня азарта, и пока не закончу маршрут, ни на что отвлекаться не буду… Лишь спустившись в долину Можайки, я заставил себя присесть на камень. Достал фляжку с холодным чаем, глотнул несколько раз, сгрыз сухарик, потом закурил. Через десять минут я снова считал пары и стучал молотком по камням.

Солнце закатилось за гору, стало вечереть. Чем больше я пройду сегодня, тем ближе будет лагерь завтра, тем вероятнее успею к вертолёту. И я продолжал идти вниз по течению Можайки левым бортом долины, пока в сумерках можно было различать породы. Остановился, когда небо заметно посинело. Выбрал место на небольшой полянке под кедрами, наломал лапника и расстелил свой синтепоновый спальник. Разжёг костёр и согрел чай из фляжки в самодельном котелке – жестяной банке из-под абрикосового компота с приделанной к ней проволочной дужкой. Открыл тушёнку и в несколько приёмов проглотил мясо, почти не жуя, – холодное вкуснее. Запил чаем, а остатки вылил обратно во фляжку. Хорошо бы набрать в неё доверху воды из речки – завтра полезу обратно на хребет между Можайкой и Жерго, и ручьи останутся в стороне. Но для этого надо спуститься с полсотни метров вниз, к руслу, и обратно вверх подняться. Не хотелось нагружать уставшие ноги. И я решил, что и так обойдусь, ведь с утра жары не будет, а до лагеря отсюда километров восемь, всего несколько часов ходьбы.

Пожалуй, впервые я находился совсем один так далеко от людей, тем более ночью. А страха не было, как не бывало его в маршрутах никогда. Хищных зверей я не боялся, летом они сами человека опасаются и встречи обычно стремятся избежать. Упасть с обрыва, оступиться, подвернуть или сломать ногу – это маловероятно. За столько полевых сезонов я наработал практический опыт правильного передвижения, так что всё будет нормально. Если только не произойдёт какая-нибудь совершенно невероятная случайность, от которой всё равно защиты нет.

Ночь была ясная, небо усыпано звёздами. Совсем другое дело – ночевать в долине реки, а не в горах, – тепло и без костра. Я надел свитер и даже не стал застёгивать спальник на «молнию». С удовольствием вытянул ноги и расслабил все мускулы. Главное, не сделать неудачного движения, чтобы не возникли судороги. Было со мной однажды такое после тяжёлого маршрута, а мне тогда предстояло целых шесть километров обратного пути в лагерь. До сих пор вспоминать жутко, как через каждые сто-двести метров сводило болью ноги и приходилось садиться на пень или поваленный ствол, чтобы мышцы хоть немного расслабились.

Несмотря на усталость, сон долго не приходил. Я лежал и смотрел в крапчатое небо, отыскивая знакомые созвездия. Кассиопея, Лебедь, Лира, Северная Корона… Несколько раз по небу словно кто-то спичкой чиркал – пролетали падающие звёзды. Середина августа, самое время для них. Это, конечно, не звёзды, а метеоры, но вот такое у них сохранилось красивое название. По древним поверьям, у каждого человека есть на небе своя звезда, и когда он умирает, звезда падает, оставляя на память живущим искристый след…

Иезуит парировал иронией и издёвками Робертовы пустобредства насчёт обитателей Луны, ибо небесные тела не обладают тою же натурой, что Земля, и поэтому непригодны к обитанию живыми существами, так что лучше предоставить их когортам ангельским, которые умеют перемещаться духовным бегом в хрустале небес.

«Да возможны ли небеса из хрусталя? Кометы раздробили бы их на куски».

Под утро меня пробрал холодок, и я решил не бороться с ним, кутаясь в спальник, а выйти пораньше. В начале седьмого, глотнув чаю и пожевав хлеба, я пошёл наискосок вверх по склону. Удивительное дело: вчера почти весь день не пил, а тут сразу во рту появилась сухость, глотать было нечего, горло першило, и мне пришлось несколько раз приложиться к фляжке. Не дойдя до оси хребта, я опустошил её и теперь думал, где взять воды. Почему-то всегда так бывает: когда воды полно, пить не хочется, а если знаешь, что её мало, тут же одолевает желание нахлебаться вдоволь. Солнце поднималось всё выше и припекало совершенно по-июльски, я начал потеть, и пить хотелось всё сильнее.

Жажда переносится намного труднее, чем голод. Язык стал шершавым и еле помещался во рту. Надо было всё-таки вчера наполнить фляжку в Можайке… Я оглядывался по сторонам, ища хотя бы тоненькую струйку, сочащуюся из-под камней, и срывал с них мох в надежде, что из него можно будет выдавить капельку влаги. Бесполезно. Камни, потеряв ночную прохладу, даже наощупь не давали ощущения влажности, а мох был сухим и ломким, будто солома. Вспомнилось из «Планеты людей», как Экзюпери с механиком Прево, потерпев аварию в пустыне, утром собирали тряпкой осевшую за ночь на крыло самолёта росу, выжимали её, пахнущую маслом и краской, и смачивали рот, радуясь и этой гадости. Я был в лучшем положении – на карте в глубоком распадке слева от меня был показан ручей, и за какой-нибудь час я мог бы спуститься к нему, напиться и снова подняться вверх с полной фляжкой. Но в таком случае я рисковал опоздать к вертолёту, если он прилетит вовремя. И зачем тогда эта форсированная ходьба и скомканная ночёвка? Гладышев с Аркашей улетят на Каргадон без меня, а Камалов сожрёт меня живым, без перца и соли…

И вдруг явилось чудо – сквозь заливающий глаза пот я разглядел на неровной поверхности скального монолита чуть справа от себя неглубокую ямку, заполненную дождевой водой. Через день эта лужица высохла бы на жаре, а пока ещё отражала в себе далёкое голубое небо и мою бородатую морду, наклонившуюся над ней. По воде бегали, не утопая, какие-то мелкие букашки, я сдул их прочь и до самого дна опустошил ямку, ощущая, как скрипят на зубах мелкие песчинки. Что такое вкус арбузов и дынь перед несравненным вкусом этой затхлой водицы! И как мало надо, чтобы вернулась бодрость.

Не находя по пути ничего интересного, я перевалил через хребет в долину Жерго и уже различал вдали наши палатки на берегу. Спустился по склону, описал у его подножия последнюю точку наблюдения и зашагал по пойме, заросшей мелким кустарником. Шёл и молился, чтобы вертолёт сегодня не прилетел. Куда же я полечу, весь разобранный? Надо отоспаться.

Со стороны лагеря раздался выстрел, немного погодя – другой. И я понял, что это сигналы для меня. Значит, летит. Пунктуальный, как Штирлиц… Минут через десять я перебрёл речку и поднялся к палаткам.

– Слава богу, – встретил меня Гладышев, – успел. Вертолёт будет как раз к одиннадцати.

– Хорошо.

Я прилёг на голые нары, закрыв глаза.

– Ну как? – услышал я Колин голос. – Всё нормально?

– Как видишь.

Он потоптался рядом и ушёл. С тех пор как я наткнулся недалеко от лагеря на распятую на стволах лиственниц шкуру Пирата, разговаривать с Колей не хотелось. Не верил я в его сказку, что это росомаха собаку порешила. И общался с ним только по необходимости. Сейчас улечу, и надобности в общении совсем не будет…

Далёкий рокот Ми-восьмого, который не спутаешь ни с чем, прогнал мою дрёму. Я вышел из палатки. Гладышев с Аркашей спускались по ступенькам в откосе берега, направляясь на галечную косу, где была вертолётная площадка. Все наши пожитки уже лежали там. Сполоснув лицо в речке, я пошёл следом. Вертолёт сделал над нами круг и грузно опустился на косу. Экипаж был незнакомым, как видно, его впервые отправили сюда, на севера. Мы побросали в сумеречное чрево машины свои рюкзаки и спальники, продукты, палатку, залезли сами.

Прощай, Жерго, вместе с ненайденным нами хрусталём! Если он и был здесь когда-то, то давно растаял, как лёд, в пламени геологических катаклизмов прошедших тысячелетий, оставив редкие капли кристаллов в морщинах гор…

В вертолёте под громкий гул двигателей не выспишься, притом мы летели над незнакомыми местами, на которые всегда интересно посмотреть, и я не отрывался от иллюминатора. Достав карту, я пробовал следить за маршрутом. Дверь пилотской кабины, в которую над головой бортмеханика можно глядеть вперёд, была закрыта, пришлось смотреть в боковой иллюминатор. Пока внизу чередовались заросшие тайгой гривы и распадки, привязаться к местности я не мог. По широкой долине, которую мы пересекли, определил, что это Можекан. Затем потянулись гольцы, и вот среди них открылось большое озеро Иракинда. Немного погодя внизу проплыл извилистый дорожный серпантин – я знал, что где-то вблизи озера находится золоторудное месторождение, и дорога, несомненно, вела к нему. Ну а трассу БАМ не заметить было невозможно. Мы сели дозаправиться в Муе – небольшом аэропорту, где сидела одинокая «Аннушка», и пошли дальше на северо-восток. Внизу показался могучий Витим, и мы теперь всё время летели над ним, срезая виражи русла.

– Смотрите, вот знаменитый Парамский порог! – оторвавшись от карты, я подозвал Гладышева. На тёмном фоне водной ленты белели хорошо заметные буруны.

– Читал я про него, – прокричал мне на ухо Гладышев. – Сколько народу здесь потонуло! По шесть-восемь человек в год гибли. А золота сколько утопили! Не зря Витим Угрюм-рекой называли.

– Нет, Угрюм-река – это Нижняя Тунгуска, – возразил я.

Мы немного поспорили, но каждый остался при своём. Витим, заметно сузившись, просачивался сквозь теснину между Северо-Муйским и Кодарским хребтами. Начинались почти совсем необжитые места. На карте по берегам реки было показано несколько деревушек, однако мы не заметили внизу ни одной. Ещё бы! Карта у нас была аж 1949 года, такую прислали нам из Управления геодезии и картографии. Какой-то тамошний клерк решил сплавить нам залежалое макулатурное старьё. А за это время все деревушки пропали. Да и ладно, они нам не нужны, лишь бы горы и реки были на своих местах.

Вертолёт отвернул от русла налево и полетел над горами. Значит, скоро верховья ручья Каргадон, где мы намеревались высадиться. Жаль, не зашли на него с устья – мне хотелось посмотреть на деревню с церковью, которая, судя по карте, там, на берегу Витима, сорок лет назад ещё стояла. Сохранилась она или исчезла, как и другие?

Вот почему-то люди селились здесь, в дальней тайге, где и строиться почти негде, кроме небольших клочков ровного берега в устьях ручьёв. Вдоль русла реки везде крутые, заросшие тайгой склоны или скальные обрывы. Добираться сюда из населённых мест можно было или по воде, с риском проходя Парамский порог, или зимой по льду. И тем не менее селились. Наверное, всё дело в золоте, которое раньше находили едва ли не в каждом притоке Витима. И сейчас оно есть, только добывать его стало труднее. Весной мы прочитали всё, что нашли, о Каргадоне и его окрестностях. Оказалось, что в начале века здесь были самые богатые золотые прииски во всей России. В устье Каргадона золото валялось буквально под ногами, за два-три дня его можно было добыть несколько килограммов, просто зачерпывая и промывая в лотке песок из речки. Это не горный хрусталь, за которым мы безуспешно гоняемся вот уже второе лето.

Мы сели у самого истока Каргадона, который вытекал из озера, располагавшегося на широкой седловине посреди горной цепи. От названия хребта веяло суровым романтическим очарованием: Делюн-Уран… Когда вертолёт снижался, я заметил чернеющую в склоне распадка квадратную дыру – это была одна из тех штолен, которые нам надо посмотреть. Что ни говори, хорошо, что Камалов загнал меня сюда. Если мы здесь хрусталя и не найдём – а иллюзий насчёт этого у меня не было, – то я отдохну от выматывающей и бесполезной гонки по горам. Сходим с Гладышевым на штольни, день-два по окрестностям пройдёмся без спешки, в своё удовольствие, убедимся, что везде пусто, и будем вылетать обратно.

А Тоня с Лёней отдыхать не будут. Вчера пришли, переночевали, сегодня идут маршрутами. Завтра сделают по второму ходу, послезавтра вернутся в лагерь. И можно собирать вещи и ждать вертолёта домой…

Однажды утром, проснувшись, она нашла у себя на окне два сосуда, наполненные цветами. Один из них – красивая хрустальная ваза, но с трещиной. Налитая в вазу вода вытекла, и цветы увяли. Другой же – глиняный, грубый горшок, но полный воды, и цветы в нём были свежи и ярки. Не знаю, было ли то намеренно, но Эсмеральда взяла увядший букет и весь день носила его на груди.

Гладышев с Аркашей начали устанавливать палатку, а я попросил разрешения в этом не участвовать, расстелил в тени кустов спальник и, укрыв голову штормовкой, лёг поспать. Проснулся часа через три. Солнце наяривало во всю мощь, чирикали какие-то птички, лёгкий ветерок заигрывал с бабочками и стрекозами. Над костром висел котелок, и Гладышев пробовал варево ложкой. Палатку он привёз с собой, она была самодельная, сшитая из толстой полиэтиленовой плёнки, и получилась лёгкая, прочная и светлая. Но маленькая. Втроём мы еле помещались, в ней можно было только лежать или сидеть. Ну, три-четыре дня проживём и так.

Мы похлебали супчика, и я занялся установкой антенны и подключением радиостанции «Гроза», которую Гладышеву выделил Камалов. Вместо громоздкого и тяжёлого кислотного аккумулятора он дал ему геофизическую батарею ГРМЦ – небольшой ящичек, в котором штук пятьдесят сухозаряженных элементов были соединены между собой и залиты гудроном. Если не разговаривать подолгу, неделю или две она прослужит, нам с запасом этого хватит. Мачту для антенны пришлось поискать – среди зарослей кедрового стланика деревьев было совсем мало. Походив вокруг озера, я нашёл на земле тонкий сухой лиственничный ствол, не тронутый гнилью, притащил его к палатке, и через полчаса в наушниках был слышен ровный шум эфира, сквозь который иногда строчила очередями морзянка, заглушаемая всплесками помех от далёких гроз, и о чём-то короткими слогами, то резко повышая, то понижая голос, будто ругаясь, общались между собой китайцы.

Незаметно подкрался вечер. Мы сидели у костра и пили чай. Зашёл разговор об Илигире, где Гладышев тоже собирался побывать. Я стал излагать ему свои идеи – как нужно вести разведку, где заложить буровые линии, обрисовал свои понятия о строении месторождения. Григорий Петрович с чем-то не согласился и стал активно возражать, потом вдруг спросил у меня:

– А почему ты до сих пор за ум не возьмёшься?

Я немного удивился:

– С какой стороны за него ещё браться? Проекты пишу, сам по ним разведку провожу, сам отчёты сдаю. Между прочим, последний свой отчёт по Немлоскану я в Москве защитил на «хорошо».

– Нет, – уточнил Гладышев, – ты меня не так понял. Ты работаешь на диссертации, но не работаешь над диссертацией. Разницу понимаешь?

– Какая тут диссертация, – возразил я, – вся площадь пустая.

Гладышев, закурив очередную «Яву», начал объяснять:

– Я не про хрусталь. Честно говоря, я сразу был уверен, что вы тут ничего не найдёте. Тебе на Илигир надо было ехать, здесь ты время зря теряешь. Из твоего отчёта по Немлосканскому месторождению может получиться хорошая диссертация. Во-от. Если для сравнения привести ещё материалы по Илигиру… Это же золотая жила! Нужно лишь добавить фактов, отточить формулировки, обдумать выводы и оформить всё соответственно. Ну и предварительно сдать экзамены. Во-от.

Он говорил так убеждённо, что у меня внутри забил какой-то бодрый родничок. Об этом я и сам давно и несмело подумывал, а тут неожиданно подталкивают в спину. Что я, в самом деле, хуже других? Многие мои однокурсники в аспирантурах побывали, хотя защитились не все. А те, кто защитился, труды пишут, публикуются в умных журналах. И я буду публиковаться. А если на титульном листе отчёта через запятую после моей фамилии будет написано «к. г.-м. н.», что значит «кандидат геолого-минералогических наук», насколько солиднее будет этот отчёт выглядеть. Да и к зарплате мне что-нибудь прибавится…

Но чтобы Гладышев не подумал, что я легко поддаюсь уговорам, и в то же время желая услышать от него аргументы, против которых нечего было бы возразить, я ответил:

– Поздно мне в аспиранты. Работу же я не брошу.

– Можно стать просто соискателем, без аспирантуры, – продолжал убеждать Гладышев. – Надо только найти руководителя. У меня в Московском геологоразведочном институте есть знакомый профессор. Хочешь, я поговорю насчёт тебя? А ты встретишься с ним, обрисуешь обстановку, покажешь свой отчёт, и дело пойдёт. Во-от.

Его уверенный тон действовал на меня гипнотически. Мало ли что я думал раньше про научных работников. Это в институтах у них сплошное наукообразие, грызня и интриги. А я буду работать по-прежнему в экспедиции и приносить практическую пользу. Вот Камалов же – кандидат, соорудил диссертацию без отрыва от производства. Почему бы и мне не попробовать!

Я чуть-чуть отступил:

– Подумать надо.

– Ну, думай. На твоём месте, имея такие материалы, я бы долго не думал. Вся основа для написания научной работы есть.

Глядя в огонь, я размышлял над словами Гладышева. Если он будет мне помогать, надо, действительно, взяться за это дело. Отвык я, конечно, от экзаменов, а кандидатский минимум сдавать – это не сессию в институте, где всегда можно в «шпоры» заглянуть или даже с учебника списать – некоторые у нас ухитрялись. Ну, как-нибудь… Итак. По философии нетрудно будет отболтаться. Аристотель, Платон, Анаксагор, Гегель, Кант… «три источника и три составные части марксизма», «единство и борьба противоположностей» и тому подобная догматика. Иностранный язык – если немного освежить память, почитав словари и учебники, тоже не так сложно сдать. «Их бина, дубина, полено, бревно…» С немецким у меня в школе проблем не было, я в городской олимпиаде однажды второе место занял. А со спецпредметом будет труднее. У меня несистематический склад ума, надо это признать, в голове не разложено всё по полочкам, и в некоторых геологических вещах, с которыми не приходится сталкиваться каждый день, я разбираюсь поверхностно, полагаясь больше на интуицию, которая, впрочем, пока редко меня подводила. Но если посижу вечерами, подучу – неужели не сдам?

Да, Илигир… Сам всё лето невольно о нём думаю. Я ведь в душе – разведчик, а не поисковик, мне интересно было бы установить, где какие там складки, где разломы, как залегают жилы, глубоко ли они уходят… А я убедил себя, что мне мешает Перегудов, потому что соблазнился лёгкой работой, не захотел мозги напрягать. А вышло, что наступил, как говорят, на горло собственной песне. Может, оттого и сезон вышел такой. Нет, пора всё менять. Прилетим – скажу Кириллу, что согласен ехать на Илигир. И начну «браться за ум».

Австралийцы и племена Новой Гвинеи использовали кристаллы для вызывания дождя, хотя не умели их просверливать. Такие камни считались мощными амулетами в Уганде, где их заворачивали в кожу. Колдуны в Африке носили мешочек с галькой как важную часть своего снаряжения. Так же было и в Греции. Хрусталь использовали для зажигания священного огня в церкви вплоть до XV века. Египтяне широко использовали его со времен XII династии, просверливая вдоль и обтачивая пирамидальные вершинки кристалла, оставляя шесть граней нетронутыми, или обтачивали до образования цилиндра. От этих бус произошли искусственные цилиндрические стеклянные бусины, которые позднее изготовляли египтяне.

До штолен мы добрались за полчаса. В отчёте 1956 года было написано, что их здесь целых семь, но мы нашли всего две. Возле них на насыпях отвалов валялись шестигранные буры с твердосплавными коронками и разные ржавые железяки. У входа в одну из штолен лежала сломанная деревянная тачка без колеса. Чтобы зайти внутрь, пришлось нагибать головы. Выработка была длиной метров двадцать пять, мы прошли её с фонариком всю. Красноватые аплиты дышали холодом, с потолка капало. Крепления не было: породы монолитные, прочные, с небольшими трещинами. В одной из них мы нашли «хрусталь» – щётки бесцветного, местами чуть просвечивающего кварца. Трещина тянулась до самого забоя и там становилась «сухой», без кварца. Вторая штольня, намного короче, шла вдоль такой же трещины со щётками. Лишь выйдя наружу и покопавшись в отвалах, мы отыскали среди обломков пород несколько небольших полупрозрачных кристаллов. Гладышев только крякнул:

– Ну и дела…

Полазив по склонам вокруг, мы обнаружили, что кое-где собирались пробивать и другие штольни: там были устроены полки для подхода к устьям, а места намеченных врезов в склон были очищены от леса и рыхлых пород. По-видимому, после того, как в первых двух штольнях ничего хорошего не нашли, проходку прекратили, а непройденным штольням тоже дали номера и поверхностные, подходные погонные метры заактировали как подземные. Вот и получилось семь штук. Это были такие же приписки, за которые поплатился Лаврухин. Но если учесть, что в те годы геологи добирались сюда не вертолётом, а сплавом по Витиму до впадения ручья, потом за двадцать километров переправляли на самый перевал весь груз: продукты, снаряжение, взрывчатку, горный инструмент, и всё это заняло не один день, – не такой уж большой это был грех. Найдись такой же доносчик, как Перегудов, сюда, к чёрту на кулички, не добрался бы ни один следователь. А проход по Каргадону даже для лошадей был тяжёлым: долина узкая, склоны крутые, в каменистых осыпях. Просто досадно, что такой труд пришлось затратить для того, чтобы убедиться: здешние находки мелких кристаллов хрусталя ничего интересного не представляют. И вот парадокс: через тридцать с лишним лет мы занимаемся тем же самым. И все довольны: наша контора и мы вместе с ней зарабатываем деньги, начальство отчитывается в министерстве о широком охвате площадей поисковыми работами, да и отраслевой НИИ не бездействует и оправдывает необходимость своего существования.

– Отдай! – закричала Люся Киселёву. – Отдай, а то как тресну!

– Она, видите ли, треснет! – сказал Трофимов. – Она, видите ли, хрустальная! Девочка-ваза!

14 августа

Маршрут № 17.

Цель маршрута – поиски горного хрусталя и камнесамоцветного сырья.

Проходит по западному склону вершины с абс. отм. 2483, затем по восточному склону вершины с отм. 2613.

Т. н. 7603 – делювий.

Находится в начале маршрута, в 0,7 км по азимуту 205° от абс. отм. 2483. Правый борт безымянного ручья. На задернованной поверхности – несколько глыб розовато-серых порфировидных среднезернистых биотитовых гранитов с тонкими прожилками серого кварца.

Ход маршрута по аз. 340°.

По ходу маршрута – те же граниты.

Т. н. 7604 – делювий.

В 440 м от т. н. 7603 по аз. 355°. На пологом склоне под дёрном – обломки розоватых ср/з гранитов, один обломок светло-серых фельзитов.

По ходу маршрута – редкие обломки тех же гранитов и фельзитов.

Как они надоели. Второй день одно и то же. Устала. Запишу вечером, когда вернёмся.

– Так, – сказал Гладышев, когда мы сели перекурить на отвале второй штольни, – здесь всё ясно. Собственно, я ничего хорошего и не ожидал. Просто надо было своими глазами взглянуть, чтобы аргументировать отсутствие перспектив. Во-от.

Я не стал говорить ему, что для такого вывода можно было не прилетать сюда. Он сам знал, что Каргадонское проявление не было рекомендовано к дальнейшему изучению. Перестраховываться и то посчитали лишним. Просто какое-то магическое действие оказало на Гладышева и его руководство слово «штольни». Проходка штольни требует очень серьёзного обоснования и составления отдельного проекта. Таким обоснованием – по крайней мере, в наше время – должны быть находки крупных прозрачных кристаллов, которые с большой вероятностью приведут к открытию месторождения. Без этого никакие штольни в разведочном проекте ни одна экспертиза не пропустит. А в те годы, надо полагать, оправдать их необходимость было легче. Подумаешь, прошли выработки впустую, ведь с благой целью… И несмотря на это, Гладышев посчитал, что он обязан взглянуть на эту пустоту «своими глазами», и убедил в этом своё руководство. Будто его глаза видят как-то по-другому, чем у тех, кто работал здесь раньше. Но я подозревал, что он сделал это главным образом для продления своей выгодной сибирской командировки.

Ну и ладно. Я вместе с ним немного погреюсь у этого огня – отдохну от бестолковой работы, обдумаю дальнейшую свою карьеру. Давно уже пора заняться серьёзным делом – диссертацией. Если бы мы сюда не прилетели, Гладышеву не пришло бы в голову тянуть меня в соискатели. И пусть это вышло у него случайно – важен результат, а не причина. А результат образовался именно здесь, на Каргадоне.

Хорошо и то, что я побывал в этих легендарных краях, где некогда бушевала «золотая лихорадка», как на Клондайке. Сотнями, прослышав о легко добываемом золоте, плыли сюда на плотах и добропорядочные старатели, с паспортами, и «хищники» – те, кто без всяких разрешений, не платя налогов, под носом у легальных владельцев приисков намывали свои килограммы, чтобы, как нередко бывало, пропить их до последней крупинки в первом же кабаке. Сколько их утонуло на коварном Парамском пороге, сколько было ограблено по пути домой лихими людишками, сколько золота заплатили они спиртоносам за «зелёного змия», который был их единственным развлечением среди тяжёлого, почти каторжного труда! А теперь – тишина вокруг, безмолвие. Деревеньки повымерли, старатели разбежались. Золото ещё осталось, да лежит глубоко. Может, когда-нибудь люди вернутся за ним…

О кристалл, ты чистая и нежная дева, ты стоишь у ворот небесных, и ничто не может скрыться от тебя; ты стоишь на облаках небесных так, что ничто не может от тебя скрыться, на полях или на лугах, хозяин или слуга, жена или дева. Говорится это тебе во имя Бога, с мольбой о помощи.

Сидя на отвале штольни, я обозревал окрестности, заглядывая в карту и опознавая ближние вершины и распадки – просто для интереса, как делал это всякий раз в незнакомых краях. Мало ли что может случиться, и тогда, если вдруг не окажется под рукой карты, знание окружающей местности пригодится. Километрах в двух на север от нас на крутом коричневато-сером скальном склоне, полого сбегая к зарослям стланика, едва виднелась светлая полоска. Я показал на неё Григорию Петровичу.

– Сходить бы надо, поглядеть, что это. На пласт известняков вроде непохоже. Может быть, жила кварцевая, да ещё и с хрусталём.

Гладышев прищурился в ту сторону.

– Вот шары стали, ничего узреть не могу, – пожаловался он. – Аркадий, ты видишь?

– Белая полоса наискосок по склону, – подсказал я и карандашом поставил на карте точку.

– Вижу.

– Ты, если что похожее заметишь, говори давай. Такие глаза без дела пропадают, – наставлял он парнишку. – Туда, конечно, сходим. – Гладышев взял у меня карту с моей отметкой. – Завтра. Если это жила, её надо всю обстучать, а лезть-то высоко. Сегодня до вечера можем не успеть.

Я записал в полевой дневник всё, что видел в штольнях и вокруг них, и мы вернулись к палатке. После обеда Гладышев взял удочку:

– Пробегусь немного вниз по ручью. Уклон у него крутой, но вдруг рыба сюда всё-таки поднимается.

– Ладно, – сказал я и позвал Аркашу собирать сучья кедрового стланика. Рыбалка – это диагноз. А запас дров нам не помешает. Если вдруг дождь зарядит, у нас всегда будет сухое топливо для костра.

Ни одного хвоста Гладышев вчера не добыл, и мы, сварив утром уху из скумбрии в масле, собрались в поход на предполагаемую жилу. Решили выйти пораньше, чтобы успеть детально поработать на ней: зарисовать, взять пробы, походить вокруг – может, рядом такие же жилы есть. И я стал, не дожидаясь обязательной восьмичасовой связи с Нижнеангарском, вызывать лагерь на Жерго – мы с Колей каждый день разговариваем в семь сорок. Пусть он передаст потом, что у нас всё в порядке.

– «Косарь», «Косарь», я «Верба», приём.

Эфир трещал и щёлкал, свистел и булькал, слышались чьи-то далёкие неразборчивые переговоры – на этой частоте многие работают. Наконец я услышал нашего «Косаря». Мне он не ответил, а сразу стал звать Нижнеангарск. Это был голос Бессонова.

«Уже вернулись. – Я немного удивился. – Наверное, маршруты вчера закончили рано и успели до лагеря дойти». Я несколько раз повторил свой вызов, но Лёня молчал. И я объяснил это для себя непроходимостью радиоволн. Бывает в атмосфере такое явление.

Мне понравилось, что начальник отряда по возвращении сразу взял власть в свои руки и сам подошёл к рации. Можно надеяться, что к концу сезона придёт к нему уверенность и понимание того, что и как нужно делать. И хорошо, что меня сейчас нет в лагере. Пусть он Колечкину сам покажет, кто в доме хозяин.

Я решил дождаться ответа Бессонова и расспросить, как они с Тоней сходили. Безрезультатно – ни Лёни в эфире, ни Коли. В восемь на связь вышла Надежда Фёдоровна. Я сообщил, что у нас всё нормально, и вместе с ней стал ждать, когда прорежется Лёня. Минут через пять он появился. За треском и свистом я разобрал, как Лёня прокричал:

– Срочно нужен санрейс. Срочно! Как поняли? Приём.

В наушниках прозвучало:

– Принято, нужен санрейс.

И после паузы:

– Для кого нужен, что случилось?

Ответа не было. Что же, Лёня не расслышал вторую фразу из-за помехи? Я сразу ощутил, что это значит, когда говорят: сердце упало. В груди его не было, оно сильными толчками гнало кровь откуда-то снизу. Что там могло произойти, почему Лёня сказал «срочно», почему замолчал?

Надежда Фёдоровна всё звала и звала лагерь – чтобы оформить санитарное задание для вертолёта, нужны фамилия больного или пострадавшего и причина вызова. Она вызывала и нас: не слышим ли мы Бессонова? Но всё было глухо.

Я не знал, что и подумать. Почему Лёня то появляется на связи, то исчезает? Медведь, что ли, их терроризирует, кого-то поранил? Или у горняков какое-нибудь ЧП? Нет, ещё слишком рано, они сегодня и копать-то не начинали. А вдруг это вчера случилось? Канавы заданы в опасном месте, на крутом склоне, там может стенка осыпаться или глыба сверху свалиться. По моей подсказке Лёня перед уходом провёл беседу с канавщиками, чтобы соблюдали осторожность, и заставил расписаться в журнале инструктажа. Да кто их принимает всерьёз, эти инструктажи! Хоть и вдалбливают нам каждый год перед выездом в поле, что правила техники безопасности написаны кровью, но все понимают: если их до последней буковки соблюдать, невозможно будет работать. Вот не залетели бы мы с Колей на участок вдвоём без рации, и до сих пор бы весь отряд утюжил маршрутами пустые окрестности Жерго…

В наушниках всё так же скрежетали помехи, изредка сквозь них прорезались голоса диспетчеров дальних аэропортов, а Нижнеангарск и наш лагерь молчали. Пока что-нибудь не прояснится, ни на какую жилу мы, конечно, не пойдём. Надо заняться чем-нибудь привычным, повседневным, чтобы как-то заглушить смутную тревогу. Сидеть без дела и ждать известий, строя разные предположения, невыносимо.

Взяв топор, я отправился на берег озера – поискать дровишек. Нашёл несколько высохших ветвей на стланиках, срубил, сложил в кучу. Был двенадцатый час, солнце сияло во всё небо и не по-августовски припекало. Я разделся, окунулся в прохладную воду, немного поплавал. Лёня ведь мог вызвать вертолёт, если вдруг заболел кто-то. Простуда, мигрень – да мало ли. А на Немлоскане мы однажды заказали санрейс для бурового мастера Игнатьева, потому что он несколько дней изжогой мучился, нечем было её унять, соду всю на лепёшки истратили, – а вдруг бы у него язва открылась?..

Почему же всё-таки Лёня молчит? В двенадцать часов – резервное время связи, надо пойти послушать. И я захватил ветви в охапку и потащил их к палатке.

Гладышев сидел возле погасшего костра и, укутав руки ватной курткой, заряжал плёнку в фотоаппарат. Когда я подошёл, он сообщил:

– Лёня минут пять назад выходил, а что сказал, я не смог понять – где-то гроза идёт, треск один.

Я залез в палатку и, не надевая наушников, вызвал Нижнеангарск:

– РГХЗ, я «Верба», я «Верба». Надежда Фёдоровна, что там у Лёни случилось?

– Саша, ты на связи? – голос сквозь свист и треск.

– Я, я. Что у них там, зачем вертолёт вызывают?

– По шифру – «четыре-один», с Тоней…

Вот дурацкие порядки в радиосвязи – зашифровывать сообщения. Ну не помню я, что это означает… Однажды в Забайкалье меня, недавно окончившего институт и непосвящённого в тонкости радиопереговоров, ошарашили в эфире неожиданным окриком: «Не вздумай больше подходить к рации!», – потому что я произнёс в микрофон «Чита», а должен был сказать «центр». Вместо «деньги» надо было говорить «материалы Черепахина», по фамилии главного бухгалтера экспедиции. Вместо «топографические карты» – «материалы Жоховой», она была заведующей спецчастью. Всё это надо было помнить или иметь перед глазами список зашифровок и кодов… Впрочем, мы тоже шифровались, когда требовалось сообщить нечто интимное: например, если по рации заказывали кому-то из своих привезти в лагерь три булки белого хлеба, это означало – три бутылки водки… Кстати сказать, часто упоминаемая мной водка – это для геологов не предмет вожделения хронических алкоголиков, как многие думают, а всего лишь эликсир бодрости, средство отдохновения от изматывающих трудов в почти первобытных условиях…

«Четыре-один» – что же это такое? Если несчастный случай, то как будто не самый тяжёлый. В противном случае было бы «четыре-два» или «четыре-три». Или наоборот? Я снова запросил:

– РГХЗ, мы ничего не поняли, повторите.

– Повторяю: случай по шифру «четыре-один»…

– Что это значит? – заорал я. Издевается она, что ли?

Ворвался другой голос, голос Вити Коркина с Илигира:

– Саша, Тоня погибла.

……………………………………

Сердце у меня провалилось ещё глубже, вообще утонуло где-то. Витя помолчал и повторил внятно и раздельно:

– Тоня погибла. Тоня погибла.

Я лихорадочно нажал тангенту:

– Витя… Не знаю, что сказать… Что случилось, когда? – Я говорил, а сам думал: «Ну неправда это, не могло этого быть, так не бывает…»

«Гроза» сказала Витиным голосом:

– Ничего не надо говорить, Саша… Был камнепад. Сегодня утром…

Я бросил гарнитуру и вылез из палатки. Гладышев сидел у входа и, без сомнения, всё слышал. Я торопливо начал говорить ему:

– Что за ерунда, какой камнепад? Мы там несколько раз проходили, где там мог быть камнепад? С неба, что ли, камень упал?

Гладышев сочувственно молчал. Я стал материться – громко, бессвязно, схватил его за куртку и тряс, повторяя: «Какой камнепад? Какой там может быть камнепад?..» Григорий Петрович не сопротивлялся. Аркаша испуганно поглядывал издали.

С распространением бронзы, за которой (начиная примерно с IX в. до н. э.) последовало употребление железа, орудия нельзя уже было представлять как изделия из камня. Всё, касающееся шести [высших духов] Амэша-Спэнта, имело огромное религиозное и нравственное значение, поэтому учёные жрецы, видимо, упорно бились над этой проблемой, пока не нашли остроумное решение: они определили, что камень небес – это горный хрусталь, и его можно классифицировать и как металл, потому что он находится в горных жилах, так же как и металлические руды.

Отпустив Гладышева, я вернулся к рации и целый день просидел возле неё. Переговоры не прекращались и шли с перерывами до вечера. Включился Иркутск, это я понял по тому, как отвечал на чьи-то вопросы и. о. начальника партии Круглов. Всё, что я смог узнать – «сегодня утром, в пяти километрах от лагеря». Утром – это, значит, не в маршруте, а при возвращении в лагерь. Лёня вызывал вертолёт в восемь утра, а перед тем часа́ полтора-два шёл или бежал эти пять километров; выходит, это случилось около шести. Зачем они в такую рань поднялись, ведь осталось пройти совсем чуть-чуть? Или они ночью шли? Маловероятно…

Пять километров от лагеря – это тропа вдоль русла Жерго, там нет таких крутых скальных склонов, чтобы возможен был камнепад. Или всё произошло в каньоне, где камень мог упасть с высокой скальной стенки? Но мы всегда обходили каньон поверху, а идти по руслу, сокращая путь, неудобно, надо прыгать по валунам и брести по воде, и ни по времени, ни по затратам сил ничего не выиграешь. Нет, через каньон они пойти не могли. А вдруг Бессонов что-то скрывает, и это было в маршруте? Тоня оступилась, упала, голову разбила, потеряла сознание, Лёня долго её искал, потом нёс к лагерю – и не донёс… Он начальник отряда, за соблюдение техники безопасности отвечать ему, а шли они с Тоней поодиночке, что строго запрещено. Вот он и придумал, как облегчить для себя последствия. Если в маршруте – это несчастный случай на производстве, здесь прямая вина начальника отряда, а если нет – можно представить как бытовой, произошедший в нерабочее время. Ответственность тоже ляжет на него, только более лёгкая…

Но ходить в одиночку – это моя инициатива, Лёня изо всех сил сопротивлялся, пока мы с Колей его не уговорили. Если в маршруте, нечего Лёне выкручиваться, я так и скажу на комиссии, что виноват я. Сейчас ведь комиссию назначат для расследования… Мало ли что Бессонов начальник, – самый старший и самый опытный в отряде – я, и это я не должен был допускать одиночных маршрутов. Не имеет значения, видели они друг друга или нет. Постоянно держать в поле зрения идущего в полукилометре напарника невозможно, это не мазурку на паркете танцевать, там и ложбины есть, и холмы, когда человек скрывается за ними и пропадает из виду. Тоня могла упасть, когда Лёня её не видел, и пришёл на помощь с опозданием…

Хотя постой… Пять километров – это, кажется, примерно на километр ближе, чем их самый южный маршрут на «выбросе». Получается, они уже возвращались в лагерь и шли не поодиночке, а вдвоём. Значит, нет моей вины, просто какая-то невероятная случайность…

Что же это вышло – я себя почти оправдал? Уцепился за ничтожный повод… А в сущности, какая разница: в маршруте или нет? Не надо было вообще посылать Тоню на этот «выброс», я же видел, что она устала, только старалась виду не показывать. Однажды за ужином она сказала Лёне, когда он упрекнул её за то, что отставала при возвращении: «Сегодня я была не в форме»… Какая бы Тоня ни была опытная туристка-альпинистка, наравне с нами, мужиками, ходить ей было тяжело. И надо было дать ей отдохнуть.

Господи, от каких мелочей зависит иногда человеческая жизнь… Я ведь и собирался это сделать! Если бы не донжуанские замашки Гладышева, в маршрут с Лёней пошёл бы Коля, и ничего бы не случилось. Возможно, Григорий Петрович и не планировал всерьёз ухлёстывать за Тоней, просто ему было приятно находиться в обществе молодой симпатичной женщины. А она не хотела этого и предпочла уйти в маршрут, ставший для неё роковым. Значит, всё из-за Гладышева?

А вот не полетел бы я с ним, и что – убил бы меня Камалов? Ну, влепили бы выговор за невыполнение распоряжения руководства, и всё. Или так бы обошлось, ведь мы с Григорием Петровичем здесь ничего не «выявили». Стало быть, я мог сюда не прилетать, лучше бы пошёл вместе с ребятами к Можекану, и мы сделали бы эти маршруты за день, и всё было бы нормально. И опять виноват Гладышев, затеявший полёт на пустой участок?

Нет, так слишком просто.

Если рассуждать логически, все наши поступки – это ходы в извилистом лабиринте вероятностных вариантов. Никому неизвестно заранее, куда они ведут. А в этом случае так сложилось, что мы выбрали ходы, направившие нас не к выходу из лабиринта, а в самый его центр, в тупик с глубоким колодцем. В него упала одна Тоня, но виноваты мы все: и кто привёл её сюда, и кто не остановил, не задержал перед этим колодцем. И Гладышев. И я, настоявший на одиночных маршрутах и прилетевший на Каргадон «отдохнуть». И Лёня, не возразивший твёрдым начальственным голосом на моё предложение, а потом взявший Тоню в дальний маршрут, несмотря на её усталость. И, может быть, Коля, расправившийся с её Пиратом. А также Кирилл, не сумевший найти властных рычагов, чтобы отправить меня не на Жерго, а на Илигир. И даже Камалов, обязавший меня лететь с Гладышевым…

Разумеется, можно рассуждать сейчас, что наши решения, наши поступки были обусловлены разными объективными причинами и нельзя было сделать по-другому, можно сокрушаться: кто же знал, что так случится? – но вот случилось же, и все объективные причины перестали такими быть. Случилось – и все причины становятся фатальными, все решения – ошибочными, в том числе сама необходимость поисковых работ этого сезона, поскольку она не дала никакого результата. И от этого за Тоню ещё обиднее… Нет, не то, – здесь должно быть какое-то другое слово, но я не мог его найти.

Как же так, Тоня – и в Саянах ты бывала, и на Памире, а по сравнению с ними здешние горы – и не горы вовсе, а безобидные холмики, и там всё было без происшествий, а здесь… Это был твой послед… заключительный маршрут в сезоне, ты его прошла, и остались только эти пять километров возвращения в лагерь, а впереди – вылет домой, поездка за детьми…

Ну почему всё так жестоко! Всего пять километров по тропе в долине речки, без скал и лавин, почти по ровному месту…

От сознания своего бессилия что-то изменить злая досада саднит душу, муторно, хоть провались…

Из переговоров Нижнеангарска с Жерго стало известно, как всё произошло. Тоня по каменной россыпи спускалась к ручью (оранжевый анорак, как бабочка…) и наступила на «живой» камень. Огромный валун опрокинулся и придавил ей ногу (а Витя из путаных слов Бессонова не всё понял и решил, что был камнепад). Лёня обернулся на вскрик, подбежал, но руками ничего сделать не смог, вернулся за топором, вырубил вагу, откатил камень в сторону. Перелом оказался тяжёлый, открытый, он наложил жгут, чтобы остановить кровь, а сам побежал в лагерь вызвать санрейс и сразу же, взяв с собой Колю и горняков, поспешил обратно, чтобы вынести Тоню к вертолёту. Когда они добрались до места, она уже умерла – судя по всему, от потери крови…

Я представил себе, как было тоскливо и страшно лежать ей одной в тайге с невыносимой болью в ноге и чувствовать, что по капле вытекает из неё жизнь, и нет поблизости никого, кто бы помог. А мы здесь беззаботно собирались в маршрут на жилу и ничего не знали: готовили завтрак, шутили, смеялись…

Среди света и плеска волн она вдруг необычайно ясно осознала своё «я», своё существо, в которое хрустальным ручьём вливался мир. Она была морем, и светом, и вечностью. Мера всего сущего пела в ней – пела яхта, пел ветер, пело море, пело небо; она раскрыла обращённые к солнцу глаза – молния пронзительной боли, плеск волн, пение, начало и конец, слитые в одно, шум и безмолвие. Мистерия.

К вечеру сообщили, что вертолёт сегодня в лагерь не полетит – нет погоды. Круглов стал советовать Лёне, что нужно сделать: тело завернуть в брезент и положить в тенистое место… а может, на Жерго поблизости есть наледи нерастаявшие? Нет? Тогда обложить крупными глыбами, их в речке полно, они ночью долго остаются холодными. А сверху укрыть пихтовыми ветками, они тоже помогают сохранности. Пихта поблизости растёт? Ну вот, ломайте пихту. А тут всё наготове: и врач, и вертолёт, и следователь, при первой возможности вылетят.

Потом Круглов спросил: «Какая мерка?» – и до меня не сразу дошло, что это – Тонин рост, мерка для гроба…

Принесли хрустальную туфельку и к Золушкиным сёстрам. Они из сил выбивались, чтобы втиснуть ногу в крохотную туфельку, но ничего у них не получилось.

Золушка видела, как они стараются, узнала свою туфельку и спросила с улыбкой:

– Можно и мне примерить туфельку?

Сёстры в ответ только высмеяли её.

Но придворный, который пришёл с туфелькой, внимательно посмотрел на Золушку. Он увидел, какая она красавица, и сказал, что ему дан приказ примерять туфельку всем девушкам в королевстве. Он усадил Золушку в кресло и едва поднёс туфельку к её ножке, как она наделась совсем свободно.

Сёстры очень удивились. Но каково же было их изумление, когда Золушка достала из кармана вторую такую же туфельку и надела её на другую ногу!

Напоследок меня вызвал Кирилл и сказал, что нас с Каргадона будут вывозить – мне надо заменить Витю на Илигире. Вот не поехал я сразу, весной, так нет же – бог шельму метит, и плевать на то, что теперь я дозрел до согласия по доброй воле туда отправиться, – он нашёл способ ткнуть меня носом… Пусть формально обвинить некого, – ясно же, что причина в накопившейся усталости. Сто раз наступила бы Тоня на тот валун – и он не сдвинулся бы с места, а тут ослабло у неё чувство опасности, немного отвлеклась, и нога встала именно на ту точку, где камень лишается равновесия… Лежит она сейчас там – маленькая, лёгкая, ничего ей уже не надо, и не знает, что столько людей сейчас о ней думают, что-то там организовывают, бумаги пишут…

Если бы ничего не случилось, мы, вернувшись с поля, с гордостью докладывали бы начальству, какие мы молодцы, что в таких сложных условиях выполнили все запланированные работы. А сейчас до того ненужными кажутся маршруты без находок, которые мы прошли, пустые канавы, которые мы там накопали. Зачем всё это было, если Тони больше нет…

А вообще – кто знает, где его путь окончится? Может, и для меня давно камень приготовлен, лежит и дожидается. Такая работа…

Сцены сменяли друг друга без всякой связи между собой. Картины были таинственны. Должно быть, они исходили откуда-то изнутри меня самого, потому что у меня не возникло ощущения, что они имеют какой-то посторонний источник. Они чётко проецировались в хрустальном шаре, притом были цветными и объёмными, как изображения по голографическому телевидению.

Половину ночи я не мог заснуть, а потом до утра спал без сновидений и, пробудившись, стал вспоминать, куда же мы сегодня собирались пойти, но вдруг как иглой пронзило мозг: Тоня… За палаткой потрескивал костёр, Гладышев с Аркашей хлопотали над завтраком и негромко переговаривались между собой. А я лежал в спальнике, вспоминая вчерашний день, и пытался представить в деталях, как там всё было, и вместе с Лёней переживал ужас того, что видел он… Подошло время связи, я включился – Нижнеангарск разговаривал с Жерго. В переговорах выяснилось, что где-то на побережье Байкала произошёл «нештатный случай» с Ми-два, и все полёты на несколько дней запретили. Это значит, Тоню пока вывезти не смогут. К нам тоже никто не полетит.

День прошёл в каком-то полуобмороке. Я машинально черпал ложкой из миски еду, отзывался на реплики Гладышева, слушал переговоры по рации, уходил от палатки куда-нибудь подальше и сидел на камнях, ни о чём не думая и лишь краем сознания понимая, что всё – плохо… С облегчением вспоминал, что это случилось не в маршруте, и стыдился этого облегчения, и начинал снова винить себя, отгоняя трусливые возражения: кто же мог подумать, что будет так? Злился на Бессонова, что он не сообщил сразу причину вызова, и на этом было потеряно время, а так вертолёт сразу бы вылетел. И возражал себе, что он всё равно бы не успел. Тогда мысленно начинал упрекать Лёню: эх ты, начальник, не смог надёжно жгут наложить. И в то же время сознавал, что Лёне тяжелее, чем мне здесь. Он всё принял на себя. И он сейчас там, рядом с ней…

К палатке я вернулся в сумерках, чтобы поменьше времени находиться в компании Гладышева и Аркаши. Григорий Петрович держался так, будто ничего не случилось: то на мошку́ жаловался, то на жару, то что никак не может наесться. Спохватившись, невпопад спрашивал что-то о Тоне, начинал вспоминать разные трагические случаи, – и снова по второму кругу про жару да про всё такое прочее. Тот ли это человек, который на Жерго к ней клеился? Ни следа переживаний, всё как обычно. Об Аркаше и говорить нечего, он здесь будто «в войнушку» играет: «Тах-тарарах – Борька убит», – но понарошку, и через минуту тот встанет как ни в чём не бывало и сам начнёт стрелять.

А Тоня не встанет, и это не игра. Сверкнула искра в ночном августовском небе – и всё. Упала звезда. Нелепо, глупо, дико…

Как назло, накатила непогода, три дня шёл дождь, и мы вынуждены были торчать в палатке. Сидеть в ней мог только тот, кто располагался в середине, остальным приходилось лежать, поэтому мы каждый день менялись местами. Хорошо, что сухих дров заготовили много – накрыли их куском полиэтиленовой плёнки, завалявшейся у меня в рюкзаке (я брал её в маршруты на случай непогоды), и на сыром, как в бане, воздухе костёр у нас загорался с одной спички. Сварив чего-нибудь сразу на целый день, мы залезали в палатку, а на обед и ужин разогревали то же самое. Лежание без дела заполняло мою голову всё теми же горькими мыслями, и некуда было деваться от них…

Целыми днями радиостанция работала на приём. Сам я выходил в эфир ненадолго, чтобы меньше тратить питания. Два слова: живы-здоровы, а потом слушал, что там делается. Изредка отвечал на вопросы. Как я и думал, создали комиссию, в ней были двое наших из Иркутска – начальник отдела охраны труда Мельничук и председатель разведкома Драбкин, а также некто Богданов – из Москвы, из главка. Они всякие мелочи стали выпытывать: назначил ли меня Бессонов старшим в лагере после своего ухода в маршрут, выходил ли на связь с базой Коля, когда нас не было – и всё в таком духе. Первый вопрос меня натурально взбесил: Лёне и не надо было специально распоряжаться, по должности старшим остался я, а не кто-то из рабочих или техник Колечкин, это же ясно. Про то, связывался ли Коля с Нижнеангарском, я точно не знал и сказал обтекаемо: расписание связи ему было известно. А чуть позже заговорил Витя: «Слушай внимательно», – и зачитал мне будто бы пришедшую им от моего имени радиограмму, где утвердительно говорилось и про моё назначение, и про Колину связь. «Правильно мы записали или нет?» – спросил он, и я понял его намёк: это делается с подачи комиссии, чтобы нас никого и ни в чём нельзя было обвинить.

Я не знал, как к этому отнестись. Если бы отвечал я один, то не стал бы подписываться под этой хоть и маленькой, но всё-таки ложью. Что такое для меня выговор или даже снятие с должности после того, что случилось с Тоней? Но главный ответчик – Бессонов, а ему может грозить что-то посерьёзнее, чем административные меры. И «моя» объяснительная, составленная ими, должна Лёне помочь… В общем, пусть они сами думают, что и как подать. Если это случилось не в маршруте, то формально нас обвинять не в чем. А сознание своей настоящей вины я и так буду носить в себе. И Лёня, я в этом не сомневался, чувствует свою вину – за то, что не смог помочь Тоне…

Ситуация с моей липовой объяснительной не выходила у меня из головы, и я наконец сообразил, что комиссия старается всё подогнать под «несчастный случай, не связанный с производством». Не иначе это нужно Богданову, чтобы на главк пятно не легло. Поэтому они сами выправляют все наши мелкие недочёты, связанные с этим маршрутом.

И как тут быть? Ну, брошусь я на амбразуру и озвучу членам комиссии свои покаянные мысли. А они всё равно сделают по-своему. Или возьмут и запретят мне переговоры в эфире на эту тему, – а она и не должна обсуждаться открытым текстом. Мои мысли – это не документ… А документы – это показания Бессонова о том, что инструктажи он проводил, старшего за себя оставил, связь с посёлком проходила по расписанию каждый день, и «моя» подтверждающая это объяснительная. Журнал инструктажей Лёня при мне заполнил как надо. Ещё есть журнал регистрации маршрутов, весь сезон я сам его вёл, заполняя все графы: дату и район проведения маршрута, состав группы, контрольный срок возвращения. И там всё было «по закону»: себя я записывал в паре с Колей, а Бессонова – в паре с Тоней. Вот только забыл, кажется, этот последний их маршрут занести, четырёхдневный. Догадается ли Лёня? Или Богданов сам ему подскажет, раз они решили в таком направлении работать? Или мне ему по связи подсказать?

Я размышлял и так, и эдак, а в душе чувствовал какой-то разлад. Славно мы все сговорились: Тоне ничем помочь нельзя, так зачем кого-то прессовать, если можно выручить… И вроде бы ничего подлого мы не совершаем, ну так, мелочёвку кое-какую подгоняем, которая не могла быть причиной случившегося. Но в этом был какой-то утончённый цинизм, а как всё изменить, я не знал.

Через пять дней, когда разрешили полёты, в Нижнеангарске закрылась погода для вертолётов. Никак не может выехать Тоня со своего последнего поля… И так зловеще звучат у меня в памяти мои слова: вытащат, мол, всех. Сглазил, накаркал. Там хоть и не Эверест, а тоже непросто. И мои мысли про кризис: раздразнил гусей, дурак…

Богданов не стал дожидаться погоды для Нижнего, а добился, чтобы за Тоней пришёл борт с другой стороны, из Багдарина. Следователь прилетел оттуда же, после всех необходимых процедур в лагере он забрал с собой и Бессонова. По радио стали обсуждать возможность похоронить Тоню в Багдарине. Никогда она там не бывала, и никто из нас не бывал. Зачем ей этот далёкий, чужой Багдарин? Как расщелина в леднике…

У нас после короткого просветления небо снова затянуло. Делать целыми днями нечего, думаю только об этом, и потому нервы мои, чуть тронь, дребезжаньем отзываются. Достаёт Гладышев: каждое утро, задрав голову, озирает унылую серую вату, которая плотно заткнула всё голубое, и глубокомысленно делает вывод:

– Да-а, это циклон зашёл. Не меньше чем на неделю. Во-от.

Немного погодя опять о том же:

– Юг давит, сейчас тучи пойдут на север. Во-от.

Кроме этого дурацкого «во-от» у него есть другая присказка: «Это настоящий циклон, что называется», «Костёр-то совсем погас, что называется»…

Мелочи, конечно, но я пока сдерживаюсь.

А вот Аркаша злит меня всерьёз. Ещё на Жерго пытался со мной на «ты» да «Саша» – как все. Я его отшил, и после этого он умудрялся обходиться со мной безличными фразами. А сегодня варил обед и протянул мне разводягу:

– Попробуй на соль.

– Это ты мне, что ли, – «попробуй»?

– Попробуйте, – не смутился он.

– Студент! А ты, оказывается, грубиян. Молчи громче и сам пробуй.

Неужели я так хорошо сохранился? Не хватало, чтобы такой младенец запросто мне «тыкал»… И о Тоне он ни слова не сказал, ничего не спросил, никак не обозначил своего отношения, будто её и не было, а ведь она ему объясняла, как образуются кристаллы, показывала разные породы. Приедет в Москву и начнёт заливать папе с мамой и дружкам своим, в какие трудные маршруты он ходил и каким опасностям подвергался. А сам ленивый, как бревно, Гладышев всё время его понукает. Надо сбить с него этот врождённый московский гонор и привить уважение к старшим.

Да, все для Тони что-то делают, а я, старший геолог, глупо торчу тут, на Каргадоне, будто и не в моём отряде человек погиб. Сегодня сказал Кириллу по рации, что я – мысленно с вами. Он ничего не ответил.

Больше недели мы сидим на Делюн-Уранском хребте. Теперь погода есть и здесь, и в Нижнеангарске. Но между нами четыреста километров, и по трассе полёта то и дело прогнозируются неблагоприятные метеоусловия. Остаётся ждать… А в лагере на Жерго дожидаются нас Колечкин с Крохой и Загузиным. Павел улетел вместе с Бессоновым через Багдарин, срочно захотел домой, к жене да машине. Что с него взять, хохол – он и есть хохол.

Здесь, на высоте полутора километров над уровнем моря, уже чувствуется осень. Утром на траву ложится иней, изо рта идёт парок. Трава пожухла, лишайники на камнях побурели. Ветра нет, тишина, облака на голубом фоне такие красивые, ярко-белые. Созрела черника, я иногда хожу вокруг озера с баночкой и рву её, чтобы чем-то заняться. На кедровом стланике много спелых шишек, мы набираем их в пистон от спальника, сидим у палатки и щёлкаем орешки. Прибегает бурундук и берёт их у нас из рук. Набьёт рот так, что щёки свисают по обе стороны мордочки, и уносит куда-то в свои закрома. Возвращается и снова попрошайничает. Много ему на зиму надо заготовить, вот и торопится, пока стоят ясные дни.

Вчера днём Круглов разговаривал с Багдарином. Судмедэксперт Филенко продиктовал причину смерти: «Обескровливание организма вследствие размозжения левой голени». Это ужасно. Это значит – валун своей тяжестью раздробил Тоне ногу, и никакой жгут не смог бы остановить кровь. Её можно было бы спасти, если тут же, немедленно, доставить в больницу. И даже если бы вертолёт вылетел сразу и смог сесть где-нибудь рядом, всё равно прошло бы слишком много времени – часа три туда и обратно. При такой травме она наверняка потеряла сознание от болевого шока, и в этом единственное для нас утешение – она ничего не чувствовала.

А по утренней связи Круглов сообщил нам, что вчера вечером Тоню всё-таки привезли в Нижний. И вечером же похоронили, не открывая гроба. Сегодня девять дней…

Есть в осени первоначальной хрустальный день. Вот он и теперь. Тишина! Не шевелится ни один листик вверху, и только внизу на неслышимом сквознячке трепещет на паутинке сухой листик. В этой хрустальной тишине деревья, и старые пни, и сухостойные чудища ушли в себя, и их не было, но, когда я вышел на полянку, они заметили меня и вышли из своего оцепенения… Тоска по человеку и страх одиночества, когда я нашёл себя, вдруг исчезли: и человек свой родной и близкий оказался на всяком месте. Человек близкий везде и всюду, только надо быть самому свободным, сильным, здоровым душой. Давайте же помогать и удивляться этим людям в первую очередь, а потом уж пойдем к труждающимся и обременённым. Это маленький вариант милосердия.

Говорят, что время лечит, и человек привыкает ко всему. Это правда. Наше однообразное существование здесь, вдали от печальных событий, постепенно сглаживает остроту сознавания непоправимого, и становится возможным думать о чём-то другом, не о Тоне. Отчаяние и безразличие к жизни, накатившее на меня в первые страшные дни, уходят, возвращаются обычные житейские мысли, снова проявляется интерес к тому, ради чего мы оказались на этом Делюн-Уране. Память о том, что случилось, никуда не делась, она постоянно точит душу, но немного потускнела.

Сидеть целыми днями рядом с Гладышевым и Аркашей или фланировать вокруг озера надоело, и я решил прогуляться через перевал в соседнюю долину, чтобы обновить впечатления и заодно поискать кристаллы – чем чёрт не шутит, вдруг найду что-нибудь? Всегда любил ходить в одиночку, а теперь одолевает какая-то мистическая жуть. Почти поднялся на водораздел, иду и думаю: сейчас скроюсь за перегибом склона и останусь совсем один, будто попаду в потусторонний мир, – и как раз в этот миг пролетела с карканьем ворона. Непривычный холодок испуга лёг на сердце, и мне еле удалось укротить сильнейшее желание вернуться.

Нет, что бы там ни было написано в «Правилах безопасности», я так и буду ходить в маршруты без напарников. Других не буду посылать, а сам ходить буду. Мне это нужно. Как говорила Тоня: чтобы доказать самому себе, что ты – можешь. Если трезво, без мистики, рассуждать, риска в этом не больше, чем на оживлённом городском проспекте. А то совсем зациркулярили геологию. Охотники вон всю зиму в тайге в одиночку живут, ну разве что с собаками. Лесники обходы делают тоже в одиночку. А геологам – бац: «Одиночные маршруты запрещаются». Для некоторых начинающих, кто всю жизнь в городе прожил, это справедливо. Но для опытных полевиков – даже оскорбительно. А я достаточно опытен, чтобы обходиться без попутчиков.

И вообще мне давно было непонятно, почему на наших факультетах студентов не обучают простым необходимым вещам: ориентироваться по солнцу и звёздам, обращаться с лошадьми и оленями, правильно выбирать место для лагеря, по приметам прогнозировать погоду, разжигать костёр… Вот и приходим мы в поисковые партии совсем ничего не умеющими, только по ходу дела и учимся…

С перевала я спустился в небольшой цирк, к озеру чуть поменьше нашего. И остолбенел: на берегу валялась слегка покорёженная, заржавленная автомобильная дверь. Это я сначала так подумал и стал гадать, как же мог сюда, на самый верх хребта, заехать ЗИЛ-157 – дверь как будто от его кабины. Потом сообразил, что это была «атээлка» – вездеход АТЛ-5, или «артиллерийский тягач лёгкий», у него похожая кабина. В геологии много такой техники, списанной из армии. Забирался он сюда с берега Витима по какой-нибудь из долин, где проходимость лучше, чем в Каргадоне, или с другой стороны, с северо-запада. Вероятно, по следам «золотой лихорадки» искали здесь коренное золото, которое было источником богатых россыпей в Витиме и его притоках, да ничего не нашли, иначе бы до сих пор работали.

Странно, но у меня сразу пропал накативший было страх от одиночества в незнакомой местности. Будто геологи, бросившие когда-то здесь эту дверь, теперь незримо присматривали за мной. В случае чего, выручат коллегу… И я пошёл дальше. Молоток был со мной, я разбивал камни и записывал маршрут, как положено, – будет добавка к нашим объёмам. Граниты, сланцы, гнейсы… Я пересёк цирк, стал подниматься на противоположный склон – и наткнулся на жилу чистого, без всякой минерализации, зернистого метаморфизованного кварца, такого же, какой мы разведывали на Илигире.

Интересные дела! Отсюда до Илигира несколько сотен километров. Ни в одном геологическом отчёте по работам в этом районе такие жилы не упоминаются. Из чего следует, что это находка, это открытие! Жилка, конечно, так себе – маломощная, не больше двух метров, в длину тянется метров на пятьдесят. Надо поискать, здесь могут быть и другие, более крупные, жилы. И я прошерстил параллельными ходами «змейкой» весь цирк. Нашёл ещё одну жилу, чуть поменьше первой. И всё.

Подложив под себя рукоять молотка, я сел на камень передохнуть. Расстраиваться пока не стоит. Главное, что здесь, в этом районе, когда-то происходил, как говорит Гладышев, процесс, в результате которого образовались эти жилы. И поиски обязательно надо будет продолжить. Придётся исследовать десятки, если не сотни, квадратных километров, для этого нужен специальный отряд. И если что-то будет найдено, пусть и не мной, первооткрывателем всё равно буду считаться я. Вот он, мой полевой дневник, и туда всё занесено: и дата, и место, и описание жил. Бассейн моей славы готов к наполнению…

Мечтать не вредно, но сначала надо взять пробы. Я вернулся к первой жиле, затем ко второй. Мешков под пробы у меня с собой не было, и я набил обломками кварца два отделения полевой сумки, висевшей на плече. В карманы штормовки положил пару образцов покрупнее и пошёл назад, к палатке.

День ещё не погас, и Гладышев успел посмотреть камни. Глаза его зажглись, он долго расспрашивал меня, где, как, что и сколько. Я достал карту, показал.

– Да, это интересная находка, – заключил Григорий Петрович. – Может наклюнуться новая перспективная площадь. Завтра вместе с тобой туда сходим.

Он повертел в руках образец и добавил:

– Это же готовый материал для статьи. Надо будет заняться.

По его интонации я понял, что он сказал это сам себе. А жилы-то нашёл кто? Ну и хватка у Гладышева…

– Я никогда их раньше не писал, – невинно сказал я. – Поможете?

Гладышев смущённо покашлял.

– Да, действительно…

Он затянулся сигаретой и выпустил дым:

– Если ты согласен, я напишу, а опубликую под двумя фамилиями. Во-от… Сделаешь первый шаг к диссертации. Тут ведь что получается: Немлоскан, Илигир, плюс Каргадон. Научная новизна налицо.

Об этом я подумать не успел. А мне надо научиться думать именно в направлении моей будущей диссертации. Вот Гладышев сразу сообразил насчёт статьи, потому что ценность научного работника определяется количеством его напечатанных работ. Ничего, я тоже навострюсь.

Григорий Петрович помолчал и, как-то неловко усмехнувшись, сказал:

– Надеюсь, и дальше не забудешь про меня, старичка? В обмен, так сказать, на мою помощь в публикациях. А если будут нужны консультации, я всегда готов…

– Ну что вы, – ответил я, – само собой. Мы же вместе сюда прилетели.

Естественно, ему тоже хочется числиться первооткрывателем. Может, и он надеется проколоть дырочку в пиджаке. А мне не жалко.

Время шло, а вертолёт к нам никак не мог прорваться. Где-нибудь обязательно не было погоды: или у нас, или в Нижнем, или по трассе. Мы с Гладышевым сходили и на мои жилы в цирке, и на ту, которую я в первый день заметил издали, когда мы изучали штольни. По виду все они были очень похожи на илигирские. Из всех жил мы отобрали пробы. Если лабораторные исследования дадут положительные результаты, в этом районе можно будет планировать широкие поиски. Больше на Каргадоне делать нам было нечего.

Продуктов мы с собой взяли с большим запасом, но любой запас, как ни растягивай, когда-нибудь кончается. Как-то вечером, доедая жиденький супчик, заправленный одной лишь ложкой говяжьей тушёнки, Гладышев высказался в том смысле, что на такой диете мы скоро станем стройными, словно кипарисы. Не расположенный в последние недели к шуткам и ни разу в жизни не видевший кипарисов, я хмуро возразил: скорее как телеграфные столбы. Голод становился привычным и постоянно сосал желудок. В такой ситуации сидеть в ожидании вертолёта на вершине хребта, где мало что можно добыть, было бессмысленно. Рыба в озере не водилась, бурундуки и вороны аппетита не вызывали, а другая дичь возле нас не бегала и не летала.

Разглядывая вечерами карту, мы стали обдумывать возможность выхода пешком к Витиму, чтобы приблизиться к цивилизации. Жаль, что неизвестно точно, сохранилась ли деревня в устье Каргадона – та самая, с церковью, показанная на карте. Если там живут, можно в ней дожидаться вертолёта, сообщив по радио о нашей новой дислокации. А если нет – придётся идти вверх по течению Витима до самой Муи, где наш вертолёт заправлялся по пути на Каргадон. До неё по прямой километров восемьдесят, а с извивами русла реки наберётся около сотни.

Я сильно сомневался, что нам это удастся. Если и получится перейти вброд несколько довольно крупных притоков, то для переправы через широкую Параму надо сооружать какой-никакой плот. Верёвка у нас есть – прочный капроновый репшнур, а пилу мы с собой не взяли, и одним топором управиться будет трудно. Кроме того, скальные прижимы придётся обходить поверху. Это не так-то легко с грузом на плечах, – а мы много чего понесём на себе. И вполне возможно, что нас задержат дожди. Значит, меньше чем в двенадцать-пятнадцать дней не уложимся. Чем-то надо питаться всё это время. А продуктов у нас осталось чуть-чуть: четыре банки рисовой каши с мясом, две банки тушёнки, на два раза гречки и на столько же – супов «звездопад» в пакетах, – вермишель в них была не палочками, а мелкими звёздочками. Сахар давно кончился, сухари тоже. Недавно высыпали в котелок последний чай и теперь заваривали листья рябины. Смородина была бы лучше, только здесь она не росла. Поблизости мы находили грибы, они немного приглушали протесты наших бунтующих желудков. Ну и черника. Ягоду, которую я собрал, мы клали в чай. Калорий в ней почти нет, одни витамины. Внизу, в долине Витима, ягод и грибов, безусловно, должно быть больше. Но при таких нагрузках сколько мы на них протянем?

Однако Гладышев был настроен уверенно и говорил, что можно будет ловить рыбу в Витиме – на спиннинг или на простую удочку. Сверх того у него было с собой ружьё и с десяток патронов, заряженных дробью: «Будем уток стрелять». Капитально он подготовился к летней научной работе… На Жерго ружьё ни разу ему не пришлось доставать из чехла – время для перелётов уток ещё не настало, а коз или кабарожек дробь не берёт – лишь картечь.

Пессимист плачет в жилетку, а оптимист – в декольте… Как поётся в старой геологической песне, «мы пытались поужинать рацией, но она оказалась железной». Если вертолёт в ближайшие дни не прилетит, выходить отсюда так или иначе придётся. Повезёт – остановимся в деревне, в устье Каргадона. Если её больше нет, пойдём вверх по Витиму. Других вариантов нет.

Волшебник держит в ладонях хрустальный гранёный шар. Вокруг – ночь. Шар излучает напряжённый магический свет. Он прозрачен. Внутри шара виден старинный город, переливающийся, как алмаз, всеми красками радуги.

Солнечный день помрачнел, на севере появились высокие перистые облака. Я прошёл вокруг озера в надежде собрать грибов на ужин – их было совсем мало. Те, что выросли, мы уже съели, а новые расти не хотели – сентябрь наступил, прохладно стало. Хочешь не хочешь, надо уходить на Витим. Облака эти какие-то нехорошие, к ненастью.

Посовещавшись вечером, мы решили предоставить вертолёту последний шанс и подождать ещё один день, А назавтра восхода не было – в сером полумраке начался мелкий, нудный, холодный дождь и не переставая лил весь день. Из палатки мы выходили только чтобы сварить, и потом по одному сушились у костра под плёнкой, снимая её с дров. Брезентовые плащи остались на Жерго – мы не стали их брать на те несколько дней, что рассчитывали здесь провести. Печку тоже не взяли: в такой палатке её не поставишь – полиэтилен расплавится. Так что и подсушенным нам было неуютно и прохладно. Вечером докурили с Гладышевым последнюю мою «Ту-134», «Ява» у него давно кончилась. В спальники упаковались по-зимнему, в трико и носках. Дождь перестал, но это была маленькая передышка. Ночью я просыпался – он снова дробно стучал по палатке. Не иначе пришёл «циклон, что называется».

Утром меня разбудил голос Гладышева:

– Ну что, с зимой всех нас, граждане…

Я выглянул из палатки. Григорий Петрович колдовал над костром. Дождь перешёл в снег – крупный, мокрый. Сначала он сразу таял, затем начал скапливаться небольшими горками вокруг кустиков травы и наконец покрыл всё вокруг. В конце июня был последний снег, в начале сентября выпал первый. Выходит, лето у нас продолжалось всего два месяца. Теперь вертолёта мы нескоро дождёмся… Я передал в Нижнеангарск, что продукты у нас кончились и мы выходим на Витим, ищите нас там. Надежда Фёдоровна что-то переспросила, а я ответить ей уже не смог: батарея наша сдохла окончательно. Хорошо, что не придётся её на себе тащить, бросим здесь.

После завтрака опять долго сушились у костра, потом собирались в путь. То, что не пригодится на переходе, решили оставить: если вертолёт подберёт нас на Витиме, сами вернёмся и захватим, а если нет – зачем оно тогда. Я упаковался, прикинул вес рюкзака – около тридцати килограммов. Спальник, рация, топор, аптечка, фальшфейеры, банки оставшиеся, часть тряпок и обуви (остальное на себе) – в общем, набралось. Через плечо – полевая сумка, на боку – пистолет, в руках – молоток… Гладышев с Аркашей тоже прилично нагрузились.

За день мы дойти до Витима не рассчитывали. Двадцать километров – вроде не так и много, но тропа на карте дважды пересекала Каргадон, а его хорошо подпитали дожди и снег, и проходимы ли сейчас броды, неизвестно. На полдороге к Витиму была показана изба, мы рассчитывали переночевать в ней, – если она сохранилась.

Вышли в начале одиннадцатого. Тропа змеилась вдоль ручья, который скоро превратился в неширокую речку. В трёх километрах от озера мы подошли к первому броду. За это время спустились вниз настолько, что стало заметно теплее, и хотя с неба сыпал снег, а не дождь, на земле он таял. Вода на броде бурлила и кипела. Я вырубил посох для опоры, закрепил на поясе верёвку и пошёл первым, на всякий случай без рюкзака. Ничего, перебрёл нормально. Держась за верёвку, перешли Аркаша и Григорий Петрович. Я вернулся за рюкзаком и снова перебрёл. Все вымокли выше колен, пришлось часа полтора сушиться возле костра.

Тропа иногда терялась в кустах, а кое-где сплошь заросла мелким осинником. Тогда мы уходили вверх по склону в курумы[15], медленно шли по крупным скользким глыбам, огибая непроходимые места, потом спускались к речке, находили тропу и снова шли по ней. Начало смеркаться. По всем приметам мы должны были уже подойти к избе, а её всё не было. Я скинул рюкзак и налегке прошёл вперёд по тропе, несколько раз выходил к берегу – ни гнилых брёвен, ни обломков кирпича не видно. Время смахнуло избу, как пылинку со стола… В густых сумерках мы выбрали ровное местечко, поставили палатку и поужинали из банок. И опять допоздна сушились. Дождь почти прекратился, с неба летела лишь мелкая изморось, скапливалась на листьях осин и шлёпалась ртутными каплями нам на головы. Спать было довольно прохладно. Я ворочался, пытаясь свернуться, как ёжик, чтобы меньше терять тепла, и мрачно думал, что у погибших экспедиций начиналось так же, с малых неприятностей, которые всё прибавлялись и накапливались, превращаясь в большие, пока не приводили к печальному финалу. Может случиться, что нас ждёт то же самое. Бог не Тимошка, видит немножко. Это нам за Тоню…

Утром мы долго возились с завтраком и сушились – в сыром воздухе всё, что не было на себя надето, за ночь стало влажным. Через час ходьбы подошли ко второму броду. Здесь речка заметно сужалась, до другого берега было не больше трёх метров. В скальной теснине поток был очень бурным, его волнистые гребни вздымались и опадали, как грудь дышащего великана. На той стороне Каргадона тропа превращалась в настоящую дорогу, на ней виднелись нечёткие следы тракторных гусениц. После снега и дождя нельзя было понять, свежие они или давнишние. Не исключено, что прошлогодние. И всё-таки засветилась надежда скорого выхода к людям. Она горячила и побуждала к какому-нибудь действию. Однако переходить вброд этот бешеный поток нечего было и думать.

Исследуя берег, я нашёл голый, почти без коры, ствол небольшой лиственницы, застрявший комлем с остатками корней между глыбами в русле.

– Давайте попробуем, – сказал я Гладышеву. Он скептически покачал головой, но принялся помогать. Провозившись полчаса, втроём мы освободили ствол и выволокли на сушу, затем подтащили к броду, собираясь перекинуть через поток. И стало понятно, что соорудить мостик не получится. Вершина ствола была слишком тонкой, под человеком он прогнулся бы до самых гребней волн, которые могли захлестнуть его и смыть в стремнину. А чтобы удержать равновесие на узкой и скользкой деревяшке, нужна была сноровка канатоходца. И даже по двум стволам переправа была бы слишком опасной.

Пришлось опять то уходить в курумы, то спускаться к речке в поисках подходящего места для брода. Гладышев подниматься наверх не стал и медленно тащился у самого берега, постоянно путаясь в кустарниках. Ему было не по силам сновать вверх и вниз, и я злился на то, что он нас тормозит. Сам же я, наоборот, лазил по каменистому склону, как в молодости, не чувствуя солидного груза на плечах. Голодать, оказывается, иногда полезно, лишний жир весь ушёл в мускулы. Аркаша, немного отставая, следовал за мной.

Вскоре Григорий Петрович окликнул нас: «Кажется, есть брод», – и мы сошли к берегу. Русло здесь выполаживалось и расширялось метров до пятнадцати, течение было хоть и быстрым, зато без бурунов и завихрений. А главное, на другом берегу – рукой подать! – стоял балок, брусовой домик на железных полозьях. Ни людей, ни курящегося дыма мы не заметили, но всем своим видом – целый, не обветшавший – он указывал на вероятность того, что в этих краях мы сейчас не одни.

Как и на первом броду, я вырубил невысокий шест – упираться против течения, обвязался верёвкой и ступил в воду, которая постепенно дошла до середины бёдер. Гладышев меня страховал, держа в руке другой конец. Рюкзак я решил не снимать, надеясь, что своим весом он придаст мне больше устойчивости. И когда я пару раз споткнулся, то удержался на ногах именно потому, что груз на плечах вдавливал меня в дно. А ноги за лето окрепли, как у штангиста. Выйдя на тот берег, я натянул верёвку, чтобы страховать Аркашу, за ним перешёл и Григорий Петрович.

Удачная переправа и выход на широкую дорогу переполняли меня ликующим восторгом, которому я не давал пока выплёскиваться. Ещё неизвестно, что нас ждёт впереди.

– Может, там есть чем-нибудь подкрепиться, – сказал я, показывая на балок и намереваясь тотчас же туда отправиться. Но Гладышев топтался на месте, оглядывая себя со всех сторон, потом зачем-то развязал рюкзак, порылся в нём и спросил меня:

– Хочешь на дурака посмотреть?

– Вы это о чём?

– Вот он перед тобой… Сумка моя полевая на том берегу осталась. Там документы, деньги, карты – короче, всё.

– Как же это?

– Забыл. И на старуху бывает проруха…

Аркаша хихикнул и поправил:

– На старика.

Ошалел малец от радости, заговорил, а то всю дорогу молчал в тряпку, будто помирать готовился. Дать бы в ухо за такую фамильярность. А Гладышев только благодушно хмыкнул и отправился на тот берег. На обратном пути он, поскользнувшись на камне, искупался выше пояса, успев поднять над водой сумку. Я тут же стал выбирать верёвку. Если бы не моя страховка, течение понесло бы его. И опять у меня мелькнуло: это было бы ему за Тоню. Всем нам, кто здесь и кто там, на Жерго, обязательно что-то будет за Тоню. Просто коварная Немезида перенесла расчёты с нами на потом. Отложенная месть всегда страшнее…

В балке́ мы затопили железную печку и развесили одежду на просушку. На полочке я нашёл пачку сухого какао и начатую банку повидла – свежего, без плесени. После трёхнедельного житья впроголодь в тесной, холодной и сырой палатке оказаться в тепле, под надёжной крышей, пить какао – какао! – пусть и без молока, баловать себя вкусом повидла, – я не знаю, как передать словами невыразимое блаженство, охватившее нас. И ведь такая была возможность бросить курить, о чём я давно мечтал, второй день не курил и не тянуло – а всё же не удержался, захотел своё блаженство поднять до заоблачных высот, – и поднял возле печки несколько сигаретных окурков. Раскурил один – сразу приятно закружилась голова, тело расслабилось, и если погружение в нирвану не выдумка йогов, то я как раз в неё и погрузился, развалившись во весь рост на расстеленном на нарах спальнике. А Гладышев оторвал кочергой доску пола и выгреб «бычки», провалившиеся в щели. Табак из них он выкрошил и собрал в литохимический мешочек, как в кисет.

Наслаждаясь уютом, мы пришли к выводу, что балок, отпечатки гусениц на дороге, вскрытая банка повидла – это не иначе как следы наших братьев-геологов или старателей, которые были здесь совсем недавно. Вдруг мы застанем их на Витиме? Оставалось пройти всего километров шесть, до темноты было далеко, но мы решили переночевать и заявиться туда свеженькими.

За ночь циклон ушёл в другие края, с раннего утра ярко разгорелось солнце. Лужи покрылись стеклянным ледком, в тени балка́ на пожелтевшей траве лежал иней, кромка его медленно отступала вместе с движением солнца. Мы доели всё, что было в рюкзаках, и у нас от первоначального запаса осталось только полпачки соли. Если в устье Каргадона никого нет, забота о добыче пропитания будет самой главной. Об этом пока думать не хотелось. Сами сухие, рюкзаки сухие, хорошо выспались, над головой солнце – красота!

Мы шагали, не торопясь, по плотно укатанной дороге и разглядывали противоположный берег – если бы вчера не перебрели речку, пришлось бы идти там. И эти шесть километров нам вряд ли бы удалось преодолеть за день: начались крутые скальные обрывы, широкие россыпи мелких остроугольных камней, заросли кустарников и стланика, которые надо было бы обходить высоко поверху. А здесь мы будто по парковой аллее гуляли. На подходе к Витиму беззаботность сменилась напряжённым ожиданием: что мы увидим там? Где сегодня встретим ночь – под кровом или под звёздным небом на пути к Муе?

И вдруг совсем буднично, словно так и должно быть, из-за очередного поворота дороги высунулся угол невысокого дома, сложенного из свежего, нисколько не потемневшего бруса и крытого рубероидом. У нас на Илигире были примерно такие же. За этим домом показался второй. Нереально, как на экране кинотеатра, с крыльца спустилась молодка лет двадцати восьми в синей спецовочной куртке, цветастом платье и синих же резиновых сапожках. Поздоровавшись, прошла мимо – в тот, первый, дом. От неожиданности мы онемели, будто встретили Синильгу. Женщина взошла на крыльцо и скрылась за дверью. Мы остановились. Идти дальше или последовать за ней, узнать, что тут и как?

Пока размышляли, из домика вышел чернобородый мужчина в подвёрнутых болотных сапогах, а за ним и молодка.

– Вот не ждал гостей, – пробасил он, подходя ближе. – Вы откуда здесь взялись?

На вид он был моим ровесником, но по той основательности, с которой жал нам руки и расспрашивал обо всём, можно было дать ему и все сорок. Борода его завивалась колечками, как у ассирийского царя, внимательные карие глаза глядели доброжелательно и вместе с тем строго.

– Пойдёмте в столовую, там договорим, – предложил он, махнув рукой куда-то в сторону. – Сейчас у нас по распорядку обед.

Вот как это получается – позавчера казалось, что будущее наше беспросветно, а сегодня её благородие госпожа Удача благосклонно обернулась в нашу сторону. Такие чудесные повороты изредка бывают в судьбе геолога, от них возникает приятное опьянение, будто от хорошего вина, они побуждают ценить жизнь, какой бы она ни была, ведь всё в ней быстро может перемениться как в лучшую, так и в худшую сторону.

«Ассириец» Андрей Иванов оказался начальником Каргадонского участка золотодобывающей артели «Витим». Нам жутко повезло: деревушки здесь давно не было, а старатели прибыли сюда именно в этом году, чтобы разрабатывать россыпь в устье Каргадона, залегающую в двенадцати метрах от поверхности. В прежние времена до таких глубин не добирались, теперь же на участке работали могучие американские бульдозеры «Интернационал», которые перегнали сюда зимой по льду, и всё было на мази. Бешеного золота, как в конце прошлого века, не добывали, но и в убыток себе не работали. Дорогу, по которой мы вышли на берег Витима, старатели сделали недавно, расширив бульдозером конную тропу, – после отработки устьевой россыпи артель планировала перейти к добыче золота в долине ручья.

Продуктов на участке осталось маловато – сезон промывки подходил к концу, новый привоз не планировался. И всё же Андрей накормил нас обедом и выделил с десяток банок паштета, немного хлеба, который они сами пекли здесь, с полкило сахару, пачку грузинского чая, три пачки папирос «Север». Его жена Таня, исполнявшая обязанности завхоза и поварихи, принесла из теплицы два здоровенных огурца и несколько помидоров, чем совершенно покорила нас. Свежих овощей мы не видали давно.

Приглушив голод, я спросил Андрея, можно ли нашу рацию подключить к его аккумулятору.

– Не проблема, – отозвался он. – А какая у тебя частота?

Я назвал.

– Я работаю на другой. У меня на «Грозе» четыре фиксированных частоты, пойдём посмотрим. Если такая есть, тогда с моей рации и свяжешься со своими.

– У тебя тоже «Гроза»? – обрадовался я. – А антенна направленная или нет?

– Симметричный диполь. Развёрнута на Таксимо.

– Годится.

В шестнадцать ноль-ноль я переключился на нашу волну и вызвал Нижнеангарск. Там, конечно, все тревожились, куда мы исчезли, почему в эфир не выходили. Подошёл Круглов, я коротко поведал ему обо всём, и он сказал в который уже раз: ждите погоды. А что он мог ещё сказать?

Андрей освободил для нас каморку в наполовину опустевшем складе, и с этого часа мы начали безбедную жизнь грешников, обманом попавших в рай. Но я не мог заставить себя не радоваться тому, что нам так повезло со старателями и тяжёлый многодневный переход не понадобился. Днём я не спеша прогулялся по окрестностям, сходил на полигон, где работали старатели, попил витимской водички. Наступивший вечер был тих и спокоен, как я уже забыл когда. Сидя на берегу Витима, я смотрел на его быстрые холодные воды, несущиеся куда-то на север, наблюдал, как в небо выплывает из-за гор луна, перекидывая дрожащий жёлтый мостик с того берега на этот, и ни о чём не думал. В сознании сработала какая-то шторка, отгородившая меня от событий последних недель, я просто отмечал про себя: сумерки… тайга… река… луна… прохладно… сова кричит… надо покурить… рыба плеснула… пора спать…

По утрам, отдав распоряжения по работе, Андрей заходил к нам. Ему хотелось поговорить с новыми людьми, тем более с геологами, которые могли понять его проблемы.

– Если россыпь разведывали до войны, – говорил он, поглаживая свою бороду, – то можно быть уверенным, что сколько запасов насчитали, столько и добудешь. Бывает, что и больше, но меньше – никогда. А поздние разведки – это уже не то. Постоянно идёт неотход среднего содержания золота в песках.

– А почему так?

– Не знаю. Какие-то ошибки в методике. Сейчас же на россыпях в основном скважины бурят, потому что дешевле. А раньше шурфы копали, у них сечение намного больше. Получалось более достоверно. Это я так думаю. А вообще у каждой россыпи свой характер. Иногда золотьё очень хитро прячется.

Про здешний хрусталь он никогда не слышал и, узнав, что в истоках Каргадона есть штольни, удивился. Я упомянул про найденную дверцу от вездехода. Он подтвердил: да, пытались искать коренной источник россыпей, нашли несколько кварцевых жил с золотом, но месторождения не получилось.

Я расспросил Андрея о деревушке и о церкви. Он сообщил, что избы, по-видимому, раскатали по брёвнышкам и вывезли, а церковь – вернее, то, что от неё осталось – сохранилась, как и кладбище поблизости. И я пошёл взглянуть на них. Церковью оказалось мрачное деревянное строение, которое я заметил издали, с дороги. Оно было сложено из толстых почерневших лиственничных брёвен, плоско отёсанных с двух сторон. Купол и колокольню сломали, наверное, ещё до войны, когда беспощадно выкорчёвывали из народа религию, и сделали из церкви то ли склад, то ли гараж – как и везде. Внутри было голо, пусто и холодно, окна забиты досками, от пола не осталось даже лаг.

В небольшом лесочке неподалёку я нашёл несколько сохранившихся могил с потемневшими деревянными крестами, обнесённых оградками из обструганных и заострённых наверху планок. На крестах от ветхости читались лишь отдельные буквы. Фотографий на них, конечно, не было.

Заброшенные безымянные могилы всегда вызывали во мне ощущение тоскливой безысходности. Вот родился человек, рос и набирался ума-разума, радовался и огорчался, работал и детей растил – а теперь никто не знает даже его имени, исчезнувшего под слоями времён. Чем он виноват, что ему не повезло так, как другим, над кем стоят надгробия с фамилиями и портретами, которые долго будут напоминать проходящим мимо о том, что жили когда-то на свете такие-то люди? А сам он бессилен это изменить и даже не может укорить в забвении своих близких – если они у него были…

На одном из крестов я всё-таки разобрал надпись, вырезанную ножом: «Здесь покоится раба божия Засекина Пелагея Осиповна, 1906–1948». Кто она была, почему умерла так рано? От болезни, или зверь в тайге её погубил, или пьяный муж, старатель с прииска, руку на неё поднял? Остались ли у неё дети, внуки, помнят ли о ней? Жалеют ли, что непросто стало добраться до могилки? Её пока ещё можно найти…

1. И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца.

2. Среди улицы его, и по ту, и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева – для исцеления народов.

3. И ничего уже не будет проклятого; но престол Бога и Агнца будет в нём, и рабы Его будут служить Ему.

Если нельзя жить вечно, то каждому хочется быть известным как можно дольше и после смерти. И оттого, что я теперь знаю про Пелагею Осиповну, она продолжает жить – разумеется, не обычной земной жизнью, а как-то по-другому. И Тоня, пока мы её будем помнить, будет жить тоже. Сейчас она отступила куда-то в сторону, скрылась в тени новых впечатлений, но я чувствовал, что не раз вернётся она и будет смотреть с укором в глаза: что ж вы, мальчики, не сберегли меня…

Андрею о том, что случилось у нас на Жерго, мы не рассказали. И так понятно, что информация конфиденциальная. К тому же было опасение, что заработает «испорченный телефон», и по всей округе начнут выдумывать какие-нибудь фантастические подробности. Любые толки и разговоры были бы оскорбительны для Тони. Обрела она покой, и не надо его тревожить.

После завтрака мы обычно уходили на промысел – во-первых, чтобы не чувствовать себя нахлебниками, а во-вторых, с целью избавиться от вынужденного безделья, которое весьма надоело нам на озере. На берегу Витима я нашёл обширные плантации спелой тёмно-красной, иногда почти чёрной, брусники величиной с хорошую клюкву, – нигде такой крупной не видал. Заставил Аркашу собирать её вместе со мной и относил в столовую. Гладышев бродил по окрестностям с ружьём и спиннингом. Рыба ловилась плохо, зато он принёс однажды трёх уток, крупных кряковых селезней. Таня запекла их в духовке с картошкой, всем понравилось.

Через четыре дня я получил известие из Нижнего, что вертолёт за нами вылетел. Наконец-то вылетел. Я посчитал – ждали мы его двадцать пять дней. А собирались пробыть на Каргадоне дня три-четыре. Человек предполагает… Вернее, имеет нескромность предполагать.

«Восьмёрка» села на поляне вблизи устья ручья. За левым штурвалом сидел Володя Петровский.

– Так это вас спасать приходится? – отодвинув створку окна пилотской кабины, прокричал он, не глуша двигатели. – Ваш Круглов давно меня терроризирует. Пропадают мужики, говорит, голодают. А вы тут, оказывается, нормально устроились.

– Я тебе потом расскажу, – пообещал я. – Давай зайдём на озеро вверху, забрать кое-что надо.

– Зайдём, зайдём.

– Ну что ж, – сказал на прощанье Андрей, – счастливый путь. Хорошие мужики на дороге не валяются, – он подмигнул, – они валяются на диване. Удачи вам.

Синий хлыст Витима охаживал многогорбую зелёную спину тайги, оставляя на ней крупные жёлтые и красные подтёки. Я летел домой без обычной радости от возвращения, чувствуя себя дезертиром, отсидевшимся в тылу в самое тяжкое время. Борьба за выживание кончилась, и теперь мне в посёлке предстояло пережить всю трагедию заново, с опозданием узнавая многие страшные подробности.

Как жить с этой сжимающей сердце памятью, если Богданов увёз с собой заключение комиссии с удобными формулировками, которые не бросят тень ни на руководство главка, ни на наше иркутское начальство, ни на нас с Бессоновым, отрядных вожаков? Ну да, мы все сообща скрыли небольшие детали, и ни одна из них не была прямой причиной случившегося. Просто всё сошлось в центральной точке лабиринта: трудный горный рельеф, одиночные маршруты, сезонная усталость, дамский угодник Гладышев, Каргадон. Мышка бежала, хвостиком махнула… Но то, что никто не стал всё раскапывать до корней, а я против этого как бы не возражал, опять начало грызть: «Вот ты какой жук, оказывается, пацанов – Лёню с Колей, да и Аркашу – всё лето порывался воспитывать, а сам-то гниловат внутри, промолчал»…

А если бы нас успели вывезти с Каргадона, пока работала комиссия? Если бы я начал добиваться объективного, без умолчаний, расследования? Зная настрой комиссии, я был уверен: меня обязательно стали бы убеждать, что это всё лирика и домыслы. Знаки внимания Тоне от Гладышева – не криминал, и с Бессоновым она попросилась пойти сама… а то, что маршруты у них были не одиночные, это, конечно, ваше лукавство, это всё-таки нарушение, но не причина, ведь маршруты окончились благополучно… а в момент происшествия их было двое… а усталость – ну кто из вас и даже из нас не устаёт…

И что – согласился бы я с этим?

А может быть, зря я себя накручиваю, играю сам с собой в благородство? Ну вот так сошлись августовские звёзды, что не повезло Тоне. Валун скатился прямо ей вслед, а мог мимо или чуть в стороне. Ну, задел бы, ушиб, ногу бы сломал, лишь бы не так, что вся кровь вытекла… Это просто дикая случайность. И Витя Коркин склонялся к этому, раз уж сам диктовал мне «правильную» объяснительную от моего имени. Его самообладанию я поражался. Каким твёрдым, недрогнувшим голосом сообщил он мне: «Тоня погибла». А я хватал Гладышева за грудки…

И всё-таки… не знаю. Какая-то смутная обида за Тоню донимала меня. Железная Витина выдержка, его содействие начальственной комиссии. Я бы на его месте так не смог.

А как он должен был поступить: требовать крови – моей и Лёни Бессонова – за то, что мы нарушили какие-то параграфы инструкции?

Нет, я бы на его месте тоже не пошёл на это. Топить нас за инструкцию – подло, это уподобляться Перегудову…

Тогда получается – Тоню никто никак не защищал. Сама виновата – и всё.

Нет, по справедливости, если бы Витя как-то заступился за неё, было бы лучше.

Лучше – кому?..

Господи, куда деваться!..

Вертолёт дозаправился в Муе и полетел дальше, над БАМом, над Иракиндой, над Можеканом. Над озером, где летом жили горняки, он развернулся и пошёл на посадку. Я был озадачен: Колечкин с Крохой и Загузиным давно должны были перенести всё в лагерь на Жерго. Не так много там осталось продуктов, а времени у них был вагон.

– Здесь тоже есть груз, – сказал мне Петровский, когда я заглянул к нему в кабину.

Он низко завис над краем озера, развернул машину в воздухе и осторожно, по командам соскочившего на землю бортмеханика, посадил её передним колесом на широкий камень в метре от берега, а задними – на берег. Да, так Бессонов и рассказывал, и Володя Петровский, что и говорить, ас. Бортмеханик открыл нам грузовые створки сзади. Палатку мы сняли и погрузили быстро, она была пустой, а с продуктами на лабазе пришлось повозиться. Брезент, которым они были прикрыты от дождя, сорвало ветром, остатки муки и сахара в мешках промокли и окаменели, вермишель и рожки в картонных коробках раскисли. Кое-как мы перетаскали всё это в вертолёт, и когда сели на Жерго, я не смог удержаться в узде. Злость на Колечкина, который не удосужился ликвидировать лагерь на озере, а целыми днями рыбачил (на шпагате, протянутом между лиственницами, вялился хариус) да играл в картишки с рабочими, была только поводом. Я устроил ему выволочку за испорченные продукты, кричал: «Где раздолбай, там несчастье», – говорил, что он будет за них платить, – а сам понимал, что это нервный выхлоп за все кошмарные дни, сброс предохранителя… Коля был виноват, но он с парнями был всё время здесь, они выносили Тоню в лагерь, они были с ней рядом, пока не пришёл вертолёт из Багдарина, они участвовали – в отличие от меня… Однако извиниться я не нашёл сил. Коля взъерошился, как воробей перед снегом, Кроха с Толиком помалкивали, а Гладышев держал нейтралитет, изредка что-то у меня спрашивая. Так мы и долетели до Нижнеангарска почти в полном молчании.

Разгрузив вертолёт на «Урал» Серёги Плотникова, мы втиснулись в легковой уазик и поехали на базу. Толя Янкин, обычно травивший за рулём анекдоты и сам же первый над ними хохотавший, был непривычно хмур и немногословен. Я не стал его ни о чём расспрашивать – придётся узнавать ещё о многом.

Несмотря на то, что был шестой час вечера и рабочий день закончился, на крыльце конторы стоял Круглов и курил. Машина остановилась, и он направился ко мне.

– Вот и главный геолог приехал! – воскликнул он, тряся мою руку. – Как долетели? Всё вывезли?

– Всё нормально, Сергей Филиппович, – ответил я. – Какой ещё главный геолог?

– Приозёрной партии, конечно. Не будем на ходу, пошли ко мне.

Он распорядился отвезти Гладышева с Аркашей в поселковую гостиницу и завёл меня в кабинет.

– Такие дела, – говорил Круглов, сидя за лаврухинским столом. Его чапаевские усы никак не вязались с полосатым галстуком в вырезе строгого чёрного пиджака. – Вчера пришёл приказ: Бутько перевести в старшие геологи, тебя – на его место. Рокировочка… Кирилл поедет на Илигир, вместо Коркина. А Виктор в Иркутске будет работать, в экспедиции. Там ему проще будет, с двумя детьми.

Начинается… утро в деревне. Не успел прилететь – сразу новостями лупят, как дубиной по башке. За что Кирилла-то сняли? Его вины ни в чём нет!

Я так и сказал Круглову. Он возразил:

– Бутько обязан нести ответственность по должности. Комиссия решила, что он не обеспечил. На участке у вас не был, работу правильно не организовал.

– Но вы же знаете, с каким трудом мы туда залетали! А вылетали и того трудней. Он мог бы застрять на полмесяца, если не больше. Да и какой смысл ему нас организовывать? Мы сами прекрасно организовались. Кстати, могу я почитать материалы комиссии?

– Почитаешь, почитаешь… Если бы вы прекрасно организовались, ничего бы не случилось.

– Тогда мы и виноваты! А Кирилла за что?

Круглов разозлился:

– Ты что, самый умный? Комиссия установила, кто и в чём виноват! Раз она решила, значит, так и есть!

– А что, Бессонов и я вообще не при делах? И вы тоже?

Сергей Филиппович устало потёр лоб:

– Мне выговор. По партийной линии тоже. А поскольку я недавно за начальника, снимать не стали. Некого назначить…

Он посмотрел на меня с укором.

– Чего кричишь? Бессонова со строгим выговором перевели обратно в техники. И тебе строгий выговор… Завтра принимай у Кирилла дела. Радоваться должен, что не прислали к нам кого-нибудь со стороны.

– Чему тут радоваться…

– Ладно, всё, поговорили, – сказал Круглов. – Иди отдыхай. Все дела – завтра.

– А с хрусталём как же? Кому-то надо будет отчёт писать.

– Ты и напишешь. В первый раз, что ли. Бессонов и Колечкин помогать будут.

А юноша Иоанн доставил [вам] сферический хрусталь для эксперимента, и я обучил его, как показать и объяснить эту тайную вещь. И нет никого во всей Италии и двоих в Париже, кто смог бы указать достаточную причину в отношении этой части.

Всю дорогу пешком до дома я размышлял над тем, как же это всё повернулось, что все пострадали, а я один выиграл – пошёл на повышение. За то, что в моём отряде погиб человек! И как мне теперь быть?

Не в первый раз я попадаю в такую ситуацию… В институте на первом курсе сдавали последний экзамен сессии – начертательную геометрию. Я в ней абсолютно ничего не понимал, хотя часами добросовестно просиживал в библиотеке над учебником и консультировался у наших записных отличников. Толку было мало, так что в конце концов они вынуждены были признать меня в этой науке полным тупицей. И на экзамене я кое-как тащился к троечке. Рудаков, преподаватель, открыл мою зачётку – там стояли три «отл.»: по истории КПСС, математике и химии. Вот как-то изловчился я и на школьном багаже первый семестр по этим предметам продержался. Он хмыкнул, ещё немного послушал, как я, краснея и потея, проламываюсь к решению простейшей, как мне потом объяснили, задачки, и вдруг сказал: «Достаточно». Я замолк, он расписался в зачётке и протянул её мне: «Вы свободны». Выйдя из аудитории, я раскрыл синенькую книжечку, чтобы воочию посмотреть на свой «уд.». И увидел четвёртое «отл.». Я возмутился, вернулся к преподу и потребовал, чтобы он исправил оценку на адекватную. А он наорал на меня и выгнал, обозвав, как и Круглов, самым умным. Я вместе с отличниками стал получать повышенную стипендию (для этого и кинул Рудаков незаслуженную кость бедному студенту) и каждый раз, когда староста группы отсчитывал мне сверхнормативные рублишки, чувствовал неловкость, будто кого-то нагло обманываю.

Или вот калымил я лаборантом в Геологическом институте на третьем курсе. Учебные и комсомольские дела вкупе с вечерними тренировками по баскетболу в вузовской команде отнимали много сил и времени, и я частенько прогуливал те часы, когда в подвале-лаборатории должен был обрабатывать на виброистирателе пробы своего шефа-аспиранта. Получив тем не менее за месяц полную зарплату, я пришёл к нему в кабинет, чтобы вернуть сумму, пропорциональную моим прогулам. Аспирант не орал и не обзывал меня умником – он спокойно объяснял, что свою честность я должен проявлять не таким способом, а добросовестным отношением к работе, без прогулов и опозданий. А деньги, что уже начислены и выплачены, прошли по всем ведомостям и возврату не подлежат. Это было изощрённое издевательство над личностью, зато теперь в любом состоянии я приходил в подвал, чтобы исполнить свои трудовые обязанности.

И вот снова то же самое. Завтра надо будет принимать у Кирилла дела, и как мне смотреть ему в глаза? Вообще-то я считал, что дорос до этой должности, хотелось попробовать. Но не в такой же ситуации пробовать. Тогда что – вызвать на связь Камалова, отказаться, потребовать для себя «адекватного» наказания? И опять выглядеть смешно, как на том экзамене?

Нет, всё прошло по всем бумагам и возврату не подлежит. Кирилла обратно на должность никто не вернёт, а варяга при моём отказе прислать могут. А зачем он нам? В том, что я справлюсь, у меня сомнений почти не было. А у варяга будет доступ ко всем материалам – и по Илигиру, и по Немлоскану, и по Каргадону. Перехватит мою тему – и что я сделаю, если буду всё время сидеть на участке?

И вот ещё что: отчёт по разведке Илигира в основном напишу я, а этот засланный казачок может запросто вписать свою фамилию на самом верху титульного листа: «Ответственный исполнитель главный геолог такой-то» – дескать, он в силу своей должности руководил всеми работами, он редактировал отчёт, поэтому он основной автор. Бывали у нас в экспедиции такие случаи. И всю славу примет на себя он, а я буду числиться всего лишь как соисполнитель. А в том, что мой отчёт будет достоин славы – конечно, в узком кругу специалистов, – я был уверен.

И другая мелькнула мыслишка… На этой должности я смогу плотно заниматься своей диссертацией. За Илигиром присматривать буду, а сидеть там постоянно необязательно. Будет время и к экзаменам готовиться, и статьи писать.

Ну должен ведь Кирилл понимать, что его не восстановят. Значит, надо заканчивать с этим самокопанием и браться за руль.

Вдруг – облако, быстрая косая тень, лёд свинцовеет, набухает, как весной, когда стоишь на берегу и ждёшь: вот сейчас всё треснет, хлынет, закрутится, понесёт; но минута за минутой, а лёд всё стоит, и сам набухаешь, сердце бьётся всё беспокойнее, всё чаще. (Впрочем, зачем пишу я об этом, и откуда эти странные ощущения? Потому что ведь нет такого ледокола, какой мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни.)

Люба моя накрыла стол, и мы ужинали, когда во дворе залаял Серый. Я вышел к калитке и, успокоив собаку, впустил Лёню Бессонова.

– Прилетел, значит… – От Лёни пахло водкой, но на ногах он стоял крепко.

– Заходи в дом.

– Не хочу…

Он стоял и, прищурившись, поглядывал на меня. Таким я его раньше не видел. В его взгляде поселилось отчаяние.

– Заходи, чего тут стоять будем.

Он молчал. Потом сказал:

– Пошли к ней…

Всю дорогу до рощи на краю посёлка, приютившей кладбище, Лёня не говорил ни слова, а я ни о чём не спрашивал. За голубой оградкой на невысоком холмике стояла красная пирамидка с Тониной фотографией: она улыбается, а в руках букет марьиных кореньев – белых пионов, которые нарвал ей Витя в маршруте. Он же и снял в прошлом году этот кадр, мы ещё тогда оценили, как хорошо вышла на нём Тоня. Задорные короткие косички с ленточками, смеющиеся глаза, белые цветы на груди – иллюстрация к слову «счастье»…

Мы сели на скамеечку. Лёня достал из внутреннего кармана куртки начатую бутылку водки, заткнутую свёрнутым обрывком газеты.

– Закуски нет, – предупредил он.

– Да ладно.

С постамента пирамидки Лёня взял гранёный стеклянный стаканчик и налил до краёв. Протянул мне.

– Вот и проводил я вас в маршрут, – медленно сказал я им обоим – Тоне и Лёне – и выпил. Лёня налил себе и тоже выпил.

«Не драматизируй, шеф, до встречи в Нижнем».

Встретились…

Я смотрел на холмик перед собой, на пирамидку и не знал, о чём говорить. Как ни трудно было это сознавать, здесь лежала Тоня, и все слова казались лишними. А говорить было надо – в Лёнином молчании я чувствовал плохо скрываемую враждебность. Но он первый подал голос и этим помог мне.

– Выполнили, значит, план по погонным километрам, – глухо произнёс Лёня. – Ловко придумали.

Пусть лучше высказывается, чем молчит. Ему это сейчас нужно. А я всё уже перекрутил в себе на сто раз. Мне не хотелось ему возражать, потому что рядом была Тоня. Да и кто мог меня сильнее упрекнуть, чем я сам?

– А меня следователь знаешь о чём спрашивал? – Лёня повернул ко мне заметно похудевшее небритое лицо. – Спал я с ней или нет…

Он словно обвинял меня в том, что не я, а он был вынужден это выслушивать.

Я молчал.

Лёня снова налил мне, потом себе.

– Говорит – может, у тебя был мотив отомстить ей? Одна женщина на пять мужиков… Даже Аркашу посчитал, скотина. Я чуть в морду ему не дал… А он кричит: «Я обязан все версии отрабатывать!»

Я положил руку ему на плечо. Он сидел, опустив голову.

С Байкала потянуло ветерком, на нас посыпались золотые и медные монеты с осин. Я слышал слитное, тяжёлое молчание всех, кто лежал здесь, в этой роще. Оно было недобрым, осуждающим. Оно пыталось загородить, защитить от нас с Бессоновым тоненькую женскую фигурку, порхающую яркой бабочкой над серыми равнодушными глыбами.

– Тебе хорошо, ты ничего не видел… Когда её клали в гроб, санитары не знали, что нога переломлена совсем. Взяли… а она оказалась в руке у одного… отдельно…

Чем я мог оправдаться? Лёня вынес всё самое тяжёлое – и нёс до сих пор. А я в это время открывал новый перспективный район и строил планы на диссертацию.

– Уйду я из геологии. Не могу. – Лёня выпил и неловко поставил стаканчик на скамейку, отчего он, опрокинувшись, чуть не упал. – Устроюсь сторожем куда-нибудь… Или пойду в школу детей учить: а плюс бэ… сидели на трубэ.

Я спросил:

– Как Витя?

– А что Витя? Жив-здоров, уехал… Говорит, памятник поставлю на том месте. Обживусь в Иркутске – и поставлю.

– Зачем? Там же никто не бывает.

– Ну хочет, пусть ставит…

Лёня пил, похоже, не первый день. Без этого он пока не знал, как жить дальше. Руки его подрагивали, взгляд бессмысленно блуждал вокруг или упирался в землю. Он почти не пьянел, и мне было его жаль. Лучше бы он отрубился.

– С повышением тебя, – сказал Лёня и усмехнулся. – Кому война, а кому…

Я промолчал. Оправдываться в моём положении было невозможно. Стерплю, проглочу. Не хватало ещё возле Тони диспут устраивать.

– Что ты всё молчишь? – спросил Бессонов. – Говори уж чего-нибудь… Тоня так про тебя и написала: ходит и молчит, а о чём думает – неизвестно. Она обо всех написала…

– Она дневник вела?

– Не то чтобы дневник… А просто надо было ей с кем-то поговорить… Будешь в Иркутске, попроси у Витьки почитать. Много любопытного о себе узнаешь. Я тоже о себе кое-что узнал…

Вечер начал синеть, похолодало. Ветер доносил из посёлка собачий лай. Где-то далеко прострекотал мотоцикл.

– Когда мы стали на последнюю ночёвку устраиваться, – тихо говорил Лёня, глядя сквозь оградку, – у неё зеркальце разбилось. Выпало из кармана и – дзынь об камень… Она очень расстроилась. А утром – вот… А ты говоришь – мистика.

Я ни о чём таком не говорил, но представил Тонин страх – жуткий, необъяснимый, как у меня на Каргадоне. Возможно, этот потаённый страх был с ней всю ночь и толкнул её в спину утром, когда она покачнулась на камне…

– Врач, который вскрытие делал, сказал, что никогда не видел такого сердца, – опять заговорил Лёня. – Оно было пустое, как мешочек. Ты понимаешь? Оно выкачало всю кровь из тела… до последнего работало. Она, значит, ждала, надеялась, что мы успеем…

– Так она была в сознании?

– Без разницы. Она всё равно ждала…

Грозное молчание лежащих я слышать перестал. Вокруг была обречённая, смирившаяся печаль. Спокойно лежала Тоня, будто спала. Она никого ни в чём не обвиняла.

– Ладно, – Лёня поднялся со скамейки, постоял, поглядывая то на меня, то на Байкал, светлые воды которого в начинавшихся сумерках хорошо были видны отсюда в прогал между деревьями, и вдруг молча, не простившись, пошёл прочь.

Белые пионы совсем загородили от меня Тонино лицо.

– Да, – ответила Джулия, – вот это действительно рекомендация для голландца, мистер Плейдел; хрусталь и сердце потеряли бы свою ценность, если бы они не были хрупкими.

За широкий административный стол Кирилла, покрытый листом стекла, под которым лежали разные бумажки, а сверху стоял письменный прибор из полированного чароита, я садиться не стал – у меня свой есть. Кроме того, я не хотел, чтобы по конторе гулял шепоток насчёт того, что я Кирилла «подсидел». Гулять-то он всё равно будет, но так лишится своего буквального воплощения и со временем, я надеялся, затихнет.

Какая там у нас могла быть передача дел… Я был в курсе всего, что происходило в партии. Мы поговорили о задачах, которые в ближайшее время надо было решить на Илигире, потом я рассказал о своих находках на Каргадоне. Кирилл выслушал меня без интереса и, поколебавшись, спросил:

– Ты считаешь, что всё идёт правильно?

Я помедлил. И ответил:

– Не считаю. Только это ничего не меняет. Решения принимаем не мы.

Он возразил:

– Каждый из нас должен принимать решения. По крайней мере, для себя.

– Для себя я решил.

– Интересно, что? – спросил он с явным вызовом.

– Послушай, – сказал я ему. – Что ты предлагаешь? Чтобы я красиво отказался? Тогда нам посадят сюда, – я стукнул по столу, – чужого дядю. Сто процентов. Ты этого хочешь? Отменять приказ о твоём снятии никто не будет. Тебе же известно, что начальство никогда так не делает.

Он немного обмяк, снял и протёр очки, что-то говорил про то, что мы же друзья, а я его, получается, чуть ли не предал, а он от меня этого не ожидал, ведь случай произошёл в моём отряде, и пусть это останется на моей совести… Трезво оценить сложившуюся ситуацию он не хотел. Я не стал больше ничего ему объяснять. Сам со временем дозреет.

Я пошёл к Круглову и взял у него материалы расследования комиссии. Солидная получилась папка. Много чего было в ней подшито… Отсинькованные копии – карта с нашими маршрутами этого сезона, где особым значком было отмечено место происшествия, и нарисованный от руки план лагеря со всеми расстояниями. Скопированные на диковинном аппарате – ксероксе – в «БАМтоннельстрое» журнал инструктажа по технике безопасности с нашими автографами; журнал регистрации маршрутов, в который Лёня всё-таки вписал задним числом их последний с Тоней выход; протокол осмотра тела и то самое заключение судмедэксперта Филенко, которое я слышал по радио. А также куча объяснительных, в том числе от Крохи, Загузина и Павла. Павел и Кроха в своих записках коротко рассказали о событиях в день происшествия, а Загузина потянуло на подробности, и он невзначай заложил меня и Лёню, с простецким недомыслием упомянув о том, что мы с Колей залетели на Жерго раньше всех. Это не было сознательным ябедничеством в стиле Перегудова, но дало комиссии лишний козырь – они сразу докопались, что рация у нас отсутствовала.

Уже после похорон комиссия, оказывается, летала на участок для осмотра места происшествия и составила соответствующий протокол. Там было написано, что лагерь на Жерго установлен на затопляемом берегу, – хотя наши палатки располагались в кондовом лиственничном лесу, который не смог бы вырасти, если бы берег заливался водой, а из этого следовало, что половодья здесь не было уже лет двести, а то и больше. В протоколе было отмечено также, что в лагере отсутствовал пожарный щит с огнетушителем, лопатами, багром, вёдрами и ящиком с песком. Речку, полную воды, в двух шагах от палаток, при наличии которой этот ящик превращался в бесполезный атрибут, детскую песочницу, они в упор не заметили – надо же им было указать на какие-то недостатки. А огнетушитель у нас висел на дереве рядом с кухней, где всегда можно было и вёдра для тушения пожара взять. Я хорошо помнил горящую палатку в Засаранке… Словом, ковыряли-ковыряли, а в заключении написали: произошедший несчастный случай является результатом «невнимательности и неосторожности пострадавшей». Всё в ажуре.

Я вернул папку Круглову. Её содержимое было лишено всякого смысла. Кто хотел, тот остался невиновен. Кто не хотел, тоже. Я не был знаком с формулировками приказа, о котором говорил Круглов, но выговоры и разжалования не имели к Тоне никакого отношения, они были вынесены за якобы неправильно установленный лагерь, отсутствие в нём пожарного щита, наши несколько дней в тайге без радиосвязи и ещё какие-то мелочи – в общем, за необеспечение безопасного ведения работ. Кирилл прав: каждый должен всегда решать для себя сам. А так – мало ли что можно написать на бумаге. Она, как известно, стерпеть может всё.

Через год, в августе, когда мы с Кириллом отправились, как обычно, пешком на буровые Илигирского месторождения, находившиеся на горе в трёхстах метрах выше жилых домиков, и поднялись немного по крутой тракторной дороге, у меня вдруг сильно закружилась голова и учащённо забилось сердце, будто в один момент я заглотил бутылку коньяку. Постоял на месте, помотал головой, отдышался и снова попробовал идти. Всё повторилось. Не понимая, что происходит, я попросил Кирилла проводить меня обратно в балок: «Отлежусь немного».

Отлежаться не получилось, и на долгих восемь месяцев я вынужден был отойти от активной работы, периодически улетая в Иркутск лечиться от вегето-сосудистой, или нейроциркуляторной, дистонии – такой мне поставили диагноз. Лечение эффекта почти не давало, нередко прямо на улице меня настигало головокружение на грани потери сознания, и потому я всегда носил с собой пузырёк нашатырного спирта – несколько раз только этот пузырёк не дал мне грохнуться в обморок посреди улицы. Однажды пришлось прямо с тротуара махнуть проезжавшей «скорой», которая отвезла меня домой, к матери, и она вызвала врача на дом.

Какая тут диссертация – я всерьёз боялся, что в один не самый прекрасный день мне не помогут ни нашатырь, ни валидол, которым я укрощал возникавшее иногда бешеное сердцебиение. Закрыв больничный лист после курса процедур, я приходил к Матусевичу с теми же жалобами уже через неделю. Когда это повторилось раза три, он настоял собрать консилиум, на котором я услышал от заведующей неврологическим отделением Корзуновой, что порчу поликлинике все показатели, и был зачислен в симулянты. Не чувствуя в себе сил никому ничего доказывать, я мысленно отправил государственных врачей по известному, хотя и недостижимому, адресу и одно время ходил к китайским целителям, в какой-то момент заполонившим все лечебные заведения Иркутска, на иглоукалывание, заплатив чувствительные для нашей семьи деньги. Но после того как я, лёжа в палате с двумя десятками иголок в спине, которые воткнула миниатюрная желтолицая Гуань, чуть не отключился, вера в волшебство тибетской медицины во мне была уничтожена окончательно. И я пошёл к легализовавшимся во множестве (что не запрещено, то разрешено) отечественным экстрасенсам на сеансы медитации и ребёфинга[16]. Двое молодых мужчин и две тридцатилетние девицы по очереди делали над моей головой пассы, ощупывая руками мою ауру, качали головами и уходили пить чай – восстанавливаться. С кухни (они снимали для своих сеансов квартирку в Академгородке) доносилась обычная перебранка: кто из них больше работает, а кто только чайком расслабляется. Пройдя курс и убедив себя, что есть какое-то улучшение, я однажды встретил на улице одного из магов и посочувствовал: тяжёлая у вас работа, такая нагрузка на мозг! Он ответил, что на БАМе было тяжелее, да вот подвернулся ему случай – окончил курсы экстрасенсов и понял, что это его призвание. Досадуя, что везде засели одни шарлатаны, я стал голодать по Порфирию Иванову – сорок два часа без питья каждую неделю, стоял под контрастным душем, ел гранаты и грейпфруты, и понемногу обморочная лихоманка стала отпускать меня. Впрочем, я не был уверен, что помогли именно все эти меры, – главным, по-моему, было то, что я в самом начале лечения бросил курить (почему не сделал этого на Каргадоне?). Жаль было потраченных денег, но это надвигался свободный рынок, и мои огорчения ничего не стоили по сравнению с тем, что пришлось пережить полтора года спустя… А пока я лечился, Камалов сделал обратную рокировку – и был прав, так как исполнять свои служебные обязанности я не мог. Теперь Кирилл сидел за своим широким столом, не испытывая никаких комплексов.

Лёня Бессонов, бросив геологию, сначала занялся коммерцией, организовав на пару с приятелем кооператив. Они брали в банке аванс, покупали где-то в Иркутске, скажем, вагон сахару-песку, а здесь перепродавали его с хорошей наценкой во все поселковые и деревенские магазины нашего огромного района. Позднее Лёня заочно окончил нархоз и успешно работал в какой-то фирме, которые стали возникать одна за другой, занимая свободные рыночные ниши. Свой трудоголизм он нейтрализовывал, выезжая с тем же приятелем порыбачить на озёра Ангарского сора. С вечера они ставили сети и коротали ночь в тихой, ленивой беседе за бутылочкой у костра, а утром вынимали улов и ехали домой отсыпаться. Через восемь лет после того случая, день в день, они так же поплыли на лодке снимать сеть. Ночь без сна и выпитая водочка качнули Лёню, когда он выбирал конец, и опрокинули за борт. Резиновые сапоги, как стаканы, моментально наполнились водой, он, барахтаясь, запутался в сети, и озеро быстро втянуло его в себя. Его сосед по лодке вместо того, чтобы нырнуть и вытащить Лёню, вразмашку выгреб на берег и, подняв крик во всё дурное горло, побежал к другим рыбакам. Когда приплыли спасатели, Лёня лежал на спине, опутанный сетью, на глубине всего-то трёх метров, и в светлой воде его лицо с раскрытыми глазами было немного удивлённым.

Коля Колечкин на следующий же день после возвращения с поля уволился от нас и уехал куда-то на дальний Север. О нём несколько лет ничего не было слышно, а потом через его знакомых дошли до нас слухи, что он в одиночку остался на зиму сторожить базу золотоискателей и через два месяца перестал выходить на связь. Послали на ту базу вертолёт, но ни Коли, ни Мухи там не нашли. В зимовье, где он жил, ничего не пропало: продукты, дрова, солярка, спички – всё имелось в достатке. В большой кастрюле осталась замёрзшая бражка. Никаких следов на снегу не было – замело. С собаками прочесали тайгу вокруг – никого… Пропал человек, будто и не жил. Не знаю, Колю-то за что – если за Пирата, то слишком жестоко.

«Мне отмщение, и аз воздам»…

Отчёт о поисках хрусталя я написать всё-таки успел – практически в одиночку, даже карты и рисунки сам на кальке Тониной ручкой чертил. Бессонова, Колечкина, Витю Коркина и Тоню (обведя её фамилию на титульном листе чёрной рамочкой) я включил в соавторы – мы ведь работали все вместе и в первый год камералили зимой тоже вместе. Рецензент из Геологического института, кандидат наук, оценил методику работ и сделанные в отчёте выводы на «отлично». Объёмы и маршрутов, и канав были нами немного перевыполнены, чем Камалов был совершенно удовлетворён. И всё же за отсутствие положительных результатов – ведь месторождения мы не открыли – он, не согласившись с рецензентом, поставил «хорошо». В этот раз я не возражал.

Кому ничем не воздалось, так это почему-то Гладышеву – ничего не углядела сквозь повязку на глазах беспристрастная богиня возмездия… После получения хороших анализов по моим жилам он на следующий год добился проведения вертолётных поисков над верховьями Каргадона и ближайшими окрестностями, нашёл с воздуха ещё несколько небольших кварцевых жил, садился возле них и брал пробы. Анализы тоже оказались положительными, однако из-за разобщённости и малых параметров жил наземные работы было решено не проводить… Своё обещание он выполнил и договорился обо мне с профессором Смелянским. Я списался с ним, съездил и доложился на учёном совете МГРИ, и мы составили график, по которому моя защита должна была состояться через три года. Я начал штудировать философию и немецкий, но моя внезапно открывшаяся дистония не давала сосредоточиться на усвоении знаний и в конце концов избавила меня от иллюзий стать кандидатом г.-м. наук. Когда лет через пять болезнь окончательно исчезла, желания снова штурмовать цитадель геологической науки я в себе не нашёл. Так и работаю плотником, потому что с триумфальной победой капитализма у нас в геологии, как и в большинстве отраслей, начался полный кавардак. А Гладышев до сих пор пишет статейки в разные журналы, в том числе и о Немлоскане, и об Илигире. Меня в соавторы он не включает: новый перспективный район не подтвердился, диссертацию я писать не стал, и мы ничем друг другу не обязаны.

Витя Коркин через год нашёл себе в Иркутске жену и в положенное время родил с ней дочь. На деньги, выделенные экспедицией, мы заменили красную пирамидку памятником из серого гранита. На нём та же фотография Тони с пионами, а рядом надпись:

Это я подсказал Вите выгравировать на камне строчки из какой-нибудь песни, что пели они с Тоней, когда сто лет назад все мы собирались после маршрутов в моей палатке.

Но к Тоне Витя не приезжает – наверное, не пускает жена. И далеко. Хотя ближе, чем до Засекиной.

А памятник на Жерго… Ну, сказал сгоряча. Да и зачем там нужен памятник?