Ведь в этом мире у людей больше ничего не осталось… Только этот маленький родничок… Только сюда можно прийти, когда надеяться больше не на что… Неужели вы хотите этот родничок засыпать?

Быть каким-нибудь начальником, в очередной раз понял Виток, хорошо только лишь потому, что неизбежно возникает множество нужных связей. Кто-то считает за честь быть знакомым с тобой и будет выворачиваться наизнанку, рассчитывая в будущем на твоё содействие, с кем-то тебе самому лестно общаться накоротке, оказывая разные услуги и взамен получая покровительство. Раньше это называлось «блат» или «волосатая лапа», теперь – «крыша»… Вот и Мигулин позвонил туда-сюда, и с оформлением документов на продажу дома не пришлось подолгу таскаться по разным инстанциям, дело шло само собой. А пока готовились бумаги, Виток отправил контейнером узлы, коробки и ящики, в которые они с Дашей сложили всё, что хотели взять с собой. Мебель решили не брать, а всё, что нужно, купить потом на месте. Виток намеревался продать её вместе с домом, но Мишка сказал: зачем нам твои дрова, пристраивай куда-нибудь. И Виток бегал по посёлку и пристраивал. Выручил мало, больше так раздал, – что там можно было поиметь со старых столов да стульев? – а нового у них почти ничего и не было.

Закончив эти полезные дела, он напоследок наведался в контору. Все, кто ещё не разъехался «по полям», уже прознали о предстоящем банкротстве и опасались новых сокращений. Поэтому Виток, произнося прощальные речи, вместе с выражениями сожаления часто улавливал и тайную зависть: у тебя вот есть запасной аэродром, а нам-то куда деваться?.. Самым близким Виток обещал «отвальную», с прочими раскланивался так. Гришу Воловича и вообще всех членов мигулинского синедриона он своим вниманием обошёл.

Проценко Виток застал за обычным занятием: разложив на столе большие «портянки» карт из отчётов, он вглядывался в мозаику цветных пятен и пересекающих их линий и что-то записывал в толстой тетради.

– Эх, ребята, все вы разбегаетесь, – вздохнул Проценко. – С кем я-то останусь?

– Ну, что делать, Кириллыч, – тоже вздохнул Виток. – Такова селяви.

– Старики уходят, молодые не появляются, – посетовал Геннадий Кириллович. – У меня друг – профессор в политехе, я с ним иногда перезваниваюсь. Говорит, на факультете уже несколько лет большой недобор. Мало кто нынче в геологию идёт. Все хотят стать «белыми воротничками». Да и половина из тех, кто поступает, не собираются по профессии работать и просто до диплома высиживают – лишь бы не отчислили. А у нас конкурс был – шесть человек на место.

– У нас четыре, – сказал Виток. – Я на математике письменной по-дурацки срезался, вместо вписанного многоугольника начертил описанный. Или наоборот, не помню. Тройку получил, думал, не пройду с двенадцатью баллами. При зачислении уговаривали в буровики перейти, у них проходной балл ниже был. Одного при мне уговорили. Но я устоял.

– Ну вот. А теперь никого за уши не затащишь. Кончилась романтика. Слово-то это, конечно, затрепали попусту, теперь и произносить неловко – старомодно как-то. Но я думаю, каждый из нас для себя понимает, что это такое.

– Сейчас пишут, – подхватил Виток, – что на всех ударных стройках, разведках, изысканиях, зимовках антарктических трудились обманутые люди. Вот настолько им мозги пропагандой запудрили, что они соглашались жить в палатках и бараках, мёрзнуть и мокнуть, работать по чёрт знает сколько часов в день и получать в разы меньше, чем заслуживали. На таком обмане будто и выросла вся советская экономика. Вроде это был рабский труд за гроши. Не читали?

– Читал, – усмехнулся Проценко. – Жаль мне этих писателей. Жизнь у них тянется скучно, с вечными прикидками в уме: как бы работать поменьше, а получать побольше. Но и страшновато становится: они уже начали отравлять этой своей моралью всё вокруг. Только и слышишь: рубли, доллары, навар, маржа, любите себя, а не других, обогащайтесь как можете…

Он отодвинул тетрадь и заложил руки за голову.

– Конечно, платили нам, может быть, маловато, и отнюдь не по труду, как провозглашалось. И жили мы небогато. Но ведь не всё меряется на деньги. Интерес и вдохновение, например. Когда я начинал работать, в Якутии это было, приехал к нам в партию геолог из Норильска. Надоело ему на руднике в подземке, простора захотелось. Побегал он с неделю в маршруты и сказал: «Неужели так бывает? Я получаю удовольствие от работы, я вижу столько красот, и мне же ещё за это платят!»

– Я тоже не представляю, – сказал Виток, – что смог бы каждый день в кабинете сидеть и с бумажками возиться. В восемь пришёл, в пять ушёл, обед с двенадцати до часу. Скукота.

– Ну, это ты зря, бумажная работа тоже нужна, – возразил Проценко. – Если накоплены опыт и знания, она даёт иногда больше результата, чем полевые исследования. Когда я учился, у нас один доцент открыл месторождение, не выходя из кабинета.

– Как это?

– Он долго там работал, в том районе. Потом несколько лет составлял карты, изучал все материалы, анализировал их, а когда понял все закономерности, наметил площадь для поисков. Поехали туда – и точно: нашли руду. Не сразу, конечно, но нашли. И до сих пор добывают.

– А что касается вдохновения, – помолчав, произнёс Проценко. – Есть такая штука… Гордость от сознания того, что мой труд вливается в труд моей республики, как говорил Маяковский. Её не учтёшь в рублях. Это не громкие слова, по крайней мере, я так думал всегда и думаю сейчас, хотя нынче об этом вообще мало кто думает. Каждый должен делать то, что умеет и любит, и делать хорошо. Тогда и будет возможно для всех процветание, благоденствие или как там ни назови. Вдохновение, азарт – великая вещь! Когда забываешь, поел ты сегодня или нет, утро сейчас или вечер, когда чувствуешь, что вот ещё чуть-чуть – и разгадаешь загадку, которую тебе мать-земля подкинула, – о деньгах забываешь. Конечно, они нужны, но лишь в таком количестве, чтобы о них можно было не думать. И если меня при этом станут называть обманутым, то я хочу быть таким обманутым, как бы эти нынешние властители дум ни старались меня переубедить.

– Ничего, Кириллыч, будем надеяться на лучшее, – бодро произнёс Виток. – Хотя откуда оно возьмётся, чёрт его знает. Сейчас вот ваше поколение на покой уйдёт, там уж и наша очередь скоро. А за нами никого нет.

– В том-то и дело…

Когда Виток вышел от Проценко, в коридоре его окликнул Мигулин.

– Ну что, – сказал он, – мне позвонили: все документы на дом готовы, завтра будем подписывать. Домой идёшь?

– А куда же ещё?

Мигулин подмигнул:

– Мало ли. Может, попрощаться с кем…

– Я уже простился, с кем хотел, – сухо ответил Виток.

– Ну и лады. А я вечером зайду к тебе с Борькой, он-то так и не видел, где будет жить. Все заботы на отца свалил. – Мишка сокрушённо качнул головой.

«Говори-говори, – не поверил Виток, – сам же небось всё решил за пацана, тому и делать ничего не надо. Ладно, посмотрим на наследника».

Он чувствовал в себе ревность и неприязнь к Мишкиному сыну. Только вылупился, и сразу ему отдельный дом с удобствами. А Виток так долго и с таким старанием строил его. Но это опять на ту же тему, хватит. Оторвать от себя – и перетерпеть, иначе как и жить-то дальше…

Мигулины явились в седьмом часу. Верный страж Тимка, причудливая помесь спаниеля с «дворянином», вислоухий и длиннолапый, неистово облаял гостей, хрипя на цепи. Вот ещё забота: что с ним-то делать? Козу Машку продали, Барсика Маришка увезла с собой. А собаку везти через полстраны – великая проблема. Оставлять же её здесь кому-то – предательство, как ни крути. И Виток тянул до последнего, надеясь, что всё как-нибудь само разрешится.

Мишка прошёл на кухню и, не найдя стола, начал выкладывать из пакета на подоконник колбасу, конфеты, лимон, ещё что-то, напоследок достал коньяк и маленькие металлические стопки в футляре.

– Сразу и обмоем покупку, – деловито сказал он, пока Борька ходил по комнатам, и оглянулся вокруг. – А посидеть-то не на чем? Ладно, стоя больше влезет.

– Вы же ещё официально не купили. Это ж только завтра, – заметил Виток.

– А что изменится до завтра? Подпишем бумаги, и всё. А завтра и продолжить можно, если будет желание… Ну, как тебе жилище? – спросил он у Борьки, который закончил обход.

– Нормальная хата, – отозвался тот. – Только я не соображу, где лестницу-то лучше сделать.

– Пойдём, покажу. – И Мигулин устремился в большую комнату, которую Виток называл залом.

– Вот здесь, справа, вдоль капитальной стены, – слышал Виток Мишкин голос. – Не слишком пологую, чтобы места меньше занимала, но и крутую не надо, а то будете ночью вниз на горшок ходить – шеи поломаете.

«Ишь, расхаживают, как дома, – с неудовольствием подумал Виток, кромсая хлеб и колбасу, – хорошо на готовеньком-то. А попробовали бы сами построить…»

Мигулин вернулся на кухню, открыл бутылку, разлил коньяк и, достав из кармана складной нож, нарезал лимон.

– Швейцарский, – похвастал он, протянув Витку нож. – Финн знакомый подарил. Тут всё есть: лезвия, штопор, отвёртка, открывашки разные, ножницы, пилка, шило… Даже пассатижи. Дрели только не хватает.

Виток спросил у Борьки:

– Вы что же, на чердаке спать собираетесь – лестницу задумали ставить? Утеплять, что ли, его будете?

– Ну, ты в бане такого не скажи, – засмеялся Мигулин, и Борька тоже подхихикнул. – Тут вообще надо всё перестраивать.

Он поднял стопку и произнёс:

– Ну, с покупочкой. А тебя, Пантелеич, с продажей. А вам с Ксюхой, – сказал он Борьке, – чтобы здесь и елось, и пилось, и хотелось, и моглось. Поехали!

И он опрокинул в себя коньяк и бросил в рот ломтик лимона. Борька, смущённо хрюкнув, сделал то же самое, но долго ещё морщился. Виток поставил полную стопку обратно.

– Это как – перестраивать? Зачем перестраивать?

Мигулин уже наливал по второй.

– Как зачем? Сделаем из твоего сарая настоящий дом, чтобы не стыдно было перед людьми… Ну – первая коло́м, вторая соколо́м, – объявил он и снова оприходовал стопку.

Виток сказал:

– Это и так дом, а не сарай. Ты чего плетёшь?

– Не видал ты ещё домов, – прожёвывая колбасу, благодушно глаголил Мишка. – Крышу мы разберём, второй этаж надстроим. А над ним мансарду небольшую сделаем. Фундамент, правда, надо усиливать, чтобы наверняка выдержал. Ну, это всё равно дешевле будет, чем с нуля строить.

– А на первом этаже ванну установим, с душем, – мечтал Борька. – Но и баня тоже нужна. Только у этой-то стены, наверно, трухлявые.

– Баню, само собой, новую срубим. А стенки обошьём осиной, чтобы смола не сочилась. Как у меня.

– А снаружи дом вагонкой обобьём и залакируем. Потом гараж зальём, забор повыше поставим, – рассказывал Борька дальше. – Если когда ещё приедете, не узнаете.

– А первый этаж ты молодец, хорошо сделал, – похвалил Мигулин. – Тут и менять ничего не придётся. Только поверх твоего оргалита линолеум положить, и всё. Ну там двери комнатные навесить, лампочку на люстру заменить, обои на стены поклеить… В общем, я доволен. Нормально получится. А ты чего молчишь? – взглянул он на Витка. – Тоже ведь доволен, скажи. Хоть завтра бери билет и поезжай к своим. Всё путём.

Вроде и начал свыкаться Виток, что дом теперь не его, но как услышал, что они тут затевают, такою болью захлестнуло сердце… Строил-строил, а эти пришли и сразу – ломать! Ничего не оставят, что душе было любо. Вот и мансарду взгромоздят, только бы крутизну свою показать, а то, видишь ли, перед людьми им стыдно. Небось ещё с балконом… Всё надеялся, что отдаёт дом в хорошие руки, словно любимую дочь выдаёт за того, кто ему хоть и не по нраву, но всё же достойный мужчина. Но напрасны были надежды, и жених оказался-таки поганым человечишкой. И не любит он невесту свою, и не будет ей с ним счастья…

Виток резко отодвинул от себя стопарик, отчего он опрокинулся и коньяк пролился Борьке на джинсы. Тот, охнув, отскочил в сторону.

– Ты чего… – начал Мигулин, а Виток пошёл в прихожую и распахнул входную дверь.

– Давайте-ка, дуйте отсюда, – сказал он и сделал гребок рукой, показывая направление. – Дом не продаётся.

– Спятил, что ли? – спросил Мигулин. – Как это не продаётся, когда уже все документы готовы. Назад дороги нет. И вообще, чего ты вдруг загоношился?

Виток повторил:

– Не продаётся дом, понятно? И документы я ещё не подписывал и подписывать не буду. Передумал.

Борька, будто обиженный ребёнок, у которого отняли воздушный шарик, посмотрел на отца. Тот стоял молча, не понимая, как себя вести, и тогда Виток заговорил снова:

– Всё бы вам ломать да перестраивать… Перестроил уже один такой, вместе с прорабами своими, до сих пор непонятно, чего это получилось и как всё построить обратно. А хоть здесь да не будет по-вашему. Я здесь хозяин, понял?

Мигулин всё молчал, поглядывая на Витка из-под сведённых бровей. Наконец сказал:

– Нет, не понял. Клоуна из меня делаешь? Зачем я всех напрягал, торопил? Сколько людей подключил, лишь бы побыстрее всё провернули. Я-то мог и подождать, но нет, – дай, думаю, ещё раз человеку добро сделаю, пусть с семьёй поскорей соединится. А теперь что они обо мне подумают?

– Меня не колышет. Ты же не для меня – для отпрыска старался. Шагайте. И продукты свои заберите.

Наступила долгая тишина, про такую говорят – милиционер родился…

– Борька, выйди-ка пока, – зловеще сказал наконец Мигулин, выставив вперёд угловатый подбородок. Парень с испугом поглядел на отца, но из дома пошёл.

– Какая же ты падла, Лисихин! – Мигулин никогда не чувствовал такую беспомощность, как сейчас, когда его, не последнего человека в этом немаленьком таёжном районе, равном по размерам какой-нибудь Бельгии, унижали на глазах у сына, и ничего нельзя было сделать. Невыносимо было сознавать, что этот малахольный придурок наслаждается местью, жажда которой, конечно же, жила у него в душе, как и у всех ему подобных, не способных найти достойного места в этой жизни и считающих себя обиженными новыми порядками. Естественно, это ему даром не пройдёт, и отыграться есть множество способов, но сначала надо пережить эту неприятную минуту.

– Сколько я тебе добра сделал, – говорил Мигулин, нащупывая нужный тон, чтобы, отдышавшись, перейти, как он привык, к натиску. – Жильё без очереди выделил, помог достроить, пригрел у себя, когда ты без работы маялся. И про трубы Качаеву ничего тогда не сказал. Это только по-крупному, о прочем я и не помню. А ты…

– Да пошёл ты, – не дослушав, как-то очень обидно сказал Виток – не в сердцах, а немного даже лениво, будто надоевшую кошку сгоняя с колен. – Поговорили уже, чего крыльями зря махать…

И он отправился к себе в комнату, будто из дома все уже ушли. Открыл форточку и лёг на расстеленный в углу старый спальник, в котором ночевал последние дни. Он слышал, как хлопнула дверь за Мишкой и Тимка проводил его захлёбывающимся лаем. Сообразил всё-таки, пень дырявый, что дальше разговаривать, действительно, не о чем. Виток чувствовал себя легко и весело. Завтра надо будет многое решать, но это завтра.

Он вспомнил новоселье и громко сказал: «У!»

Из всех углов радостно отозвалось – «У!.. У!..», и из зала кто-то ответил, и в кухне, чуть опоздав, тоже ухнуло.