Оказывается, сделать лыжи очень просто.

Нужно взять две доски-дюймовки метра по полтора длиной, лучше обрезные, чтобы не выравнивать топором вручную кромки. Хорошо бы ещё сухие – лыжи будут легче, но в крайнем случае и сырые пойдут. Стесать лишнюю толщину, не трогая среднюю часть, где будут крепления, и заострить носки. Затем поставить на печку ведро с водой, опустить доски заострёнными концами в воду и кипятить несколько часов. Древесина станет мягкой, и можно будет загнуть носки будущих лыж, зажав их между какими-нибудь упорами. Пусть высыхают и принимают нужную форму.

А доски у нас на участке всегда были. Мы ящики керновые из них делали, столики, скамейки, полочки разные – для образцов, для посуды, да и просто для уюта: книжки поставить, фотографии домашние, запас сигарет сложить. Доски шли и на ремонт жилых балков и буровых тепляков: починить крылечко, дверь уплотнить, прибить рубероид на крыше. Да мало ли куда могут доски понадобиться! И вообще полезно иметь у себя запас всего, что может для жизни пригодиться. Чтобы потом не засорять эфир истошными криками: везите нам то да везите нам это! А вертолётчики, оказывается, уже вылетали саннорму в этом месяце, а другого экипажа нет. Или погода установилась нелётная. И вот, скажем, нет какой-нибудь гайки для бульдозера – и всё, бурение остановилось. Нечем сделать площадку для следующей скважины, нечем перетащить буровую на новую точку. А это уже невыполнение плана и потеря заработка. И большой скандал вплоть до высокого начальства, потому что прирост запасов под угрозой… В общем, очень много проблем возникает, если нет под руками какой-то нужной мелочи. Поэтому в начале сезона завозили на участок всё, что могли предусмотреть. И не жалели для этого лётного времени. Потом всё равно дороже обойдётся. Летом, правда, когда стаивал снег и сходили наледи, месяц-полтора можно было проехать сюда на машинах. Тогда мы не так зависели от вертолёта и могли заказать всё, даже арбузы, которые привозили на БАМ в конце августа.

Когда носки лыж загнулись, пора заняться креплениями. Из лямок старого рюкзака или просто из брючного ремня нужно сделать петли для ног и прикрепить их к лыжам. А чтобы ноги не выскальзывали при ходьбе, мы делали приспособления из резиновых кровоостанавливающих жгутов, имевшихся в каждом комплекте аптечки. Такие аптечки с лекарствами первой необходимости, бинтами, йодом и прочими лечебными средствами выдавали нам перед началом каждого сезона. А наши профсоюзные деятели выдавали ещё транзисторные приёмники (дабы мы ненароком не одичали в отрыве от цивилизации и были в курсе политических событий и мудрых решений партии и правительства), волейбольные мячи и сетки, а иногда и небольшие библиотечки. Но вот лыжи не выдавали. Не каждый сезон заканчивался в снегах, обычно в сентябре мы уже улетали домой. А тут задержались с бурением, октябрь на подходе, а нам ещё работы недели на три. Приходится лыжи делать самим.

Ну вот, крепления готовы, теперь можно и передвигаться. Желательно, конечно, приделать снизу к лыжам полоски камусов, чтобы легче идти в подъём. Но это уже роскошь, главное, чтобы лыжи держали на глубоком снегу и не проваливались. Мы же не охотники, которым без камусных лыж – никуда. Пойти на буровые, сходить пострелять куропаток поблизости, встретить вертолёт и утащить в лагерь то, что он привёз – вот, пожалуй, и все походы. На буровые, конечно, быстро тропу натаптывали твёрдую, и пока не было снегопада, ходили на смену без всяких лыж. А потом опять начиналась пурга, тропу заметало, и снова приходилось вставать на лыжи.

А снег здесь, в горах, ложится рано. В середине сентября – уже глубокая зима, правда, ещё без сильных морозов. Вылетаешь на вертолёте в Нижнеангарск – а там всё зелёное, жёлтое, красное, бабье лето в разгаре, и Байкал так уютно синеет. Ни вьюг, ни туманов, ни снега – красота!

На лыжах можно и до трассы добраться при надобности, это всего пятнадцать километров через невысокий перевал и потом вниз, в долину Гоуджекита. Там уже строится будущий разъезд, и есть вагончик, заменяющий вокзал. Настоящие поезда по БАМу ещё не ходят, но зато каждое утро на разъезде останавливается «бичевоз» – рабочий поезд из двух вагонов. На нём можно часа за два добраться до нашего посёлка. Если уж не попал на поезд, не проблема поймать попутку. На БАМе все подвозят всех, и никаких денег не берут. Не принято.

Короче, простейшие лыжи у нас научился делать каждый. Но не сразу мы постигли эту технологию и поначалу вышагивали по снегу как есть, в сапогах да валенках, высоко поднимая ноги, будто цапли. Потом Леонидыч, буровой мастер, покумекал и сделал из дощечек снегоступы. Однако ходить в них было неудобно, и он стал экспериментировать с лыжами. Кто-то что-то стал подсказывать, и вот усилия коллективного разума увенчались успехом. Теперь в каждом балке имелись лыжи для выходов в свет.

Я сижу в кабинете за письменным столом, пишу очередной проект поисковых работ. На подоконниках зеленеет помидорная рассада – наши геологини приспособились выращивать её здесь, потому что окна большие, во всю стену, солнца много. Закипает чайник. Конец марта, но на улице валит снег, ветрено, с крыш слетают белые вихри. Хорошо смотреть на всё это из тепла, а тогда, тридцать лет назад, такие вихри каждый день тёрлись о наши лица, то румяня, то беля щёки, оседали на усах и бородах инеем и сосульками…

А в лагере кончилась солярка. Без неё дрова совершенно не горят – ни на кухне, ни в балках, потому что на дрова идут свежие лиственницы, кое-где растущие здесь, на высоте полутора километров над уровнем моря. Искать среди них сухостой некогда, да и не везде можно подъехать к нему: мешают каменные россыпи. А солярка стоит копейки, и в порядке вещей разжигать с её помощью огонь и поддерживать горение. Ёмкости с соляркой находятся возле буровых, в километре от лагеря. У буровиков выходные – месяц кончается, табеля и наряды составлены, и люди несколько дней на работу не пойдут – будут отдыхать кто как умеет. Впрочем, отдыхают всегда одинаково: Леонидыч загодя ставит бражку, и после закрытия нарядов начинается небольшой гудёж с расслаблением, именуемый в просторечье «выхлоп».

Я смотрел на это сквозь пальцы. Надо же буровикам отдохнуть – весь месяц вкалывали по двенадцать часов в день (что не допускается Трудовым кодексом, поэтому в табеле стояли вполне невинные «восьмёрки») да без выходных, потому что сдельно. Вылететь на отгулы в посёлок – это потерять неделю или больше: вертолёт не такси, не вызовешь точно к сроку, да и погода могла подвести. Поэтому отгуливали в лагере. Драк или скандалов почти не бывало – выпьют свою флягу за пару дней, песни погорланят, потом устроят постирушки, сбегают на охоту – и снова на месяц запрягаются. Конечно, браговарение считалось серьёзным прегрешением, и, если бы начальство узнало, мне был бы большой втык. Но сам я не рассказывал никому, а мужики, естественно, молчали тем более.

В общем, нужна солярка, а я уже несколько дней занимался бумажной работой. На бурении много всякой документации ведётся. Засиделся в своём «кубрике», вот и решил прогуляться. Полчаса туда, столько же обратно – всего и делов.

Взял канистру, затолкал её в рюкзак, надел свои самодельные лыжи и пошёл. Начинались сумерки, но это не пугало, дорога была хорошо знакома. Какая уж там, впрочем, дорога – просто след от ножа бульдозера, немного сгладившего неровности. Сколько раз тут летом было хожено! Дороги, правда, сейчас не видно, замело, но отдельные деревья, ложбинки и пригорки давно примелькались, и по этим ориентирам, думал, и пойду. Однако вместе с сумерками, едва я отошёл от лагеря, упал туман, и всё вокруг сразу стало незнакомым. Иду вроде правильно, держа направление туда, где буровые, а местность не узнаю. Вот дерево какое-то кривое показалось – было оно тут раньше или нет? А вот россыпь валунов под снегом – где же это у нас такая россыпь была? Туман скрыл перспективу, и все приметы мои или пропали, или стали настолько по-другому выглядеть, что я перестал их опознавать. Да ладно, думаю, заблудиться здесь невозможно, впереди всё равно водораздел полукольцом, далеко не пустит. Только бы угадать направление на участок. Компас, конечно, не взял, ещё не хватало на буровые по компасу ходить. Да и не ожидал я, что туман свалится. Вышел минут десять назад – не было никакого тумана.

Так и иду, стараясь не отклоняться от прямой. Но настроение такое, немножко тревожное. Неприятно находиться в этом густом, мутном киселе, не зная где что. Это как у Стругацких в одном романе, когда курсанты-выпускники сдают экзамен на космонавтов. Человека в скафандре забрасывают в пространство, подальше от обжитых трасс, и он там болтается сутки или двое в космическом вакууме, в невесомости, а вокруг на многие тысячи километров ни одной живой души, только звёзды с острыми холодными лучами. Даже Солнце там не ласковое, земное, а колючее, хищное, беспощадное. Конечно, он знает, что его потом найдут по пеленгу: в скафандре непрерывно работает передатчик. Но осознание своей одинокости в этом бесконечном, безжизненном мраке, полная потеря ощущения времени жутко давят на психику, и некоторые не выдерживают, впадают в истерику. Их тут же, как щенков за шкирку, вытаскивают из пространства. А меня в случае чего кто запеленгует?

Ладно что лыжи держат на снегу хорошо, и ноги в креплениях надёжно сидят. Вот только иду медленно, всё-таки чуть-чуть в подъём, ну и не по твёрдому. Сумерки загустели, но там где-то вверху луна висит и немного подсвечивает туман. По крайней мере, не кромешная тьма. И довольно тепло, мороза большого нет. В голове назойливо вертится известная песенка – почти как раз в тему:

Туристы на вокзалах часто поют её под гитару. Но мы к туристам всегда относились чуть снисходительно… да нет, пожалуй, даже высокомерно. Занимаются баловством, в тайгу на прогулки ездят. Эх, ребятки, а вот бы вас сейчас сюда. Вы ехали за туманом? Ну вот вам туман. И что вы станете с ним делать? А я приехал как раз за деньгами, грубо говоря, потому что это моя работа. И нужен мне этот туман, а также запах тайги и всё прочее, как зубная боль на день рождения…

По моим ощущениям, буровые должны быть уже недалеко. Надо посматривать внимательнее, может, ёмкость покажется или тепляк, или насос под навесом на берегу ручья. Но впереди скоро угадывается что-то плоское и ровное, как каток. Ага, понятно! Это же озеро. Тут полно таких небольших ледниковых озёр. Парни, что здесь работали до нас, назвали его Тарбаганьим. Летом идёшь по усеянному плитчатыми обломками сланцев береговому склону, а тарбаганы встанут столбиками возле своих нор и резким тревожным свистом оповещают соседей, чтобы те не хлопали ушами, а то могут и подстрелить. Но всё равно настреляли мы их тут порядочно, главным образом из-за меха на шапки. Хотя многие попутно и мясо их употребляли.

Теперь, когда я привязался к местности, стало спокойнее. Ушёл я намного правее, чем надо. Вот и строения показались из тумана, только это не буровые, а склад взрывчатки. Тут сторожка и сарайчики для хранения аммонита и детонаторов. Сейчас здесь пусто, взрывные дела мы закончили летом. Но можно зайти посидеть, отдохнуть, перекурить.

Хорошо, что я уткнулся в озеро, а то так и шёл бы до хребтика, опоясывающего нашу неглубокую котловину. И определился бы гораздо позднее и, главное, дальше от нужного места. А теперь надо опять правильно выбрать направление и не промахнуться мимо буровых. Отсюда до них всё тот же километр.

Вышел из сторожки, прикинул по памяти, где должны быть буровые, и двинулся. Какое-то время брёл вдоль берега озера, потом он отклонился вправо и потерялся, и везде была одна белая, чуть покатая равнина, даже без деревьев. Вокруг смутно видно метров на двадцать-тридцать, тут не сориентируешься. А всё-таки хорошо, что здесь котловина, и не очень большая: километра два-три в диаметре. Цепочка окружающих её гор не даст уйти далеко, если я проскочу мимо участка. С востока она, правда, открыта, там широкая долина, по которой бежит ручей, вытекающий из Тарбаганьего озера. В той стороне наш лагерь, и на обратном пути надо будет очень постараться, чтобы не пройти мимо, иначе, гуляя по этой долине, незаметно окажешься чёрт знает где. Но об этом я пока думать не хотел, да и сперва надо было ещё найти буровые.

Шёл вот так, искал в мутной, близкой полутьме зацепки для глаз и вспомнил, как однажды в маршруте так же в сумерках, но без тумана, хорошенько плутанули мы вдвоём со студентом из политеха. Вообще-то я любил в маршруты ходить один. Тем более если местность гольцовая, леса почти нет, далеко видно во все стороны, заблудиться невозможно. Идёшь, сам с собой рассуждаешь о том, что видишь, потом сел, записал, покурил, дальше отправился. Никто не стоит над душой, не отвлекает, не задаёт дурацких вопросов. А за студентом нужен глаз да глаз: чтобы не отставал да замеры радиометром брал регулярно, да где-нибудь со скалы не сверзился бы, чего доброго. Того, что я сам могу сверзиться со скалы, я никогда не допускал. Хотя из-за таких вот случаев и были строго-настрого запрещены одиночные маршруты. А также из-за возможности наткнуться на волков там или медведей. Считалось, что если идут двое, то, по крайней мере, кто-то один спасётся, чтобы было о чём рассказывать другим. Только я всегда был уверен, что со мной никогда ничего не случится. Вот и предпочитал ходить один. Но практика есть практика, ведь и со мной когда-то тоже начальник партии возился, учил геологическому уму-разуму.

В тот раз мы с Витюлей уже ближе к вечеру спустились в какой-то распадок. Нашли интересные породы, долго лазили там вокруг да около, образцов да проб набрали. Потом подкрепились тем, что от обеда осталось – банку сайры съели без хлеба да чаю сварили на костре, выпили по кружке. Костёр затоптали. Пока всё это делали, стало темнеть – осень уже начиналась. До лагеря оставалось километра три, и всего-то надо было перейти через невысокий хребтик и спуститься в долину. Взял я азимут, и мы пошли вверх. Камней-то набрали много, идём тяжеловато. Небо облачное, и луны нет. Иду и посвечиваю спичками на компас. Но тут стала заедать стрелка и, как я компас ни тряс, она не вертелась на иголке свободно, а значит, не показывала нужное направление. Это была обычная наша беда. Впрочем, я не очень расстроился, убрав компас в полевую сумку. Путь-то был известен: по прямой вверх да потом вниз. Идём, идём в глубоких сумерках, но вот склон становится пологим, значит, выходим на водораздел. Потом пошли по плоскотине, долго шли, а вот и начали спускаться – в долину, конечно. Только очертания гор на фоне потемневшего неба какие-то незнакомые. Ну, может, внимания раньше не обращал, мало ли что. Мы ведь поднялись, потом спустились, значит, правильно идём. И тут натыкаемся на кострище. Лежат почерневшие горелые ветки, таган валяется. Наверное, кто-нибудь из наших отдыхал, значит, мы почти дошли. Но чуть поодаль лежит… свеженькая банка из-под сайры, которой мы поужинали минут сорок назад.

Я даже не сразу понял, что произошло. Как эта банка оказалась здесь? Ведь она же осталась там, за хребтом. Шли всё время прямо, поднялись, вниз пошли… Наконец допетрил, в чём дело. Перевал через хребет был очень пологим, и мы, всё время незаметно уходя в темноте в одну сторону, просто описали дугу, когда шли по плоскому водоразделу, и спускаться стали не по другую сторону хребта, а по тому же склону, по которому только что взошли наверх. И пришли туда же, откуда и вышли, замкнув круг. Обычное, кстати, дело, если идёшь наугад, без ориентиров. И это ещё хорошо, что нам попалась наша банка из-под сайры, иначе бы мы считали, что хребтик перевалили, стали бы здесь искать свой лагерь и, конечно, не нашли бы ничего и неизвестно куда упороли бы в наступившей темноте.

Как не хотелось опять тащиться с тяжёлыми рюкзаками в гору! Но куда деваться – двинулись, теперь уже осторожнее, всё время стараясь намечать прямой путь в створе различимых ещё деревьев, валунов, выворотней. Пересекли ось хребта, пошли по склону вниз. И ещё издалека увидели большой костёр в той стороне, где лагерь. Молодцы, ребята, догадались. Но мы никому не стали рассказывать, что чуть не заблудились. Компас компасом, но и самим надо было в оба смотреть.

А Витюля, Виктор Сергеевич, уже лет десять как на свете не живёт… Поездил с нами по северам, потом в городе нашёл хорошую работу, купил квартиру, завёл дачу. Одним очень жарким летом резко начали таять снега в горах, река, на которой стоял город, переполнилась, стала заливать пойму. А дача у него как раз в пойме была. Взял он велосипед и поехал посмотреть, что там делается. Да и многие тогда примчались – и на велосипедах, и пешком, – опасаясь за свои огороды и избушки: хоть и на курьих ножках, а всё же недвижимость. Кто-то из них и рассказал, как было дело. По пути им пришлось переходить вброд пока ещё мелкую протоку, возникшую в сухой старице. Когда наш Виктор Сергеич, убедившись, что его фазенду не затопило, поехал обратно, протока резко взбухла. Бывает, что накатывает с гор такой вот водяной вал. Ему бы переждать или поискать переправу в другом месте, а он сунулся – глубоко. Сам выскочил, а велик как-то упустил. Полез обратно в воду его ловить, да не удержался, ухватило его потоком, понесло вниз. Те, кто видел, побежали спасать, но не догнали: течение бешеное, он быстро скрылся из глаз. И всё-таки чуть дальше он сумел, видимо, уцепиться за кусты посреди протоки, однако с берега никто его не видел, а если он кричал – голоса не слышали… Когда паводок кончился, он так и лежал под этими кустами, он просто замёрз: вода с гор, ледяная. А всего-то надо было ему верёвку кинуть или шест какой-нибудь протянуть. Вот так судьба над нами издевается: в экспедициях ничего с ним не случилось, а здесь, вблизи города, рядом с людьми…

Кажется, километр-то я уже и прошёл, где же буровые? Опять холодком по спине пробежало опасение, что закрутил в тумане куда-нибудь в сторону. Но вот передо мной показалась тёмная полоска воды. Ручей! Это может быть только ручей Весёлый, за которым и находится участок буровых работ. Хотя снегу выпало много, но зимние холода ещё не наступили, и ручей не собирался пока замерзать. Журчал себе потихоньку.

На карте он вообще-то не был подписан – слишком мал, чтобы название иметь. Для удобства ориентирования мы сами давали имена таким вот безымянным ручьям, озёрам, вершинам. И чувствовали себя первооткрывателями, стиравшими с карт белые пятна. Обычно большинство названий здесь были эвенкийские, которые существовали, наверное, ещё до Ермака, но когда на планшетах попадались озеро Мраморное, гора Мишкина Катушка, ручьи Семь Грехов, Аэлита и даже Бисмарк, явно это не тунгусы топонимикой занимались. Это наш брат геолог, или топограф, или охотник из местных. И вот имя, данное кем-то из них географическому объекту, прижилось на карте. И сохранится там для будущих поколений. Поэтому всегда в глубине души жила надежда, что и твои фантазии будут увековечены. Название Весёлый ручью дал я, хотя ребята и подшучивали: «Чего же в нём такого весёлого – холодный, мелкий и рыбы нет».

Но как бы там ни было, а вот он – ручей Весёлый. Всё-таки я пришёл, куда хотел – в таком-то тумане, в сумерках. Вот слева в полумраке смутно обрисовалась дизельная на бревенчатых санях. Вот одна буровая, там, под горкой – другая. Третья где-то дальше, не видать. Заходить и перекуривать не буду, надо обратно двигать. Нашёл ёмкость, открутил кран, наполнил канистру, устроил её в рюкзаке. И отправился в лагерь.

Конечно, самое разумное было идти назад по своему же следу, который слабо, но различался в мутном свете. Но этот путь вдвое длиннее, а у меня теперь на плечах килограмм двадцать груза. С двух раз не заблудился, авось и на третий пронесёт.

Туман теперь, конечно, до утра не рассеется. А вот луна, похоже, долго ещё будет светить. Хоть и не полнолуние, но всё-таки что-то видно прямо перед собой и чуть дальше, а потом взгляд начинает увязать в сером сумраке. Опять по зрительной памяти наметил себе направление. Иду и теперь глубже в снег проседаю, канистра давит. Вспомнил, что никому не сказал, куда пошёл и зачем. Балок мой в стороне стоит, буровики своими делами заняты. Да я ведь и не собирался долго путешествовать. Если бы не туман, я бы уже давно вернулся, ещё до полной темноты. А угадать направление в лагерь труднее, чем на участок. В ту сторону котловина открыта, в горы не упрёшься. Не уметелить бы неизвестно куда. Впрочем, известно: спускаясь по долине с плато, выйдешь к речке Грамне. А там никакого жилья нигде поблизости нет. Но до Грамны далеко, километров двадцать. О том, что плутаешь, догадаешься раньше. Только легче от этого не станет. Так что надо как-то умудриться не пройти мимо лагеря.

Ну что ж, риск для нас почти обычное дело. И это даже хорошо, что в наш просвещённый, цивилизованный, изнеженный век есть возможность пережить что-то похожее на то, что испытывали первые землепроходцы, открывавшие новые земли, что в итоге позволило сделать нашу планету такой уютной для жизни. За исключением некоторых мест, в одном из каковых мы сейчас и находимся. И я, конечно, врал, когда мысленно говорил воображаемым туристам, что не нужен мне этот ваш туман и прочие р-романтические прелести. Нужен, да ещё как! Без этого мир стал бы пресным, и профессия превратилась бы в скучное зарабатывание денег. Если возникают рисковые ситуации, конечно, и тревоги испытываешь, и страх иногда, и мёрзнешь, и из сил выбиваешься. Но когда всё заканчивается благополучно и оказываешься опять в тепле, среди людей, за кружкой горячего чаю или даже чего покрепче, жизнь становится такой замечательной! И к себе начинаешь относиться с уважением.

Вот и теперь я шёл в полном удовлетворении. Солярку я всё-таки несу, несмотря на глубокий снег, туман и темноту. И в лагерь обязательно попаду, не пройду мимо. И вообще – пьём за яростных, за непохожих и презревших грошевой уют! Всё будет нормально.

Собственно, и не туман это вокруг меня, а облака. Высота-то за полторы тысячи метров. Если в пасмурную погоду из долины Гоуджекита смотреть в сторону лагеря, горы наполовину скрыты облаками. Был у меня там один маршрут: идёшь вверх и понемногу приближаешься к висящей над тобой белой пелене. И постепенно, как самолёт на подъёме, входишь в облачность и тут уж идёшь только «по приборам» – считаешь пары шагов да почти не спускаешь глаз с компаса. Отсчитал, записал наблюдения, повернул, прошёл до следующей точки. А на спуске – как при посадке на аэродром: вот сквозь туман начинает поблёскивать речка, потом различаешь валуны, кусты на берегу, а вот уже кромка косматой мути остаётся над головой и снова начинает превращаться в привычные облака. Снизу смотришь потом на них и думаешь, как Армстронг при взгляде с Земли на Луну: неужели я там был?

Ну что, вот уже и лагерь должен быть где-то недалеко. Знать бы – где… По-прежнему вокруг ничего не видно. Стараюсь держаться прямого направления, но насколько это получается, трудно сказать. Наверное, надо начать делать боковые ходы в обе стороны, искать лагерь. И я сворачиваю налево под прямым углом. Пройду метров сто-двести, и если нет признаков жилья, вернусь обратно по своему следу, схожу в другую сторону. И так пока не наткнусь на лагерь…

Хоп! Одна нога вместе с лыжей провалилась вниз, и я упал на бок. Забрёл, видно, на крупный курумник и угодил в пустоту между валунами, засыпанную снегом. Надо как-то подниматься. Но ничего не получается: снег очень рыхлый, и как я ни упираюсь руками, они не находят опоры, проваливаются. Да ещё канистра с соляркой к земле прижимает. Кое-как сбрасываю с плеч рюкзак, потом начинаю ползать, пытаясь подгрести к какой-нибудь глыбе. Лыжи мешают, загребают снег. Он сыплется за шиворот, набивается в рукава, налипает на лицо. Минут пять проходит в такой борьбе, но этот холодный, равнодушный, мёртвый снег без особых усилий одерживает верх в нашем поединке. Он засасывает в себя, как трясина. Он сыпучий, зернистый, он никак не уплотняется подо мной, и я просачиваюсь всё глубже в каменную воронку. Проделывая ногами замысловатые упражнения и упираясь изо всех сил, мне всё-таки удаётся освободиться от резиновых петель и скинуть с ног так мешающие сейчас лыжи.

Надо отдохнуть. И собраться. Не доводить себя до паники. Вот угораздило же так попасть! Если бы знать, что лагерь близко, можно было бы и покричать. Но где он, я понятия не имею. С опозданием приходит мысль, что нужно было хотя бы пары считать, особенно на обратном пути. Точность, конечно, не ахти, тем более на лыжах, да и в направлении я мог ошибиться. Но всё-таки имел бы хоть какое-то определение на местности. А сейчас я вроде того курсанта в космосе: болтаюсь в пространстве неизвестно где и никак не могу повлиять на своё положение. Тот хоть знал, что его в конце концов подберут. А я, даже если и вылезу из этой неожиданной ловушки (а я вылезу, конечно!), ещё должен буду как-то найти лагерь.

Полежу спокойно, отдышусь. А ведь было уже со мной что-то похожее в позапрошлом сезоне. Были и туман, и снег, и неизвестность, а потом всё закончилось хорошо. Если можно так сказать…

Тогда мы только начинали здесь разведку. И так же задержались с бурением до больших снегов. Из Нижнеангарска срочно затребовали материалы для какой-то комиссии. Погода была нелётная, и я собрал карты, разрезы, сложил всё в рюкзак и вышел вот на таких же самодельных лыжах на бамовский разъезд. Хотя уже начинался ноябрь, была хорошая оттепель. По такой погоде идти – одно удовольствие. Солнце хоть и низкое, но яркое, небо голубое, горы в снегу, тишина. Белое безмолвие, как у Джека Лондона. Что такое пятнадцать километров на лыжах? Чепуха, максимум три часа ходу. Да не бегом, а просто хорошим шагом, тем более что надо идти почти всё время вниз по левому борту долины Гоуджекита – от самых его верховий, где он вытекает из большого озера, до трассы БАМ. Под сплошными снежными наносами еле угадывалась дорога, которую мы проложили на участок летом. Только на врезах в склоны она чернела каменистыми откосами. Лыжи скользили хорошо, снег был рассыпчатый, сухой, скрипучий.

Впереди справа показалась свежая лыжня. Сашка Матвеев прошёл, наш бульдозерист. Я сам разрешил ему смотаться на пару дней домой, а вернуться мы должны были вместе на вертолёте. Отправился он из лагеря на полчаса раньше меня, захватив с собой «тозовку». Наверно, куропаток искал по склонам, потом свернул на дорогу. И я пошёл по его следу, надеясь догнать.

Чем ниже с гор я спускался, тем становилось теплее. И на лыжи начал налипать снег. Он уже не рассыпчатый был, а вязкий, липкий, хорошо прессовался и прочно приклеивался к лыжам снизу. Сделаешь пять-шесть шагов – и надо стучать каждой лыжиной о дерево, чтобы хоть немного стряхнуть прилепившуюся тяжесть. Какое уж там скольжение, просто идти и то невозможно. Это всё оттепель виновата. По морозцу так бы и шёл прогулочным шагом. А тут скорость у меня совсем упала.

Вот тебе и три часа ходу. За три часа я добрался только до притока Гоуджекита, который буровики прозвали Пьяным ключом. В июле-августе, когда на участок можно было проехать на «Уралах», после возвращения с «выхлопа» здесь обычно выпивалась последняя водка, захваченная с собой из посёлка. Дальше – всё, сухой закон на месяц. Отсюда до разъезда оставалось километров пять.

Воздух становился всё мутнее. Оттепель напоила его влагой, влага стала превращаться в туман. Не такой уж густой, но тоже изменивший окружающий пейзаж. С трудом я узнавал окрестные склоны, распадки. И тут заметил, что Сашкин след стал уходить правее, чем надо. В тумане запросто мог он спутать направление. Я-то прошёл здесь пешком не один раз, а он всё время на машине, да с возлияниями возле Пьяного ключа. Уйдёт не в ту степь, пока поймёт что к чему, уже стемнеет… И я повернул по его следу. Надо догнать, пока не поздно.

А двигался так же, в час по чайной ложке. Всё время останавливался и стучал лыжами о стволы деревьев, избавляясь от налипающего снега. Вот у Сашки, вспомнил я, лыжи на камусах. Снег на них не налипает. Вряд ли я его догоню. Но он же уходит не в ту сторону! Как его остановить?

Надо выстрелить! Мой ТТ со мной, по пустым банкам, пока сезон не кончился, я патроны ещё не расстреливал. Вытащил пистолет. В тишине раздался сухой и резкий звук, но не раскатился эхом, как обычно, а увяз в тумане. Если Сашка ушёл далеко, мог и не услышать. Я снова выстрелил, потом всё-таки попробовал пойти по его лыжне – надо же что-то делать! Только от частых постукиваний да от тяжести влажного снега самодельные крепления стали отрываться от лыж. Как я ни пытался их наладить, они уже не держались. Плюнул я на это дело и забросил лыжи подальше в сугроб. Теперь надо было самому как-то выбираться. Тем более что уже и сумерки начинались.

Вправо уходил распадок, ведущий в долину Гоуджекита. Речка здесь текла с севера на юг почти по прямой, а потом резко поворачивала на восток. Там и настигала её трасса БАМ, туда мне и надо было. Если придерживаться дороги (которой я под снегом почти не видел), надо будет несколько раз спускаться в ложбины да подниматься на гривы, прежде чем выйдешь к карьеру. Там добывали диорит и тут же дробили его до щебня, из которого делали бетон для бамовских строек. От карьера до разъезда уже совсем близко. А где-то в долине Гоуджекита склад взрывчатки для работ на карьере. Можно пройти к разъезду и мимо склада, так даже удобнее. И я, чтобы облегчить себе дорогу, свернул по распадку в долину.

Да, идти по снежной целине без лыж – это занятие для Геракла. Ноги проваливались до середины бедра, шагал, переволакивая ступни на уровне колен. Хорошо только, что туман исчез, когда я спустился почти на самое днище долины. Он остался наверху, превратился в облака, ведь разница между ними только в высоте расположения. И стало хоть видно, куда идти. Правда, незаметно стемнело, но темнота не такая уж чернильная, чтобы ничего не различать впереди. Стало веселее. Здесь-то плутать было негде, и хотя шёл я очень медленно, но сил будто даже прибавилось.

Залаяли собаки – это уже склад недалеко. Вот колючая проволока. На крылечко сторожки вышла какая-то фигура. Тётка с ружьём, при исполнении. Она имела насчёт меня страшные подозрения, и я это понимал, потому что кто же нормальный мог появиться со стороны гор по такому глубокому снегу да без лыж. Долго с ней объяснялся. Тётка напоследок спросила мою фамилию, чтобы потом – мало ли что! – было чем оправдываться, однако показала выход на укатанную дорогу. И я по этой дороге быстренько добрался до разъезда. По пути зашёл в вагончик-столовую возле дробилки и сказал, что денег у меня с собой нет, но дайте хотя бы чаю попить. И выпил два стакана, да ещё с сахаром. Это же БАМ! Здесь всё-таки есть братство, какое бывает между людьми, делающими общее трудное, но необходимое дело, и они всегда помогут другому, потому что вчера кто-то так же помог им, да и завтра поможет. Правда, тут тоже есть ханурики, которым только бы на машину заработать, а там хоть трава не расти. И глушат они рыбу в таёжных озёрах, и ягоду рвут до срока, и зверя бьют не в сезон. Дорвались до бесплатного. Но их мало, а большинство нормальные ребята и девчонки. И как не дать пару стаканов чаю такому славному парню, видно же, что издалека откуда-то, умаялся.

Переночевав на разъезде, утром я сел в «бичевоз» – так же без денег. Когда залетал на участок, не взял с собой ни копья, – зачем, если обратно будем возвращаться тоже на вертолёте? А магазинов в гольцах нет. Проводница с билетами, заглянув в купе, где я сидел один, увидела какого-то диковатого, бородатого парня в ватнике и даже подходить не стала: что, мол, с него возьмёшь. Из-за рубля страна не обеднеет, а человек видно же, что трудовой, наш, ну пусть прокатится, если ему нужно.

Всё заканчивалось хорошо. И только мысль о том, что я бросил Сашку Матвеева одного в тайге, надоедливым комариком потихонечку пищала в ушах. Но, с другой стороны, что я мог сделать? Ходом я его не догнал бы без лыж, а выстрела он не слышал. Может, надо было запалить костёр побольше, вдруг бы он увидел? Но это вряд ли, тут же не степь, где всё просматривается на многие километры вокруг. Завернул за скалу – сзади уже ничего не видишь. Тем более – туман. Должен же он, думаю, сообразить в конце концов, что не туда попёр. И я ждал, что он появится ночью на разъезде. Не пришёл – ну, может, попалась ему попутка, и он уже, наверное, вперёд меня заявился в посёлок…

Сверху кто-то задышал, появилась лохматая морда. Собака! А вот и вторая. Это же наши, из лагеря. Значит, он недалеко уже, и когда я возился тут в снегу, они услышали и прибежали посмотреть, кто тут шумит. А может, сами по себе решили побегать. Молодые, им бы всё играть да носиться, даже по такому глубокому снегу. Хотя они-то почти не проваливаются. Ах вы, умницы мои, с вами я не пропаду!

А собаки лезут мордами прямо в лицо, радостно пыхтят, лижут лоб и щёки. Я хватаю одну из них за шею, она ложится рядом, потом снова вскакивает, пытается вырваться, но я крепко вцепился в её шерсть. Она барахтается в снегу, загребает его лапами, и я чувствую, что понемногу выдёргиваюсь из этой «чёрной дыры». Собаке уже не до игры, она хочет освободиться и выскочить, она начинает поскуливать. Вторая вьётся рядом, моя на неё огрызается и отчаянно перебирает лапами, меся снег. Видимо, ей удаётся случайно нащупать лапой край валуна, и сильным толчком она выбирается наверх, а я вываливаюсь за ней и только теперь отпускаю. Потом, зацепившись рукой за одну из глыб, вытаскиваю лыжи и рюкзак.

Всё! Поход мой беспримерный закончен. Теперь по собачьим следам я легко и нежно, как говорил Остап Бендер, попаду в лагерь. Затоплю печку, благо есть теперь солярка, зажгу лампу керосиновую, напьюсь длинного чаю и лягу поверх спальника, впитывая тепло и покой…

Как тот курсант-межпланетник, которого по окончании срока испытания выловили из космоса. А он уже на Земле принимает ванну, пьёт какао и думает: завтра объявят результаты… Сдал – не сдал? Ну ведь было что-то во время этого испытания, за что теперь неловко и даже стыдно. И как посмотрят на это строгие экзаменаторы – зубры Внеземелья, прошедшие все околосолнечные орбиты и имеющие теперь право оценивать готовность к этому других? Вот угораздило же вспомнить про Сашку Матвеева! Сдал или не сдал?..

Он нарисовался в посёлке спустя несколько дней, как раз к вертолёту, и рассказал мне, что пошёл по следу соболя. Знал почти наверняка, что не догонит без собаки, но уж больно азарт охотничий разыгрался. Пробежал несколько километров, пока соболь в горы не ушёл. Вернулся, в той же бамовской столовке встретил старого кореша, ну и загулял с ним. Поэтому и не было его на разъезде. Но этот разговор вопреки моим ожиданиям не приносил мне никакого облегчения. И я снова возвращался памятью в тот мутный день, уже переходящий в вечер, когда заметил, что Сашкина лыжня отвернула в сторону. Да и теперь возвращаюсь.

Я ведь не догадывался, что Сашка за соболем пошёл, я был уверен, что он потерял ориентировку. Логики в этом было мало – он же охотник и обычно на зиму уезжал в тайгу, у него был свой участок. Вряд ли мог он сбиться с пути. Но я же видел, что он уходит совсем не туда, куда надо, он мог заблудиться, замёрзнуть, пропасть с концами, и некогда было мне включать логику. Я сделал всё, что пришло тогда в голову, а сделать должен был больше. Может быть, надо было до последнего идти по его следу, ведь рано или поздно он остановился бы, когда понял, что идёт не туда. Может, он нуждался бы в моей помощи, может, ногу бы подвернул или на сучок в темноте напоролся. Может, он бы замёрз, а спичек с собой не оказалось, и я, как в давней песне, развёл бы ему костёр на снегу… Но я лелеял свою усталость и оправдывал себя тем, что без лыж да по глубокому снегу никак не настиг бы человека на лыжах. И не то чтобы так уж спокойно, но всё же оставил его одного зимой в ночной тайге. Ни шест не протянул, ни верёвку не бросил. И не сказал никому, что он там остался. Предоставил ему самому выбираться, как знает. А он пошёл один за соболем без всякой надежды догнать его. И не догнал. Но его не жжёт сознание того, что было сделано что-то не так. И дело не в том, что он не спасать этого соболя шёл, а наоборот. Вовсе не в этом дело…

И пусть он совершенно искренне считал, что всё было нормально. И в разговоре нашем ни слова упрёка не сказал, что вот я должен был идти за ним вдогонку, да не пошёл. Он-то знал, что не плутал. А я не знал.

…Кто мне ответит?