– Пока тебе подпишут здесь бумаги, шляпа ты фетровая, – сказал грубый Корнеев, – и пока кончатся все разговоры, ты здесь и накупаешься, и назагораешься, и на лыжах находишься, и женишься, и разведёшься…

В очередной раз выслушав от Витка размышления по поводу возвращения на родину, Пётр высказался туманно:

– Всему своё время. Кончилась молодость, начинается период, который называется «на склоне лет».

Виток спросил:

– Это ты к чему?

– Я в последнее время чувствую, что переступаю какую-то черту, – задумчиво сказал Пётр. – Или уже переступил. Вот бегали мы с тобой по горам, по тайге, ничего не боялись, ни о чём не думали. Ты-то особенно. Да и я всё на Лариску оставил – дом, сына, письма родителям. Работа, работа… Трудная, интересная, рисковая. Приезжаешь с поля – чувствуешь себя если не героем, то человеком, достойным уважения. Бытом занимаешься, как чем-то вроде досадного недоразумения. Хотя иногда тоже азарт захватывает: сделаю-ка то, заведу-ка у себя это. Или вот рыбалка та же… Но это было не главное. А теперь вот…

Он вытащил сигарету и закурил. Виток слушал.

– А теперь думаю: ну сколько можно? Нет, интерес остался, но понял я, что и потерял много. Столько книг не прочитал, столько фильмов не увидел. Про театр и не говорю. Футбол, хоккей только по телевизору смотрю, да и то редко. По полгода чёрт-те где торчу, только не дома. Серёжка вот выучился, уехал насовсем, а я и не помню, как он рос. Зимой только и видел его.

– У тебя хоть было к кому приезжать, – сказал Виток. – А я…

Но Пётр не слушал.

– Прилетел однажды из городской командировки, привёз ему игрушку – дорогую такую игрушку, машинку на батарейках. Он весь вечер играл, а потом говорит Лариске: «Скажи этому, который машинку привёз, что батарейки надо новые»… Представляешь, что я почувствовал? Только дня через три убедили пацана, что я – его папа.

Он выбросил сигарету и тут же полез за новой. Виток отобрал.

– Что это с тобой? – спросил он.

– Да то, – ответил Пётр. – Захотел я, паря, домой к себе, в Новосиб. Сначала как-то смутно всё это было. А ты вот о своём отъезде стал говорить, и я понял: хочу в город. А как понял это, то понял и другое: это поворот на старость.

– Да брось ты, какая старость, нам и по полста нет, – сказал Виток. – А я ещё и не решил, между прочим, это Даша готова хоть завтра. Она как съездила туда, так и… Я понимаю, что когда-то придётся, но…

– Тебя вот сознание толкает, что матери помогать надо. А мои батя с мамой и так пока справляются. Да и Серёжка там у них под боком. Но я-то сам хочу уехать, понимаешь? Лариска, кстати, тоже на эту тему ко мне подкатывалась. А чего здесь ловить? Опять за золотом гоняться: будет – не будет. А если не будет? Снова сухари сушить, бывших будённовских скакунов на обед варить? – махал руками Пётр. – И опять идти по чужим дворам калымить? Кто-то на бутылку так зарабатывает, а мы с тобой на жизнь…

«Ну вот, – подумал Виток, – уж если Петруха заголосил, то мне-то что остаётся». Он ждал, что Пётр, как раньше, начнёт уговаривать его потерпеть, дождаться лучших времён, кои всенепременно должны наступить, потому что… да просто потому. А теперь, не встретив отпора, Виток по инерции проскочил туда, откуда возвращение назад было почти невозможным. Год после того разговора с Проценко, считай, пролетел зря, ни в одной долине ничего так и не нашли. И где это глухарю самородок попался? На водоразделе Укучикты и Орколикана нащупали хорошие ореолы золота, начали копать – вскрыли несколько рудных жил с небольшими содержаниями. Но это пока не месторождение, и не факт, что оно будет. Мы, конечно, не можем ждать милостей от природы, но здесь другая задача: где их взять, если нету? И Пётр прав, опасаясь, что снова придётся с перловки на пшёнку перебиваться.

Да, ещё год прошёл, и матери ещё постарели. Для них сейчас время проносится быстро, и кто его знает, сколько им осталось… У них хоть и городские, но такие же деревянные избы с прилегающими садами и огородами, воду надо брать в колонке на улице, печь топить дровами – чтобы содержать дом, много надо хлопот. И в одиночку всё труднее это делать. Даша предлагала им съехаться да жить вместе – веселее будет и легче. Но старушки не согласились: каждой был удобен свой уклад, свой порядок, а жить вместе значило нарушить оба этих порядка, да и как оставлять свой дом без пригляда?

Виток иногда подумывал, не перевезти ли их обеих сюда? Места хватит, можно даже выгородить в зале ещё одну небольшую комнатку. Но если уж они с одной улицы на другую не хотят перебираться, то сюда, в Сибирь, да ещё в таком возрасте… Нет, это невозможно, это для них всё равно что на чужбину ехать – хоть и к родным детям, а всё равно душу себе ломать.

Туда не хочется, сюда не получается… Он пробовал убеждать себя, что такова жизнь, и у многих в посёлке так: живут себе, живут, пишут письма и шлют деньги родителям, потом едут в дальние края хоронить их и возвращаются не только с чувством скорби, но и облегчения: наконец-то долг выполнен, можно жить дальше. Но было в этом какое-то утончённое, лукавое предательство, и не мог Виток для себя и Даши представить такого.

А теперь ещё и Петька. А Петька, если дело касается перспектив на будущее, почти всегда прав оказывается. А будущее всё явственнее пахнет керосином. Значит, надо для себя решать тоже. Определить главное и не цепляться за вторичное. Хотя главное уже известно: не бросать матерей одних. А что здесь жаль всё оставлять – это как раз вторичное и есть.

Ну ладно… Если так решать, что нужно сделать? Уволиться – это в последнюю очередь, сначала надо продать дом. Но сейчас многие уезжают: работы нет, жизнь дорогая, всё-таки север, – и тоже продают дома. А новых людей в посёлке появляется мало, в основном жильё покупают те, у кого завелись небольшие денежки: свой дом построить для них долго и дорого, лучше купить готовый. К тому же те, кто продают, наперебой снижают цены, чтобы не тянуть время и быстрее уехать. Так что на хорошие деньги вряд ли стоит надеяться. Но это уж как получится.

А продать дом, оказывается, не такое простое дело. Сначала нужно его приобрести – оформить в собственность, новое слово для этого появилось: при-ва-ти-зи-ровать. И лишь потом можно делать с ним всё, что хочешь. Виток же, кроме решения о выделении ему квартиры, подписанного Морозкиным и Мигулиным, не имел на дом никаких бумаг. Да и смешно сказать: какие бумаги, если дом в то время ещё и домом-то не был, одни стены и крыша. А когда Виток достроил его, у него и в мыслях не мелькнуло, что это надо как-то документально оформить.

Если бы не Пётр, Виток не разобрался бы во всех тонкостях этого дела. Свой дом Пётр давно приватизировал, но, любивший при любом удобном случае пополнить свою эрудицию самыми разнообразными сведениями, он сходил в поселковую «мэрию», где дотошно покопался в законах и постановлениях, чтобы разобраться в ситуации, в которой оказался Виток. Потом объяснил ему всё, что понял сам.

– Тебе сначала, – втолковывал Пётр, – надо выписать у Мишки ордер. Но смотри, когда будешь выписывать, чтобы они не вставили туда, что квартира служебная. Вообще-то они не имеют права этого делать, ведь ты уже в ней живёшь. Но сам знаешь, у нас тот прав, у кого больше прав. И если они так запишут, тогда тебя вообще можно будет спокойно выселить из этого дома куда-нибудь – к примеру, обратно в общагу.

– Как это – выселить? Я же сам его наполовину построил.

– Долго придётся доказывать. Впишут в бумажку – и всё, никуда ты не денешься. Если квартира служебная – живи, пока работаешь. Продать не можешь, она не твоя. А уволишься – отберут. Вернее, могут отобрать, если не разрешат приватизировать. А такое разрешение, как написано, является их правом, но не обязанностью. Захотят – и откажут.

– Ну и порядочки! А сейчас она какая?

– А никакая, раз документов нет. А сделаешь ордер правильно – потом оформишь в мэрии как жильё по договору социального найма. Напишешь заявление на приватизацию. После пойдёшь в БТИ[9], там скажут, что дальше делать.

– Ёлы-палы, – сказал Виток. – Столько бумаг, столько похождений. Никуда не ступишь без бумажки.

– А ты как думал? Писарей много везде насажали, каждый должен показать, что не зря из казны деньги получает. Я полдня во всём разбирался. Специально понаписали так, чтобы не сразу понятно было что к чему.

– А что, Мишка свободно ордер выпишет? Или опять начнёт выкаблучиваться?

– Ну, выписать-то он должен всё равно. Пока всем выписывал. И про то, что служебная, никому не вставлял. Он же понимает, что его могут за это и прибить невзначай. Это не шуточки: жил, жил – и вдруг выселяйся…

Виток рассердился:

– Так чего же ты мне тут пугалки всякие выкладываешь? «Могут выселить, могут отобрать»…

– Чтобы ты знал все подводные камушки. А ещё и себя проверяю, правильно ли всё усвоил. Теперь вижу, что вроде правильно.

И Виток начал походы по разным конторам, офисам и учреждениям. Вопреки его опасениям, Мигулин, когда подписывал ордер, не допытывался, зачем Виток приватизирует дом и не собирается ли он его продать, а потом уехать, как уже многие. Возможно, потому, что этот процесс из экзотического превратился в обыкновенный, житейский, и шантажировать лишением квартир стало бесполезно. Виток прошёл и мэрию, и БТИ, в дом явились строгие женщины с рулеткой, замерили всё, включая толщину стен, начертили план дома, заставили заплатить пошлину и наконец выдали свидетельство о праве собственности на дом и домовую книгу, обязав Витка записать в неё всех членов семьи и наказав записывать впредь всех, кто будет к нему подселяться, даже временно. Хоть и заменили прописку регистрацией, но стремление к поголовному учёту граждан никуда не делось. Всех нужно было внести в реестры, перечни, описи или каталоги.

Виток пришёл домой и помахал перед Дашей папочкой со всеми надлежащими бумагами.

– Всё. Узаконили постройку, – сказал он. – Помнишь, как в мультике? Нас сосчитали.

– Ну, вот и хорошо. Можно давать объявление о продаже, – обрадовалась Даша. – Давай подумаем, за какую цену.

– Цену не надо указывать. Обычно пишут «торг уместен». Или вообще ничего не пишут. Но тут ведь ещё такая штука выяснилась. Теперь будем налог платить на недвижимость. За то, что в своём доме живём. Это как? – возмущался Виток. – Ну ладно, я-то наш дом наполовину готовый получил. Но многие ведь строятся сами, всё покупают сами, с наёмниками рассчитываются сами. Они-то почему должны платить? Получается, это всё-таки не наша собственность, и налог будет вроде как плата за аренду дома у государства? Видишь, как хитро делается. Даже Петька не догадался, это я сам…

– Витюш, ну, успокойся. Сколько там рублей этот налог?

– Не знаю пока.

– Ну, заплатим, что ж теперь.

– Да не в рублях дело, а в смысле. Деньги раз в год, конечно, можно найти. Но получается, что человек, допустим, нарисовал картину, показал кому-то, а тот ему и говорит: а ну-ка, плати за то, что я её посмотрел… Чепуха какая-то. И главное, никто не возражает. Все радуются: во, я теперь хозяин!

– Так за сколько будем продавать? – спросила Даша.

– Понятия не имею. Пойду у Петра узнаю, что он хочет за свой дом получить. У нас дома примерно одинаковые, у него только построек во дворе больше. Наш, правда, на окраине, зато совсем новый. Так что где-то раз на раз.

Вечером они с Дашей сочинили объявление, которое надо было завтра отнести в районную газету. Маришке было поручено переписать его раз десять и расклеить по посёлку. И Виток ясно понял, что он тоже переступил какую-то черту. Там, за ней, осталась понятная и привычная жизнь. А сейчас началась совершенно другая, незнакомая и, может быть, совсем недружелюбная. Ещё недавно он мечтал о своём доме, а теперь сам от него избавляется. Какие только выкрутасы ни выделывает жизнь…