– Надеюсь, я не вырвал согласие силой? Надеюсь, ваше согласие является в достаточной степени добровольным и свободным?
– Как по-твоему, геология – это наука или нет? – спросил Проценко.
Виток удивлённо взглянул на него.
– Ну вы, Кириллыч, даёте. Наука, конечно. Сами же знаете.
Проценко устало потёр лицо ладонями и, помолчав, ответил:
– Знаю, но всю жизнь сомневаюсь. И сомнения эти ещё в институте один преподаватель заронил, Сергей Павлович, земля ему пухом.
Они сидели за столом, где Виток расстелил нарисованные на миллиметровке разрезы, составленные по результатам бурения притоков Орколикана и долины Укучикты.
– Перед началом учебной практики он сказал нам: «Любая наука при одинаковых методах исследования должна давать одинаковые результаты. Вот наша учебная площадь, на которую вы должны будете через месяц составить геологические карты. Вас тут пять бригад съёмщиков. В конце практики сравним ваши карты. Если геология – наука, все они должны получиться одинаковыми».
– Так ведь редко бывает, – сказал Виток. – Одни и те же факты можно толковать по-разному.
– Это на больших закрытых площадях. А там факты все были на поверхности, обнажённость очень хорошая. Но карты у наших бригад отличались иногда очень сильно. У одних складки были по-другому отрисованы, у других контакты не так ориентированы, третьи ещё что-то по-своему представили. И Сергей Палыч сказал: «Теперь вы убедились, что геология – это не наука?» Может, и шутил, но я до сих пор думаю, что капелька правды в его словах была.
Он положил руку на лист с разрезами.
– Вот здесь, в Укучикте, по всем признакам должна быть россыпь. Долина – аналогичная орколиканской. И породы те же. И золото ты в ней зацепил всё-таки, да. Но совсем мало. Всё то же самое, и методы исследования те же. А россыпи нет. А почему? Может, она просто не успела сформироваться?
Виток сказал:
– Тут ведь и другие речки рядом есть, в которые ещё не было поисков. Верея, Джалинда, Аленуй. Условия похожие.
– Конечно, пойдём бурить и в другие речки. Но успех не гарантирован.
Проценко встал и подошёл к окну. Обернулся к Витку.
– Я вот думаю, что надо здесь рудное золото поискать. Как источник россыпей. Откуда-то оно ведь берётся в речках. Затрат, конечно, больше будет. Да и дело это небыстрое, даже если найдём, добывать сможем лишь через несколько лет. Зато надолго обеспечим себя запасами.
– Так у нас же Окунайка есть с золотом.
– Она далеко, туда ведь только на вертолёте добраться можно. Чтобы разведывать, дорогу сначала нужно построить, а мы её сейчас не потянем. А здесь всё доступно.
– А что Мигулин, согласен?
– Ну, Гриша всё-таки не дурак, растолковал ему правильно. Так что согласится, я думаю. Деваться всё равно некуда. С молибденом пролетели, съёмок тоже не будет в ближайшее время, будем вплотную только золотом заниматься…
Виток затопил баню и сел на крылечко передохнуть. Да, геология хоть и наука, но со своими подвохами. После притоков Орколикана он всё лето провёл на Укучикте, мозги сломал – где ещё побурить, чтобы золото поймать, но так ничего и не добился. Приезжали Мигулин и Гриша Волович, Проценко тоже был, все вместе думали, прикидывали и так, и эдак, да что толку, если бог здесь ничего не положил… На Орколикане, правда, и в последний сезон хорошо металл взяли, так что на круг вышло больше, чем ожидали, но на следующее лето добывать золото было негде. И на зиму снова придётся ехать на поиски.
Ну что ж, теперь, из обжитого дома, уезжать не так тоскливо. Время, проведённое в посёлке между заездами на полевые работы, Виток потратил с большим толком. Повезло, конечно: Гарик Сароян сообщил, что Арлаускас продаёт старый склад райпо на самовывоз. Можно приехать и разобрать часть сруба, за брус хозяин берёт дешевле, чем за новый. А много ли Витку на баню надо? Он купил брус, отстегнув Гарику за помощь в разборке и вывозе, благо за бурение Мигулин заплатил без проволочек. Брус был хоть и почерневший, но крепкий, не гнилой, да ещё Виток взял там же готовые дверные оклады вместе с дверями. И за две недели он сварганил себе баньку – небольшую, но уютную, с парилкой и предбанником. Сначала всё разметил, выпилил шипы и пазы, натаскал мох из тайги, заготовил шканты, а потом за пару дней в одиночку собрал «на стульях» сруб, для чего попросил у Акинфиева на выходные строительную дрель. Сам удивился, что получилось так быстро, спасибо Никанору да шильниковской бригаде, научили уму-разуму. Крышу покрыл рубероидом, печку поставил железную, обложив её кирпичами, чтобы тепло дольше держала, каменку устроил в жестяном кольце вокруг трубы, натаскав туда булыжника с Еловки, а вода быстро нагревалась в большом трёхведёрном баке. И уже в начале мая, взяв у Петра берёзовый веник, он лежал на полке́ в своей бане и покряхтывал от жара и наслаждения.
Выехав с Орколикана, он сразу пошёл в «Монолит» получать свой расчёт. Ему сказали, что денег в кассе нет. «Я же пять месяцев как уволился, вы меня давно должны были рассчитать». – «Ну, зайди через неделю». Ни через неделю, ни через две и три ничего ему так и не дали, а в конце последнего визита намекнули: мол, не пошёл бы ты очень далеко и не мешал бы работать. «Чем меньше шавка, тем громче она лает», – ответил Виток и отправился к Бардахаеву. Он ходил к нему раза четыре, но всё не мог застать: шеф то уезжал в командировку, то «мотался», как говорила секретарша, по району. И Виток, сильно разозлившись, пошёл на центральную площадь посёлка в суд и накатал иск. Кроме взыскания задолженности Виток надеялся стрясти с шарашкиной конторы и вошедшую недавно в обиход компенсацию морального ущерба. Судья, женщина лет тридцати пяти, прочитав бумагу, сказала: «Опять Бардахаев» и назначила рассмотрение через месяц. Через неделю возле дома Витка засигналил легковой уазик. Оказалось, сам Бардахаев. «Ага, зацепило тебя!» – позлорадствовал Виток. Тот сказал: «Ну что ты, Виктор Пантелеич, удумал. Зашёл бы ко мне, всё бы решили». Виток ответил, что заходил не раз, не дождался и теперь всё будет решать только по закону. «Да перестань, будь ты мужиком, чего ты сразу в суд побежал. Поехали со мной, всё сейчас и получишь». Виток поколебался: очень уж надеялся высудить и за моральный ущерб, но клюнул на то, что его призвали быть мужчиной, «которым совестно таскаться по судам», как пелось в песне Филатова и Качана. Бардахаев привёз его в контору, сказал пару слов в бухгалтерии, бухгалтерские тётки злобно покосились на Витка, но выдали всё, что были должны. «Теперь иди и забирай из суда заявление», – привычно скомандовал Бардахаев, и Виток пожалел, что согласился уладить дело миром. «Надо было тебя, козла, всё-таки через суд протащить!»… Вспоминать сейчас об этом до сих пор было неприятно.
Эх, попаримся сегодня! Он не представлял, как это можно мыться в ванне или под душем – это же одна видимость. В поселковой бане он видал любителей, которые, надев на себя ушанки и рукавицы, в парилке сдавали так, что у остальных уши в трубочку заворачивались, а сами они сидели на самом верху и наяривали друг друга веничками до помидорного цвета, да ещё делали по два-три захода. Виток таких истязаний над собой не проделывал, но тоже любил хорошо погреться, чтобы до самых мелких косточек достало. Он и Костю начал с собой в баню брать, приучая его к жару. Мальчуган попискивал, но Виток, на малом пару тихонько похлёстывая его веником, приговаривал: «Баня без пара, что щи без навара». Отправив розового, как три поросёнка, сына домой, он залезал на полок и парился сам, чувствуя, как тело обволакивается приятной истомой. В невесомости выплывал в предбанник и долго отдыхал, приоткрыв дверь на улицу и попивая морс, приготовленный Дашей. Вернув силы, шёл намыливать жёсткую мочалку и оттирал кожу до блеска, а волосы отмывал до скрипа. Прежде чем одеваться, снова долго сидел на скамье и смотрел, как на плечах выступают капли, словно роса на траве. И шёл домой, почти физически ощущая чистоту каждой своей клеточки.
Хорошо жить в своём доме! Вот уже почти год прошёл, а Виток не переставал сравнивать. Ни тесноты, ни шума, никакого Одессы за стенкой, всё в доме на своих местах. Даша понемногу наводила уют, Виток облагораживал двор – живи да радуйся. И деньги в этом году появились: отменили валютный коридор, поэтому за намытое золото завод дал настоящую цену – уже за первую посылку заплатил в пять раз больше, чем обычно. Конечно, основные доходы Мишке и его приближённым достались, но и всем прочим, даже которые не работали на россыпи, он выделил от щедрот достаточно. И осень радуется, балует солнышком, да ещё своих монет подсыпает – золотых и медных. Сейчас и матерям можно деньги посылать, что там на их пенсии купишь. Надо бы, наконец, и погостить у них, ведь как началась эта свистопляска шоковая, не до поездок было. Даша вот совсем затосковала, недавно сказала Витку:
– Ты подумай, ведь мамы наши сколько уж лет одни живут. Они же не молодеют, им помогать надо. Как ты меня увёз, с тех пор мы и не были у них… А может, вообще уедем отсюда домой?
«Домой», – сказала Даша. Виток почувствовал, как его кольнула обида. Он давно привык, что до́ма он здесь, в посёлке. Комната в общаге хоть и была неуютной, но он с ней настолько сжился, до таких мелочей знал её всю – каждую трещинку в штукатурке, каждую щербатинку в половицах, – что, когда переезжали, у него заныло в груди. Сюда приехал почти пацаном, сюда через двадцать лет привёз Дашу, здесь сын сделал первые шаги… А новый дом – сколько на него положено трудов, сколько пришлось пережить тоскливых минут, когда он думал, что никогда не достроит его. Сколь многому пришлось научиться, сколько всего надо было достать – найти, купить, попросить, обменять, украсть даже. И вот он стоит – такой красивый, уютный, ставший уже родным. А Даша говорит – уедем домой… Нет, мамин дом тоже родной, греющий душу воспоминаниями, но всё-таки он остался далеко, и не столько по расстоянию, сколько во времени. Нельзя уже вернуть его, как нельзя вернуть детство. К нему надо будет привыкать снова.
Он тогда ничего не ответил Даше. Но мысли о матери всё чаще стали тревожить – ей уже за семьдесят, как она там управляется с хозяйством, помогает ли кто. В редких письмах она никогда ни на что не жаловалась, горевала только, что хотела бы на внука взглянуть, да и Виток давно не приезжал, хоть бы фотографии прислал. С Дашиной мамой они встречались часто, вместе скучали по детям и внукам, понимая, что повидаться с ними пока остаётся только мечтать.
Но теперь, когда жизнь немного наладилась, можно отправить Дашу и детей… не домой, а на родину. Зимние каникулы проведут там и вернутся. А уезжать отсюда совсем – ну, как уезжать, когда вся сознательная жизнь, считай, прошла здесь? Да и отвык он от городской жизни, хотя городишко-то их под Рязанью был скорее большой деревней, чем настоящим городом. И там совершенно другие люди, другие отношения, другие пейзажи – всё другое, с чем он расстался давным-давно и почти забыл… Чисто теоретически Виток прикидывал, где бы он мог там работать. Даше-то устроиться проще, а вот геология в тех краях если и есть, то совсем неинтересная – какие-нибудь изыскания под строительство, разведка пород на щебень или поиски воды. После Севера с тайгой и горами, изюбрями и медведями, молибденом и золотом это всё равно что с истребителя пересесть на «кукурузник» и опылять разной химией поля. И денег таких он там не заработает, да и дом оставлять кому-то чужому жалко. Три года строил, пожить бы в нём хотя бы столько же. Год всего и прошёл…
И всё-таки как он себя ни уговаривает, а ведь права Даша. Матерям чем дальше, тем тяжелее будет, и что толку помогать им деньгами да бодрыми новостями в письмах? Одиночество – вот что самое страшное… Приезжая к матери в отпуск, Виток через две недели начинал скучать по своему далёкому посёлку, с нетерпением ждал отъезда, а мать грустно смотрела на него и старалась напоследок угадать все его желания, готовила его любимые блюда, разрешала курить в комнатах, словно могла удержать его этими поблажками. Виток злился на её предупредительность и не понимал, что вот он-то вернётся к друзьям, к любимой работе, а она останется в этих стенах совершенно одна, и длинными зимними вечерами ей и слова сказать будет некому…
Нет, уезжать всё равно когда-то придётся. И не о своих удовольствиях, не о своих желаниях нужно думать, а о… Не любил Виток торжественных, пафосных слов, и этого слова мысленно не произносил, но всё, что он понимал о необходимости быть рядом с матерью, другие называют словом «долг».