– Ты не огорчайся, – сказал Валя громко.

– Я не огорчаюсь, – ответила Ружена.

– Это ведь очень нужно.

– Я понимаю.

– Ну что, Растрелли, как твой дворец? Когда новоселье? – спросил Пётр, когда они вместе тащили Витковы шмотки к нему в балок. В мокром плаще с капюшоном и резиновых сапогах с отворотами он напоминал рыбака на сейнере в штормовом море. Низкое серое небо скрывало вершины, шёл очень мелкий дождь, даже и не дождь, а так, морось какая-то сыпалась, сквозь неё иногда пробивались мокрые снежинки. На склонах сопок цеплялись за чёрные ветки осыпавшихся лиственниц клочья тумана. Тарахтела «дэска»[8], вырабатывая электричество. Под рубероидным навесом бликовала электросварка, звонко плюхала кувалда и раздавалось ещё множество разных железных звуков, всегда сопровождающих ремонтные работы.

– Я уже вселился, – ответил Виток, осклизываясь на красноватой глине и взмахивая руками для равновесия.

– Да ну?! – не поверил Пётр. – Не ожидал. Поздравляю.

Они зашли в балок, и Виток, сняв намокшую штормовку, стал пристраивать её над гудящей пламенем железной печкой, на которой попыхивал паром закопчённый чайник. Пётр тоже развесил свой плащ, стащил сапоги и надвинул шлёпанцы.

– Вчера промывку закончили, – сказал он. – Когда дни солнечные стояли, морозец уже поджимал. Вода на ковриках замерзала. Это ты вот сегодня оттепель с дождём нам привёз. Как прояснит, вскрышу для будущего сезона начнём делать.

– Ну и как успехи нынче? – поинтересовался Виток, наливая в кружку чай. – Мишка про бешеное золото что-то травил. Ходил и обмывал его с Сипягиным на пару, даже ко мне заявился.

– Ну, не то чтобы бешеное, но впечатляет. Плотик резко нырнул, почти по всей ширине пласта. И мы из этого кармана за двенадцать дней вынули почти половину квоты. А недалеко от границы блока он кончился, опять пошло рядовое золото. Но в целом по блоку большой переотход получился.

– А по всей россыпи?

– Я не считал. Зайди к геологам, узнай.

Виток, отхлёбывая чай, сказал:

– Насколько я помню, россыпь через двести метров кончится. Это на сезон промывки. И что потом?

– А потом надежда только на твои поиски по притокам. Если там не будет, то…

– А в соседней Укучикте не бурили?

– До нас нет. А мы только собираемся. Кириллыч планирует на будущий год туда.

Пётр закурил сигарету и приоткрыл дверь балка.

– Глухаря там убили летом. Разрезали желудок – нашли небольшой самородок. Значит, должно быть в ней золото.

– А может, он его на Орколикане заглотил, – возразил Виток. – Или вообще далеко отсюда.

– На Орколикане вряд ли. Мы здесь уже несколько лет шумим, всех распугали. Да и вычерпали тут сверху всё до нас. Разве что как раз на притоках. А от золота не мог он далеко улететь. Километр-два, не больше.

– Ладно, посмотрим.

Пётр высунул голову за дверь и посмотрел вверх.

– Надолго замарачачило… Ну-ка, расскажи, как ты дом достроил. Я думал, не успеешь до зимы. Доволен, поди, как стадо бегемотов?

– А чего рассказывать, – нехотя ответил Виток. – Генерал меня купил. Иначе не было бы ничего.

– Да-а, откуда ты такой ортодокс взялся, – полюбопытствовал Пётр, выдохнув дым на улицу. – Опять вместо радости наблюдаю страдания и угрызения. Ты же в геологию вернулся, да и дом достроил при этом. И чего тебе ещё надо?

– Да так вроде всё правильно. Но видишь… Я же от него тогда сам ушёл. От его наглости, от… Ну сам знаешь. А теперь, получается, он мне кость кинул, а я и схватил.

– Мать моя женщина, – сказал Пётр. – Тяжёлый случай. Надо было тебя из общаги куда-нибудь в сарай переселить. Тогда бы не юродствовал.

– Нет, я рад, конечно. Я же три года крутился с этим домом, всё сам да сам. А Мишка мне напоследок взял и всё на блюдечке выложил, чтобы я, значит…

– Знаешь, кто ты? Изощрённый мазохист, вот кто. Нравится ему моральным стриптизом заниматься, тошно слушать.

– Да я, Петька, и сам понимаю, что дурак. А вот чего-то не сходится…

…Виток промыл очередную пробу и вгляделся в дно лотка. Пусто, чешуек золота среди чёрных зёрен нет. Он ополоснул шлих в небольшой металлический совочек и положил на печку сушиться. Потом взял банную шайку и вышел из промывалки к буровой. Ревела дизельная, на буровой мерно ухало долото, поднимаясь на канате вверх и снова падая в скважину. После углубки на полметра в неё опустили желонку и вычерпали весь разбуренный за рейс шлам в обрезанную на три четверти железную бочку с приваренными ручками. Виток подошёл к обрезу, вращательными покачиваниями несколько раз взмутил содержимое и слил муть на землю. На дне остались песок с галькой. Он замерил линейкой объём породы, высыпал её в шайку, обмыв обрез до чистоты, и пошёл обратно в промывалку. Опрокинул шайку в бункер промывочной установки и нажал тумблер. Пока всё в ней крутилось и тряслось, Виток взял с печки совочек, высыпал высушенный шлих в заранее подписанный бумажный капсюль и положил его на полку рядом с другими. Потом записал в журнал глубину отбора пробы, характеристику породы и её объём. Выключил установку, достал из-под неё чашку с остатками пробы и стал доводить шлих на лотке в зумпфе – квадратной металлической ванне с водой на высоких ножках. Этот цикл он каждый день проделывал по нескольку десятков раз, иногда еле успевая забрать из бочки очередную пробу, – если не попадалось крупных валунов, бурение шло быстро. А когда встречался золотоносный пласт, пробы брали через каждые двадцать сантиметров бурения, и тогда Виток носился от буровой в промывалку бегом, чтобы не задерживать проходку, потому что от количества пробуренных метров зависел заработок и буровиков, и его самого. Но всё это делалось на автомате, почти машинально, и свободно текущим мыслям не мешало.

Золото в этом безымянном притоке было, но совсем мало. Встречавшиеся золотоносные интервалы не увязывались в сплошной пласт, а гуляли по разрезу от одного борта долины до другого на разных глубинах. Оставалось пробурить ещё одну линию, и надо будет переезжать на другой берег Орколикана, в левый приток. Но это будет в начале декабря, тогда уже начнутся сильные морозы, и скорее всего, до середины февраля бурение придётся свернуть, мало ли что там Мишка говорил. Зимой много времени будет уходить на заготовку дров, разогрев двигателей, да и работать на станке без тепляка, мягко говоря, прохладно. Всё это лишние расходы, а Мишка деньги считать умеет, зря тратиться не будет. Тем более что результаты пока не оправдывают ожиданий… Значит, месяца два можно будет заниматься домом. Напилить штакетник для палисада, сколотить калитку и ворота, купить брус для бани и сразу разметить и заготовить венцы, чтобы по теплу только собрать их, – Виток помнил, как это делал Никанор, ничего особо сложного, просто аккуратность нужна. Много чего ещё надо сделать.

Два дня всего Виток пожил в новом доме. И то почти весь первый день ушёл на переезд и на расстановку мебелишки по комнатам. В них гуляло зыбкое эхо, и Маришка с Костей нарочно ухали и кричали, чтобы его услышать. Повесили на окна занавески – Даша приспособила для этого старые покрывала и простыни. Ближе к вечеру затопили печку и отметили за столом новоселье. Пили понравившийся «Амаретто», ели жареную картошку и огурцы со своего огорода. Маришка пела под гитару – и про бродягу, переехавшего Байкал на лодке, и про снег, который над палаткой кружится, потом сыграла на басовых аккордах красивую торжественно-трагическую мелодию – «Гибель „Титаника“». А про того человека, который всё шёл и шёл куда-то и мечтал построить себе дом, они спели все вместе. Долго, наверное, ещё идти ему, а вот у них всё готово… Виток в который раз пожалел, что так и не выучился играть на гитаре, хотя Маришка несколько раз пыталась ему помочь. Однако его тонкие, вроде бы музыкальные, но непослушные пальцы никак не могли научиться брать аккорды, а если он и выстраивал их на грифе как надо, то струны звучали глухо или с дребезжанием. Оставалось просто подпевать, постукивая в такт ладонью по столу.

Утром к нему заглянул приехавший накануне с поля Женька Ярощук. Ходил по комнатам, смотрел, спрашивал, и Виток давал ему советы, рассказывая про свои ошибки. А Женька говорил, что с молибденом опять ничего не получается. Как поманил он лет двадцать назад, так и до сих пор манит, издевается. То там, то здесь покажется, а начнёшь бурить – ничего нет.

– Всё, – заключил Ярощук, – пожалуй, больше денег на молибден не дадут. И придётся мне или профессию менять, или уезжать отсюда. А как уезжать, когда я дом не достроил? Осталось немного, и что же, всё бросать?

Виток сочувствовал, но чем он мог его утешить? Он и сам был когда-то в таком же положении. Пётр ему, правда, удачно тогда подсказал, с «Зелёным миром», но недолго это продолжалось… Ничего, Женька мужик с головой, в аппаратуре разбирается, как бог, найдёт своё место. Сейчас вот компьютеры входят в моду, как раз для него поприще.

После обеда Виток наколол дров и натаскал домой воды, вдвоём с Дашей они заклеили окна на зиму, и только вечером удалось посидеть немного в тишине, без дела.

– Давно я не уезжал надолго. Скучать буду, – говорил Виток, сидя на кухне рядом с Дашей и обнимая её за плечи. – А ты?

– Глупенький, зачем ты спрашиваешь, – сказала Даша. – Мне иногда плакать от счастья хочется. Вот и дом у нас теперь, и дети растут. Мамы только далеко…

– Господи, какая ты красивая! Я сам себе завидую, что мне такая досталась.

– Скажи ещё что-нибудь…

– А дело и не в красоте даже. Ты моя родная, я всё в тебе люблю. Мне с тобой так спокойно.

– А помнишь, про нас мальчишки пели: «Жених и невеста, поехали по тесто, тесто упало, невеста пропала»… Ты злился, а мне нравилось, потому что я тогда ещё знала, что за тебя замуж выйду.

– Хорошо, что всё-таки вышло по-твоему…

Прибежала Маришка, увлекая за собой Костю. Виток наказал:

– Ты, Мариш, помогай маме во всём. Печку – знаешь, как растапливать?

Он встал и начал показывать.

– Берёшь ножичек, колешь осторожно лучинки, потом кладёшь в топку два полена по краям, между ними – кусочек бересты или просто бумажку, а сверху лучинки. Чиркаешь спичкой и поджигаешь. А перед этим не забудь трубу открыть – вот здесь вьюшку надо выдвинуть…

– Да я видела, как это делается, сама только ещё не пробовала.

– Ну вот и давай, пробуй.

Когда печка весело затрещала и от плиты волной пошло тепло, Даша сказала:

– Ничего, мы справимся. Маришка уже большая, вот и Костя подрастает, помощником будет. Ты себя береги, будь осторожней.

– Да что там может случиться! Не впервые еду. И не в Антарктиду же на год.

– Ну, не знаю. Медведь там придёт или пурга закрутит.

– В пургу мы работать не будем. А медведи зимой в берлоге спят…

Утром, ещё затемно, у окна посигналила машина, и Виток уехал с Дашиным поцелуем на губах. Долго он не остывал, согревая его в жёсткой и неуютной кабине КрАЗа. Виток ехал и вспоминал, как валил на участке лес, копал подполье, возил песок и глину… Он старался отогнать мысли об «экспроприации» и о Мишкиной помощи, потому что скребли они душу, как по стеклу железом, и мешали в полной мере погордиться собой, что вот в такое голодное и безденежное время он всё-таки довёл дело до конца и при этом научился многому, и, пожалуй, может сам теперь построить дом – с нуля и «под ключ».

Если бы ещё с поисками повезло! Этот богатый сезон пролетел мимо него, и теперь всё зависит от того, сумеет ли он найти что-нибудь в притоках Орколикана, а потом и в Укучикте. «Ничего, мы справимся, – повторял он Дашины слова, – мы обязательно справимся…»