Как с ними быть? Зачем они? На что имеют право? И – имеют ли? Что полагается человеку просто и только за то, что он человек?

Утром проснулись поздно. Даша сразу послала Витка к Одессе – оценить его жизнеспособность и узнать о необходимости перевязки. Но в ответ на стук за дверью раздавался только хрюкающий храп, из чего Виток заключил, что раненый жить будет, и, вероятно, очень долго.

После завтрака Виток вышел на улицу. С ночи ещё прохладно, но днём будет пригревать, понемногу весна разгорается. Любимое время года! Хорошо вдыхать мягкий, влажный воздух, ломать тонкую корку наста, следить, как всё длиннее становятся сосульки на обрезе крыши, слушать морзянку капели. Бывает, что в конце апреля, удивляя отчаянной смелостью, прямо над снегами порхает в беспорядочном ликующем танце бабочка, разбуженная обманчивым теплом. Значит, точно зиме конец. На душе легко и светло, а все зимние печали, наросшие на неё, отшелушиваются и уносятся тёплым ветром, и начинается новая жизнь, как у проклюнувшегося ростка.

Только вот нынче и весна не очень радует… Виток чувствовал, что его снова, как пишут в плохих романах, схватила за горло когтистая лапа суровой действительности. В экспедиции хоть хлеб под запись выдавали каждый день, а теперь с утра приходится прикидывать, на что с умом потратить жалкие свои рублишки, чтобы и хлеб в доме был, и к хлебу что-нибудь. Ещё немного картошки осталось, в этот раз побольше собрали. Огород они с Дашей понемногу удобряют как могут: песок на тачке возят с Еловки, муравейники из лесу носят, – жаль, конечно, рушить их, но ничего, эти рыжие трудяги быстро восстановят порушенное. Виток прошлой весной соорудил из досок короба под грядки, вместе натаскали туда из тайги прелой листвы и земли, и Даша посадила всякую редиску-морковку да лук-укроп. Капусты ещё выросло кочанов десять. Огород – беда и выручка. Но, как ни растягивай, скоро всё закончится…

Нет, за субботу-воскресенье надо обязательно решить с работой. Ещё раз перебрал все варианты. Назад в геологию дороги нет, пока Мишка там командует. Можно в школе географию преподавать, как жена Ярощука, которая года три как ушла из экспедиции… нет, лучше астрономию – Виток увлекался ею лет с тринадцати. Всё, что есть в учебнике, он знает наизусть даже сейчас, но мог бы рассказать ребятам больше. Например, названия звёзд Большой Медведицы: Дубхе, Мерак, Фекда, Мегрец… Или что диаметр звезды Бетельгейзе в Орионе больше, чем диаметр орбиты Марса, – как это можно представить?.. Но зарплата в школе маленькая, да и вряд ли есть вакансии в конце учебного года. В сторожа идти, или, как нынче они называют себя, охранники – это всё равно как в «Союзе рыжих» заниматься бесполезным переписыванием Британской энциклопедии: больно уж скучно. Где ещё люди могут требоваться? Грузчиком в магазин, санитаром к Ларисе в больницу? Это совсем за копейки. Проценко как-то говорил – людей с высшим образованием в ментовку… то есть в милицию берут, надо только курсы пройти. Но майором Прониным уже не стать, а полосатой палкой махать на дорогах или дебоширов сажать в «обезьянник» совсем душа не лежит. Своё дело завести? Его без начального капитала не откроешь, а кредит брать опасно – вдруг не раскрутишься, чем потом отдавать? Да и какое дело здесь, в посёлке, кроме «купи-продай»? Это совершенно не то, чем хотелось бы заниматься. Тут пробивным надо быть и взятки уметь давать кому надо и возможности искать, как налогов меньше платить… И вообще бизнесменом родиться надо, иначе толку не будет.

«Господи, да неужели всё это со мной происходит? Что за жизнь настала, почему я не могу спокойно заниматься тем, что хорошо умею и люблю делать, и получать за это нормальные деньги, а не подачки, как нищий на паперти? Какой безысходностью всегда пугает наступающий день, а в завтрашний заглядывать совсем страшно. И никто не поможет, самому надо решать, теперь каждый сам за себя. Ах вы, квадратные головы, профессора кислых щей, всадники-гайдары, скачущие впереди… паровоза! Как красиво пели – свободный рынок быстро всё решит! Устроили „шоковую терапию“: шок есть – терапии нет. И главное, никакого просвета впереди не видно… Не приведи вам бог услышать в свой адрес русский мат, бессмысленный и беспощадный!»

Вернулся домой. «Всё ты улыбаешься, Дашенька моя, ни разу не упрекнула, что без работы сижу. На то, что с шабашек приношу, можно покупать только самое необходимое. Маришка давно ни шоколадки, ни печенья не пробовала, Косте творог с молоком каждый день нужен, но не получается… Как она выкручивается, как из того, что есть, ухитряется что-то готовить? – и ведь вкусно выходит…» Ещё и успокаивала, когда он в отчаянии рассказывал ей, что и в налоговой не срослось, и с Окунайкой не выгорело. «Ничего, мой родной, всё будет хорошо».

Вот и сейчас подошла, прильнула ласково, как только она умеет.

– Витюш! Котьке-то третий год уже, давай его в садик устроим. А я работать куда-нибудь пойду.

Ну вот. И впервые, может быть, вспылил Виток на Дашу:

– Поня-а-тно. «Муж такой-сякой, лентяй, бездельник, дома сидит, что с него толку, сама кормильцем буду…» Ты это хотела мне сказать? Тонкий такой намёк на толстые обстоятельства.

– Ну зачем ты так, при детях-то, – отстранилась Даша. – Я же понимаю, что тебе тоже трудно… А только Косте общение нужно, он ведь и не знает пока, что другие маленькие на свете есть. А если он будет весь день под присмотром, что мне одной дома делать? Я ведь и так давно уже никуда не выхожу.

Да, конечно. Даша только и знает, что эту комнатёнку. Стирка, глажка, уборка, готовка. Сына накормить и спать уложить, поиграть с ним, на горшок посадить да попку вытереть. Дочери помочь с домашними заданиями. И так каждый день, раз в неделю только к Петру в баню. Одно развлечение – летом на огороде. Хотя это и не развлечение вовсе, а просто другая работа… Ты вот сидишь и выбираешь, чем бы заняться, чтобы и денежно было, и по душе. А у неё и выбора никакого не было. И сейчас нет – где она сможет работать по своей архитектурной специальности? В посёлке каждый сам себе архитектор. Может, и есть тут какой-нибудь отдел по строительству, но это место тёплое, хлебное, там обязательно сидит чей-нибудь родственник или знакомый. Везде очертились «свои круги», будто касты индийские, и чужаку туда не попасть…

И снова удивление: до чего быстро всё переменилось! С какой радостью бросились ломать всё, что ценили раньше. «Нынешнее поколение советских людей будет жить при…» А как называется то, что у нас сейчас установилось? Экономику учредили будто бы капиталистическую, а сознание у многих первобытное: выследить, догнать, убить, сожрать… Была какая-то цель, какой-то стержень в государстве, вокруг которого всё нарастало. А сейчас цель одна: обогащайся любой ценой. Ломись, толкайся, наступай на ноги, лезь по головам, а если не можешь или не умеешь, то это, как говорится, твои проблемы. Никто не пожалеет, ещё и пнут от души и со сластью. Закон свободной конкуренции – чем меньше конкурентов, тем лучше.

Вот так думаешь, думаешь целыми днями, и ничего не придумывается. Есть ведущие и ведомые, есть заказчики и исполнители, одни не могут без других. Но если ты по характеру ведомый, исполнитель, так что же, не имеешь права на достойную жизнь? Всегда старался жить в ладу с обществом: хранил деньги в сберегательной кассе, не стоял у края платформы, по газонам не ходил – ходил на демонстрации, мысленно требовал вместе со всеми свободу Анджеле Дэвис, Луису Корвалану, Леонарду Пелтиеру, ещё кому-то… А теперь это всё не считается, нигде не учитывается, пропуском ни в один из кругов не служит.

Но чем же Даша виновата, что он, Виток, вот такой, что нет в нём этой струнки – самому сообразить, организовать, придумать, добиться… Что же хорошего, если мы будем на своих любимых срывать досаду на нынешнее мироустройство и свою неспособность… не то что изменить его, но хотя бы как-то приспособиться к нему?

Даша молчала с сыном на коленях, Маришка тоже притихла – не было ещё такого, чтобы родители бросали друг другу упрёки. Виток подошёл, положил руку на Дашины волосы, погладил. Она накрыла её своей ладонью. Сказала:

– Лариса мне говорила – в больнице кадровичка увольняется. Схожу поговорю, может, возьмут. Там же не надо специального образования.

Виток сел рядом на кровать.

– Что эти гады с нами делают, – сказал он, ударив кулаком в колено. – Мало того, что они заставили нас отказывать себе во всём, как будто война идёт. Они ещё хотят, чтобы мы при этом перессорились между собой, были каждый сам по себе… Не то чтобы решили это сознательно, но одно выходит из другого. А нам нужно людьми оставаться… Был такой фильм, не помню названия. Двое поссорились из-за какой-то мелочи, он накричал на неё, потом они помирились, но она сказала такие слова, от которых до сих пор меня жуть берёт: «Мы переступили». Это значит, что уже никогда не будет прежнего доверия, и значит, не будет того счастья… У них там потом вроде всё хорошо сложилось, но след-то остался навсегда, хоть они об этом больше не вспоминали. Я боюсь, что и у нас останется такой след, я не должен был так говорить…

Даша ничего не успела сказать – подбежала Маришка, сцепила их мизинцы:

– Мирись, мирись, больше не дерись. Если будешь драться, я буду кусаться. Всё!

И разбила своей ладошкой. Виток обнял всех.

– Ничего, ребята, выплывем. Вот и весна на улице.

пропел он и подмигнул Маришке. Она рассмеялась. Виток подхватил на руки малыша и подбросил вверх, тот радостно взвизгнул. Даша тронула за руку: «Осторожно». Виток подбрасывал и приговаривал:

– Не боишься? И правильно, с папой ничего не бойся. С папой никогда ничего не бойся…

И нечего больше думать. Ведь снова незаметно затянуло это болото, как и в прошлом году. Или заворожённо тонуть в нём – тёплом, обжитом, но всё-таки болоте, – или решительно пытаться выбраться и не оглядываться назад. Опять нужен рывок, лишь бы за что-то зацепиться. А зацепиться можно пока только за одно…