Есть на свете такие неустроенные люди: в казармах они вечно чистят сортиры, на фронте они попадают в «котлы», все неприятности они получают первыми, все блага они получают последними. Так вот я один из таких.

В первую неделю февраля умер Морозкин. Виток редко видел его в последнее время, негде было сталкиваться, особенно когда стал работать плотником. Дваждыкентий, хоть и было ему лишь немного за пятьдесят, после ухода из экспедиции устроиться на работу нигде не смог и вёл тихую пенсионную жизнь. В последнюю их встречу, около месяца назад, он был скучен и неразговорчив. Видно было, что он ещё чуть пополнел, но, когда Виток заметил: «Кучеряво живёшь – поправляешься», он не отшутился, как обычно: «Хорошего человека должно быть много» или «Это я с голоду пухну», а вяло отмахнулся. «Заболел, что ли?» – спросил Виток. Дваждыкентий ответил странно: «Если я заболею, к врачам обращаться не стану…» Сказано это было каким-то безнадёжным тоном, и смысл получился зловещий… Жил он один, жена у него погибла в молодости, когда вертолёт, на котором она летела к своему отряду после сдачи девятимесячного отчёта, попал в облачность и врезался в гору. Морозкин сам вырастил дочь, но она давно уехала – училась в Ленинграде, снова ставшем теперь Санкт-Петербургом, там и осталась, вышла замуж, однажды приехала показать внука и больше не появлялась. Но как её упрекнуть: и раньше-то было хлопотно и дорого сюда добираться, а теперь и подавно… Летом Кентич, видимо, мог как-то отвлечься: занимался огородом, хаживал в тайгу по грибы да ягоды, рыбачил на Еловке, а зимой вокруг была одна белая, морозная тоска… Соседка зашла спросить что-то – он лежал на полу, неловко подвернув руку, и не дышал. Приехавшая на похороны дочь сказала на поминках, что врачи определили инфаркт, но Виток знал, что ушёл Дваждыкентий от осознания своей ненужности и полной беспросветности будущего.

Да и он ли один – сколько их было по всей стране! Бойкие теледикторши, для выразительности по-птичьи клоня туда-сюда свои прелестные кукольные головки, иногда сообщали в новостях, что в гарнизоне N застрелился лейтенант, отчаявшись найти возможность содержать семью, а в городе NN шагнул с восьмого этажа безработный кандидат каких-то редких наук. Говорилось об этом таким же ровным тоном, как о курсе рубля или об очередной выходке модной поп-стервы, что доставляло Витку едва ли не больше злобной горечи, чем сам факт трагедии. Рынок есть рынок, а плохие новости, оказалось, потребляются охотнее, поэтому и продаются лучше. Но не с рыбьим же равнодушием…

Виток однажды понял, что смотреть телевизор ему стало совсем неинтересно. Постепенно исчезли передачи информативные, познавательные, вместо них внедрились криминал и развлекуха. Запомнившийся по «Взгляду» Листьев стал крутить шутовской барабан, завлекая зрителей на «Поле чудес» – в Страну Дураков, приговаривал Виток, – а тупые петросяновские шутки и дурашливые кривляния прочих «юмористов» начали вызывать у него приступы короткого бешенства. Кроме того, доставала навязчивая реклама, бесцеремонно прерывающая фильмы на самых интересных местах, да и сама форма её подачи, когда решивший для себя все проблемы в жизни беспечный паренёк томно призывал: «Купи себе немного ОЛБИ», а волейбольная девушка восторгалась надёжностью прокладок у себя в трусах. «Принцесса голубой крови», – язвил Виток, глядя на демонстрацию их непромокаемости… Он начал подозревать, что всё телевещание теперь подчиняется одной лишь цели – показывать рекламу, которая и является основным информационным продуктом, а все остальные передачи призваны только заполнять паузы между роликами.

Да, месяца полтора просидел Виток дома по своей дури, вот и наелся телевидения до оскомины – включал его для фона, занимаясь каким-нибудь делом. А как получилось: встретил на улице давнего знакомого, бывшего геолога Жору Сумина, с которым довелось когда-то неделю просидеть в горах без курева и почти без продуктов из-за нелётной погоды. Парень в своё время сориентировался правильно: геологию бросил, заочно выучился на экономиста и теперь горя не знал в налоговой инспекции. Узнав, что Виток плотничает, Жора сказал:

– С такой головой – и топором машешь. Хочешь, попробую к себе устроить?

К тому времени бригада уже созрела для разрыва с Качаевым. Решили закончить первый этаж и разбежаться кто куда. Никанор каждый день митинговал в бытовке:

– Я в голову не раненный – за спасибо пахать. Пойду лучше «Тихонову и сыновьям» новый магазин строить – он не жмот, как эти… Серёга сам-то не решает, понятно, но пусть поищет других на такую зарплату.

Гарик Сароян тоже бурчал:

– Где зилок, который обещали? Я же водилой устраивался, а плотником так, временно взялся поработать. Нет, пора отсюда дёргать.

Им оставалось пару венцов положить, а что потом?.. И тут Жора возник, как по щучьему веленью. Виток, правда, усомнился:

– Я же не экономист, не бухгалтер. Не смогу, наверное.

– Ты в институте экономику проходил, основы знаешь. Начнёшь с инспектора-делопроизводителя, подучишься на ходу, потом курсы кончишь. Глядишь, ещё начальником станешь, лет через шевырнадцать… – Жора засмеялся.

– А чем делопроизводитель занимается?

– Ерунда, это ты сможешь. Приём и оформление документации, выдача расписок и всё в таком же духе. Главное, внимательность и аккуратность. Зарекомендуешь себя – и выше попрёшь… Я поговорю с кем надо, потом тебе скажу.

Виток, получив расчёт у Качаева, купил в хозмаге стекло и, дожидаясь известия от Сумина, по одной притаскивал домой оконные рамы и резал листы по размерам. Опыта в этом деле у него не было, поэтому отламывалось иногда не по резу, приходилось плоскогубцами доламывать. Получались зазубрины, стекло не ложилось в раму, снова надо было вынимать лист и обкусывать его. Два листа по углам треснули, делать нечего – вставил такие, с трещинами. Когда все рамы были застеклены, Даша подсказала, что, прежде чем закрыть ими окна, нужно бы покрасить, чтобы влагой не испортило. Красить в комнате было нельзя, задохнулись бы, поэтому Виток решил оставить рамы в коридоре до весны. Больше зимой по строительству делать было нечего. Виток помогал Даше по дому, играл с сыном, проверял Маришкины уроки, а иногда вслух рассуждал, что работа в налоговой будет давать надёжный и постоянный заработок, потому что она не зависит ни от капризов природы, как на россыпи, ни от настроения олигархов – контора государственная, а налоги платят все. Деньги пусть будут сначала и небольшие, но уж вряд ли меньше, чем платил ему Качаев, а потом он освоится и станет получать прилично.

Недели через две, устав от нетерпеливого ожидания, Виток нашёл Жору:

– Как мои дела?

– Да вот начальница отдела в командировку уехала. Вернётся – тогда поговорю.

Чтобы не сидеть без работы, Виток опять калымил в посёлке, иногда кооперируясь с Петром, который занимался тем же – «для профилактики дистрофии», как он говорил. Случалось это не каждый день, и Виток досадовал, почему же нет сигнала от Жоры. Снова не вытерпел и пошёл в налоговую. Жора, сделав скучное лицо, сказал, что это быстро не делается, сейчас они ждут проверку из города, потом у них будет аттестация… «а в общем, зачем тебе налоговая, без специального образования трудно будет, ты же полевик, а тут соскучишься целыми днями бумажки перебирать, я-то уже привык, хотя тоже иногда хочется всё бросить да в тайгу податься, как бывало, но назад дороги нет…». Виток всё понял и ушёл, не дослушав. «Ещё одного хорошего парня не стало», – подумал он. Что за власть имеют над человеком эти хрустящие бумажки – вот и взлетит-то невысоко, как петух на плетень, а начинает думать, что те, кто остался ходить по земле, ему не компания. Пообещал сгоряча, а потом одумался. Или намекнули ему, что негоже кого попало в свой круг зазывать.

А ещё две недели на другом он потерял. Однажды пришёл Пётр, осведомлённый, как всегда, и сообщил, что в офисе появился представитель столичной фирмы, нацелившейся перекупить у Мигулина лицензию на Окунайское рудопроявление золота.

– Я же говорил, Мишка торговать ими будет, – сказал Пётр. – Прямо так перепродать лицензию он не может, но наверняка есть всякие обходные пути… Фирме этой ведущий геолог на разведку нужен, а ты на Окунайке работал когда-то, всё там знаешь. Проведёшь разведку, а дойдёт до разработки, может, и за меня слово замолвишь.

– Так ещё неизвестно, договорятся ли, – посомневался Виток.

– Когда договорятся, поздно будет. Мало у нас людей без работы сидят? Гонец этот в гостинице живёт, сходи прямо туда.

Виток послушался и вечером сходил. Представитель, высокий красавец лет тридцати пяти, лежал на кровати и смотрел в телеящик. На столе рядом с развёрнутой шоколадкой стояла плоская бутылочка с коньяком. Красавец налил Витку выпить за знакомство, предложил рассказать, где да кем Виток работал, а в конце разговора попросил принести трудовую книжку.

– Я вам верю, но хотелось бы взглянуть своими глазами. Фирма у нас серьёзная, зарплаты высокие, поэтому кадры мы подбираем внимательно. Через неделю заберёте.

– Что так долго?

– Ну, видите ли, Виктор Пантелеевич, мне надо связаться со своим руководством, обсудить, посоветоваться. Сразу сделать этого не смогу – сижу, изучаю ваш Окунайский объект. Вы правильно сделали, что пришли заранее. Если мы договоримся с Михаилом Алексеевичем, я уже буду о вас многое знать, решить будет проще.

Может быть, первый раз Витка со всем уважением, а не из одолжения называли по имени-отчеству, поэтому он тут же сбегал домой и принёс трудовую. Эдуард Германович снова налил по чуть-чуть («Не пьянки ради, а токмо сугреву для»), и Виток ушёл, проникшись уверенной надеждой.

Опять потянулись скучные дни ожидания. Виток явился в гостиницу через неделю, как и было сказано, но услышал просьбу заглянуть ещё дней через пять. Он уже начал беспокоиться за свою трудовую – отдал просто так, без расписки, – но по истечении пяти дней получил её обратно в целости. Эдуард Германович собирал чемодан и сообщил, что завтра улетает.

– Я вас огорчу, но мы не договорились. Ваш Михаил Алексеевич просит неадекватную сумму. Будем искать другое вложение средств. А так вы бы нам подошли как специалист. Жаль.

«Конечно, – подумал Виток, – разве Мишка уступит, не выкрутив покупателям руки. Но если он будет так упорствовать, может и вообще в девках остаться… Да что теперь об этом. Надо работу искать. С этим Жорой да с Окунайкой только время потерял».

Он долго не мог заснуть ночью, прикидывая, куда ещё можно устроиться. Так ничего и не надумав, стал задрёмывать. Хлопнула входная дверь, и в коридоре послышалось пьяное ворчание – Одесса вечером под выходные ушёл «на манёвры» и вот вернулся. Потом раздались грохот и звон стекла. Виток выскочил в коридор. Одесса стоял на четвереньках, пытаясь подняться, штаны были располосованы осколками, из порезанных ног текла кровь. Одна стопка рам по-доминошному лежала на боку, зияя угловатыми пустотами.

– О, Виток! – забормотал Одесса. – Дай-ка руку. От падла, загремел я, видишь… как хрен под Полтавой.

– Ты как это изловчился? – спросил Виток, помогая ему встать. На шум выбежала Даша в халатике, ахнула и метнулась обратно в комнату.

– Споткнулся… схватился, а они упали… Прям на меня. И я тоже упал. Кое-как выбрался.

Одесса, нагнувшись, водил ладонью по волосатым ногам, пытаясь стереть кровь. Выскочила Даша с бинтом и ватой, засучила ему гачи, стала перевязывать. Виток вынес табуретку. Одесса сел, бормоча:

– Не нарочно я, Виток, прости подлеца. Куплю я тебе стекло, сам и вставлю… Х-хозяйка у тебя классная… От спас-сибо, Дашенька, соседушка… Простите вы меня. Загулял я маленько…

– Считается, что мужчина должен быть до синевы выбрит и слегка пьян, – не удержался Виток. – А у тебя наоборот: слегка выбрит и до синевы пьян.

– Виток!.. Я тебе сказал – сделаю, значит, сделаю, – не распознав сарказма, ответил Одесса. – Всё будет абгемахт. Ты токо не ругайся…

Он ушёл к себе с белыми обмотанными ногами, продолжая извиняться. Виток собрал битое стекло, подмёл мелкие осколки, поднял упавшие рамы и снова прислонил к стене. «Надо было связать да накрыть чем-нибудь, – пришла запоздалая мысль. – Эх, Одесса… жемчужина у моря! Чёрт бы побрал твои ночные манёвры… Что ж это такое, ну везде не везёт. Дело даже не в стекле. Это, как у известных фантастов, гигантская флуктуация вероятностей, а может, ещё хуже: сопротивляется само Мироздание. Оно почему-то очень не хочет, чтобы я когда-нибудь достроил дом. И как с этим бороться, я не знаю…»