«Ну… вот и всё…» – выдохнула разгорячённая Нюра. Она встряхнула тряпку и постелила её у порога. Источая пар, легко выпрямилась, растирая занывшую поясницу «Ой!» – хозяйка ловко поймала гребёнку, сползающую с разрушенной причёски, закрутила жгутом влажные волосы и воткнула гребёнку на место. Женщина повернула на сынишку круглое лицо в завитушках: из-под её рыжих бровишек моргнули слезами васильковые глазки. – Никогда ещё в этих стенах не было так пусто…

Нюра смахнула розовой ладошкой градины пота со лба, фартуком промокнула слёзы и ловко подняла ведро. «Посиди, пойду выплесну», – проурчала она грудным рокотом. Сынок увязался было за ней. «Сиди, сказала!» – мать накинула фуфайку, влезла голыми пятками в разбитые мужские бутсы (какой кавалер, убегая, их оставил, Нюрка так и не запомнила) и вышла. На мартовском дворе чернильная заволока уже глотала небесную синь. Неверные коты-сердцееды, не дожидаясь ночи, с шиканьем и душераздирающими воплями шастали по крышам стаек-сараек. Где-то в огородах перебрёхива-лись собаки. Из своей будки тягучим баском им подпевал Пузик.

Хозяйка вернулась – у двери топтался сухощавый мужик в мышастой куртке. «Не зарастёт ко мне народная тропа, – усмехнулась Нюра. – Кто ещё такой?»

Мужик, не видя хозяйку, осторожно постучал по дверной ручке, прислушался…

– Вам кого? – спросила Нюра. Она включила в подъезде свет. Пришелец вздрогнул, сверкнул очками.

– День добрый… А… поминки уже закончились? – поинтересовался он, приглаживая вздрагивающим мизинцем франтоватые усы.

Почтариха узнала усача – доставляла газеты. Это был артист. Так его называли: не Сергей Фроловский (как значилось когда-то в оперных афишах), а просто: «артист». Говорили, что он некогда солировал. Жил Фроловский в центре города чинно, семейно. Но в одночасье семейная жизнь полетела под откос. – Жена его, балерина, загуляла и вскоре, забрав сына, уехала с новым мужем в другие края. И настали для Фроловского тугие времена. Он с тоски запил и работу артиста сменил на место ночного сторожа в столовой. Там и кормился. Бедолага обменял свои шикарные апартаменты на конуру в замызганном бараке, здесь неподалёку. Этот барак тоже обслуживала Нюра. Она изредка наблюдала, как артист, ещё не растерявший былой стати, крадучись, подбирает окурки в консервную банку, а потом смакует их, сидя в скверике у театра. «Господи, за что же Ты его?..» – сочувственно удивлялась женщина. Никто не замечал, чтобы артист пил на улице, но дома под койкой стояла батарея пустых чекушек. Нюре известно, потому как временами прибиралась у него. Артист обычно сидел на лавочке у своего окна с книгой или газетой. Завидев Нюру, вставал почтительно. «О-о-о, Анютушка-ангел мой! – встречал он её красивым баритоном, – не обрадуете ли сегодня письмецом?» Ласково так называл: «Анютушка». Сергей Леонидович, откинув рукою тёмный волнистый чуб, сквозь очки внимательно смотрел на почтальонку и заметно бледнел при этом. Но писем артисту никто не писал… «Чернила разводят, – нерадостно шутила Нюра, – а пока разводят, давайте-ка я вам быстренько окошко сполосну, вон какое засиженное».

Да, именно он, бывший артист, Сергей Леонидович, сейчас маялся у Нюриных дверей.

– Заходите. – Женщина собрала на стол поминальное. Налила пришельцу стопочку. – За упокой рабы божьей Зои.

Сергей Леонидович тризничал, а Нюра, укачав наследника, села напротив и, подперев руками подбородок, жалостливо наблюдала.

– Я знал Зою, – сказал артист, – покупал у неё подписные и хорошую литературу. Пухом земля ей…

Сергей Леонидович, раскрасневшийся, то и дело поправлял воротничок смятой рубашки и аккуратно хлебал лапшу. Аппетитно глотал блины с компотом: «Давно такого не едал. Спасибо, славная вы женщина. Анютуш-ка, признаюсь честно: Вас вижу, и мне хорошо». Впалые щёки гостя были покрыты седоватой щетиной, а сам он выглядел виноватым школьником. Нюрке нравились его интеллигентность, бархатный голос. Нравилось и то, что она, простая почтальонка, вызывает интерес у… артиста! пусть даже вчерашнего.

Внезапно свистанул ветер и захлопнул открытую форточку. По стеклу затарабанили капли. «Уу… ливень заряжает…» – сказала хозяйка и подтянула шторку. Через минуту за окном уже вовсю хлестал и плескался дождь. Приближаясь, сверкали молнии. Жуткими раскатами хохотал гром. Началась ранняя в этих краях весенняя гроза.

Гость засобирался: «Пойду, спасибо вам, и счастья в ваш дом». Нюра тоже поднялась: «Ну куда вы сейчас, Сергей Леонидович? Намокнете же, простудитесь… Переждёте грозу, а завтра уж и пойдёте. Останьтесь…» – неожиданно предложила она. И вдруг… всхлипнула. И слёзы градом покатились по её пригожему лицу. Удивился Сергей Леонидович, растерялся: «Вот тебе и новости…»

– Анютушка, ангел мой… ну… ну что вы?.. Вот ведь как… и здесь у нас гроза…

Нюрка по-детски уткнулась Сергею Леонидовичу в куртку. Сергей Леонидович бережно гладил её пушистые волосы. И, конечно, остался – Нюре на утешенье. А назавтра он тоже не ушёл – хозяйка не отпустила. И с тех пор они вместе стали жить-поживать и… добра наживать! Как в сказке. Размеренно повели они по жизни свою семейную лодку. До солнышка Нюра с мужем уже на ногах: разнесут почту и вместе – домой! Там – завтрак (с пылу, с жару!). После – все домашние, наглаженные да начищенные, расходятся по местам.

Сергей Леонидович обрастал заботами. Он прекратил выпивать. И не курил даже. Преподавал в музыкальном училище. Подрабатывал в детских садиках. Нюрин выводок называл его «папой Серёжей». А Нюра величала по имени и отчеству. Сергей Леонидович и домашней работы не гнушался: толкался в очередях, кашеварил и даже – о-о, ужас! что может быть страшнее для настоящего мужчины – стирал бельё! Соседи наблюдали, как он развешивает на верёвках, а изо рта… прищепки торчат! И давно все забыли неухоженного артиста. На глазах родился новый, уважаемый человек. По ночам Анюта прижималась к супругу, ласкала его тёплыми руками: «уютно с тобой… спокойно». Её горячие ласки наполняли Сергея Леонидовича новыми соками. Голова его кружилась от счастья. Он целовал её притягательные глаза, золотые кудри. «Анюта-спасительница моя…» И поражался Сергей Леонидович: «Это от неё… вот от этой женщины, мужики нос воротили?! Не понимаю…» Но скоро находил простое объяснение: «Бог Анюту для меня оставил». Одно омрачало Сергея Леонидовича: разлука с сыном. Отец везде и всюду запрашивал, но, увы. Позже выяснилось: бывшая супруга взяла себе и сыну чужую фамилию, и они жили за границей.

– Во Нюрка-молодец! – говорила тётя Шура на соседских посиделках, – ишь как прибрала-приосанила мужика! И сама при нём расхорошелась, зажила по-человечьи! По театрам, глянь-ко, да по кинам ходют, не как некоторые… поллитры сшибают. И дома – чаша полная, и дети обихожены.

– И, правда, любо-дорого смотреть, – вторила Ефремовна, – вот бы ещё и Тоське Пёрдиной тоже Бог подсобил, а то не поймёшь, как живёт: не девка, не баба и не мужняя жена! И чем ей Лёнька не угодил?

– Там Евдоха… правда, что Пердя! Не мать, а пиявка какая-то, – возмущалась Груша. – Да и сама Тоська… ай… не рыба, не мясо.

* * *

Вот и лето красное приспело. Молодое потомство, как всегда, в лагерях и санаториях отдыхает. Младший, Санёк, у Нюркиных родителей на дальних заимках свежим воздухом дышит. А Нюра с Сергеем Леонидовичем скоротали вечерок у телевизора (да, кроме прочего, и на телевизор накопили!), ну вот… скоротали они вечер, да и засобирались на боковую. Обоим рано вставать, печку топить, завтрак варить, да накручивать почтовые тонно-километры. А сейчас жена убирает со стола, муж посуду моет. Конечно, всё сообща, всё вместе.

– На почте этот раз… – позёвывая, говорит Нюра, – этот раз… дорожки выделили… В прихожку возьмём. – Она поставила чашки в сервант. – Сергей Леонидыч, ну хватит уже размывать-то… Идём спать уже… – шепчет она, обнимая мужа. Тесный халат расстёгивается, обнажая её искусительный стан…

«Ну, за что… за что же она меня так полюбила-то? – тихо и радостно смеётся Сергей Леонидович, сидя на краешке постели. – Что же такого необычного во мне разглядела?» – в сотый раз удивляется он и старается припомнить свои достоинства. Но… что поделаешь, выпала память и неизвестно, куда закатилась. Нет, не припомнит он в себе ничего такого особенного. «Какая же она славная! А сколько нежности, желания… А готовит как… ммм… Эх, ещё бы… ребёночка нам с ней…» Сергей Леонидович долго не может уснуть: умилённо вспоминает каждые день и ночь, проведённые со своею Анютушкой. Перебирает преимущества, которых у жены просто не счесть (никаких пальцев не хватит!) и которые скопились в одном (подумать только: в одном!) человеке. В окне висит луна и серебром обливает лицо и фигуру обожаемой Анютушки. Лихой ветерок колышет занавеску. И на душе свежо и бесконечно хорошо!

А глубокой ночью раздался тяжёлый стук в дверь. Сергей Леонидович, убаюканный радужными грёзами, крепко спал. Нюра метнулась в прихожку, весь сон слетел – «вдруг, с ребятами чего неладное?..» Щёлкнула свет. Женщина, моментально сбросив крючок с петли, распахнула дверь и… вскрикнула! На площадке стоял… Григорий! Да-да, её Григорий! Всё тот же чудо-красавец! У Нюры потемнело в глазах. Свежий от весенней прохлады Григорий шагнул в переднюю и по-хозяйски замкнул дверь. Не успела Нюра опомниться, как, ни слова не говоря, тут же – с порога, сгрёб он её, горячую, вкусную, с рассыпавшимися по голым плечам рыжими волосами, и давай тискать и жадно кусать пьяными губами шею, плечи, грудь. «Моя… вся моя… – хищно урчал он, оттесняя женщину в открытую кухню, – ммояя…» Всем телом он повалил её на пол. В Нюрину голову ухнул безумный и такой родной запах силы… мужского обладания! Дух этот всколыхнулся, наполнил Нюру до краёв! Сердце женщины взбурлило, ослеплённое неожиданной встречей. «Господи… люблю-ю…» И, словно демоны со всех цепей сорвались – страстная животная похоть… до боли… сокрушительнее, чем в их первую давнюю ночь, свела с ума! Вскипела кровь. Нюрку трясло. Она, в угаре безумного желания, сдирала с Григория одежду!.. «Веся… ммоя…» – прерывисто сопел он и благодарно вжимал и вжимал её в пол… и впивался в неё жарко, ненасытно… «Гришенька-а… единственный… – женщина задыхалась, – жизнь…моя…»

Наконец… буря схлынула… Нюра запоясалась, собрала в резинку волосы. И тут она заметила у Григория багровый шрам на всю щеку.

– Кто?.. За что?! – трепетными пальцами она погладила рубец, – больно? – и припала губами к израненной щеке Григория, – бедный мой.

– Не бери в голову, – отстранил её Григорий, отдуваясь и застёгиваясь, – ты лучше скажи: кто у тебя там? – он, сдвинув брови, кивком показал на закрытую спальню.

– Я щас! – почтариха мигом скрылась за дверью – соседняя комната озарилась ярким светом. Нюрка отшвырнула одеяло: «Вставай!» Сергей Леонидович, свёрнутый бубликом, мирно посапывал. Он широко улыбался: ему блазнилась полнейшая ерунда…

– Вставай! – снова рявкнула почтариха.

– Не… шшутите… ммаэстроо… – несвязно бормотал Сергей Леонидович. Он чмокал губами и улыбался, улыбался чему-то во сне.

Нюрка взялась тормошить лежебоку. Не помогало. Тогда она со всей силы так тряхонула его, что бедняга чуть было не рухнул с кровати.

– Да встава-ай же ты, в конце-то концов! Разлёгся мне тут!

– Что… что такое?.. – Сергей Леонидович встрепенулся. Ничего не понимая, он искал одеяло. Сквозь прищуренные от яркого света веки он обнаружил над собою рыжее растрёпанное чудище с горящими глазами и сжатыми кулаками. «Господи… что это?..» Сергей Леонидович судорожно шарил по тумбочке, наконец, нашёл очки и в замешательстве сел… Он смотрел на свою Анютушку и… не узнавал её… «Анютушка?..»

– Уходи! – шипела жена. – Быстро! Видишь: Сам пришёл!

– Почему уходить?.. Куда?.. Какой «сам»?..

– Эй, чувак, тебе не ясно, что ли? – в проёме спальни, подпирая косяк, играл ключами верзила. – Ты, в натуре, слыхал, чё хозяйка сказала?

Сергей Леонидович прижался в угол постели: «…кто это?» и, потирая лоб, тяжело дышал. «Что же это?..»

– Мотай отсюда, пока цел! Не допёр, что ли? – приближаясь, грозно спросил детина. – Не допёр, дак щас объясню…

– Да ты чё, вобще, разлёгся-то тут?.. – теряя терпенье, кричала хозяйка Сергею Леонидовичу. – Посморите-ка на него – прынц какой, а! – Она перешла на торопливый шёпот: – Добром говорю: уходи! Не зли его! Муж он мне, понял? Муж. Настоящий… хм, не то, что ты. Да и сын у нас. Уходи, не доводи до греха.

Наконец, Сергей Леонидович проснулся окончательно.

– Опомнись… Анютушка… – он сполз с постели. – Боже… Стыдно-то как… – и стал поспешно натягивать кальсоны, не попадая в штанины. – Это же мерзко… это… мерзко…

Мужчина локтем задел радиолу на тумбочке – громко заорала пластинка:

Сергей Леонидович был мертвенно бледен. Его кидало то в жар, то в холод. «Скорее… только скорее отсюда!» Кое-как одевшись, отставной супруг, не помня себя, запинаясь и падая, вымахнул из квартиры!

Сергей Леонидович исчез. Не объявился он и в своём старом обиталище. «Рехнулась!» – оценили барачные Нюркин поступок. И щерсти́ли почтариху громко в глаза, на чём свет стоит! А Нюрка… ей – плевать! Она зажила, припеваючи, с ненаглядным Григорием

* * *

Сверкая фиксой, хрипловато-грубо пел Григорий, перебирая струны Нюркиной гитары с алым бантом. Он пел, а сам откровенно рассматривал любовницу после долгой разлуки. А она-то уж и вовсе не сводила с него затуманенного взора и, раскачиваясь в такт, тоненько подтягивала мотив. Песня брала её за душу. «Гришенька… родной мой… Дождалась».

На радостях взяла почтариха недельный отпуск. Каждый день – праздник: сегодня – веселье, завтра – похмелье. Не успела оглянуться – уже и на работу пора. Она до работы, раным-ранёшенько, пока любимый спит, дров-угля из сарайки натаскает да печку жарко истопит. Супчиков, беляшей-оладушков настряпает и в одеялко всё закутает, чтобы горяченькое было. Сама на почту бежит да потом с толстенными сумками по адресам расправляется. Где на велосипеде, а где и так – пешком. Гриша – дома отдыхает: телевизор посматривает, бражку из Нюриных запасов попивает и тёплыми беляшами-шаньгами закусывает. А ночью у них… медовое блаженство!.. В такую ночь однажды почтариха, с интересом изучая дивные росписи на теле Григория, откровенно призналась:

– Гриш, а ведь ждала я тебя… очень. Правда. Хоть и жила с этим… Безо всякого интересу. А ты, как ушёл… так и пропадал где-то всё время… Где, Гриш? Как без меня терпел-то? Скучал же ведь.

– Некогда было скучать.

Григорий поднялся, заложив руки за спину, в домашнем халате и тапках Сергея Леонидовича стал расхаживать по комнате, мурлыча что-то себе под нос, потом закурил, открыл форточку. В окно взвизгнул паровоз, пш-шикая, дробно загромыхал. Потянуло копотью. Мужчина закрыл форточку и прямо в халате и с сигаретой лёг на подушку, роняя пепел, недовольно повторил: – Не до скуки было. А где я был, там уже нету. – Он глубоко затянулся и, пыхнув дымом прямо в лицо Нюрке, ядовито спросил: – Это ты-то ждала? – сказав это, он отчего-то стал раздражаться: – Красивая, я давно уже в курсе, как ты, ждала меня. Ты же, как Матросов на амбразуру, передком своим на мужиков кидалась! – Григорий сплюнул, замял сигаретку и швырнул в ведро. – И, слышь, Нюраха, давай, не будем мозги друг другу пудрить! И ещё запомни: тебе незачем знать, где я был и где буду. Усекла?

– Ну как же… в семье-то ведь надо…

– «В семье»? – усмехнулся Григорий, – «в семье»… – Он пристально посмотрел на Нюру, строго осадил: – Короче так: никогда ни о чём меня не спрашивай! Ясно? «Меньше знаешь, крепче спишь!» – не зря говорят.

Нюра обиженно скуксилась: «партизан-разведчик». Однако, неожиданное сравнение с Матросовым её не то, чтобы уж сильно обидело, но озадачило. Она даже не сообразила сразу, как поступить: то ли промолчать, то ли оправдаться. Решила проглотить упрёк. А строгий наказ всё же запомнила и вопросов больше не задавала.