Похоронили Зою всем двором вскладчину. Ладно помянули и разошлись. Мощная Нюра-почтариха сноровисто домывала освободившуюся Зоину комнату, которая теперь по закону доставалась ей, многодетной, в придачу к своей клетушке, размещённой в этой же квартире. Зоиных детей забрали приёмные родители. А на кухне за пустым столом скучал без друга-Олежки почтарихин поскрёбыш-Сашок (остальную поросль мать растолкала в интернаты-санатории). Мальчишка, болтая ногами, облизывал карандаш – художничал на листке бумаги и мурлыкал грустную песенку.

«Почтарихой» Нюру окрестили не зря, ведь работала-то на почте. Ну «почтариха» и «почтариха», чего обижаться-то? Служба её не обременяла, даже нравилась: всегда на воздухе, всегда – с народом. А чем плохо-то? Ранёшенько, пока ребятишки спят, бегом – на почту! Там письма разобрала, газеты-журналы загрузила. Сумку – на плечо и… «ох, спина-моя кормилица!» – попё-орла по домам! Слава богу силушкой Господь не обидел! Печать в ящики сбросит, пенсии раздаст (приветливые бабульки чаем, а иногда ещё, чем покрепче, в благодарность угостят, а то и денежку с устатку подкинут «детишкам на молочишко») и – свободна! Бегом – домой! А то и на велосипеде. Да, велосипед на почте выделили, хоть и старенький, но всё не на себе тащить сумку-то. Нюра в округе всех в лицо знает: и старых и малых! Кто радостью поделится, а кто и горем. В жизни-то разного хватает. И каждого почтариха выслушает, а надо, так и поможет, чем сможет. Бабульки её за аккуратность да за чуткость уважали. Собаки и те хвостами виляли: пронюхали собаки, что у почтарихи для них кусочек сахару припасён, чтоб не цапнули сдуру!

Ну а жизнь личную Нюра тратила легко и без заморочек. Легко знакомилась-сходилась с кавалерами, легко с ними и расходилась. Всех беззаветно любила, за что и получала в подарок очередного ребятёнка. И в сердце её было так много любви и желаний… Вообще-то мужем своим она считала Григория. Всё время его вспоминала. Какой же складный был Григорий, матушки родимые! Чистый Илья Муромец, только без бороды! Видно, каждая миска борща перерабатывалась его могучей утробой в тяжеленные мышцы. И вот этому-то «Муромцу» в дальних закромах своей души хранила Нюра верность.

* * *

Вечерело. На улице – мороз трескучий! На промёрзших столбах монотонным звоном гудят провода! У особторга – людская мельтешня: новый год на носу! Тяжёлые резные двери вывернуты наружу. Там, в дымном мареве, мерцает проникновенный голос Клавдии Шульженко:

Поблизости хохлатый рой приплясывает-пристукивает ногами. Красномордая «снежная» баба в заиндевелой шали, ряженная в белый халат с чёрным меховым воротником и дутые валенки с галошами, едва успевает открывать-закрывать волшебный лоток, прилипший к её необъятному животу: «В руки больше десятка не даём!» Из лотка валит пар и буйный запах горячих пирожков, который сводит с ума! Нюра, расфуфыренная не по погоде, в модной плюшевой жакетке (уже зуб на зуб не попадает от форса) оббегает толпу, спешит занять очередь. «Барышня передо мной стояла!» – слышит Нюра приятный голос. И вдруг её подхватывают крепкие руки и впихивают в толпу ближе к пирожкам. «Кто вы?» – удивляется девушка. – «Григорий!» Нюра, понятое дело – молодое, смотрит на красавца, мороза трескучего уже не замечает… «Боже мой… – конь-огонь необъезженный! Вот это да-а…»

А на улице-то уж и ночь темным-темна. И тусклая луна еле светит. И фонари на столбах вдруг ослепли – хулиганьё все лампочки рогатками повыщёлкивало да по Нюриной улице теперь и шастает – дамочками молодыми промышляет. И улица-то, как на грех, вся в рытвинах да колдобинах. Ну? И разве может настоящий джентльмен отпустить девушку одну?

…Ох, и вкусные же были эти сморщенные в прошлогоднюю картошку ливерные пирожки, купленные, как сразу поняла Нюра, на большое женское счастье! Ох, и ласковый же был этот Григорий – первый в Нюриной жизни возлюбленный! С ним девушка и новый год справляла в своей барачной каморке.

Свистит-завывает в трубе сатана-ветер. Беснуется вьюга-заметуха: крутит она залежалый снег, колкими горстями швыряет в Нюрино окошко. А в печке жарко трещат доски, выписанные с соседней базы. И в комнате тепло и уютно. На сумеречных стенах, пробиваясь сквозь печную решётку, подплясывают и блуждают сказочными тенями всполохи огня, скупым светом выхватывая строгие образа в углу. На столе, на белой скатёрочке – недопитое вино и стаканы. А на пуховых ситцевых подушках красавец-Григорий страстно мнёт молодую хозяйку и жадно целует её спелые груди. «…Моя… вся моя!..» – кипятком дышит он в Нюркино ухо. Его тело источает пленительный дух… Ммм… Она вдыхает его запах… запах силы… обладания… Она чувствует себя маленькой, беззащитной. Сердечко девичье трепещет! Каждая клеточка горит и сладко млеет… А там ещё Шульженко подливает из давеча купленной пластинки:

Шесть месяцев желанный кречетом обхаживал Нюру. Шесть месяцев длилось безудержное счастье! Ну и куй теперь, Гриша, железо, пока горячо! Друг сердечный колечко самделанное девушке на пальчик одел: «Прошу, Нюрок, твоей руки и сердца». И тут же заявил, что, если она откажет, то общей постелью им станет… мать-сыра земля. Ужас, как влюбился! Ну и куда же голубушке деться? – Амуры-то и Нюру испепелили вконец! И, конечно, согласилась она без промедления. Барак-курятник возликовал: «Что ты! Не каждый день свадьбы-то гуляем!» На подарки деньжатами скинулись. Девчонки радовались за подругу от всей души! «Счастливая ты, Нюра!» – восхищённо причитала горбатенькая Таня. «Повезло же тебе, парень такой видный!» – вторила ей Тося. «Да, по всему видно: орёл!» – поддержала подруг Надя. «Свидетелями моими будете!» – бодро уверила счастливица.

И вот хмурой осенью, как раз в торжественный день бракосочетания, выскочил нарядный жених на двор по острой нужде – приспичило бедного (видать, съел чего-то): «ухх, чёрт… охх… крутит как!» и…

Напрасно выглядывала суженого молодая почтариха в белой тюлевой фате, даром слёзы проливала… Зря девчонки наряжались. Напрасно и барак-курятник облизывался в предвкушении свадебного пира.

…В честь любимого Нюра и первенца своего назвала Гришенькой. И ещё долго заходилась её душа, о друге милом вспоминаючи…

А подруги, обозлясь, так и сказали: «Да и чёрт с ним! Не реви! Какие твои годы!»

Ну а потом… потом канула в бездну ещё одна нескучная Нюркина весна, за нею упорхнуло и весёлое лето. А потом ещё одно. И ещё… И шаловливость эта нет-нет да и приносила на свет божий новое голопузое пополнение. А Татьяна (не зря же на юриста выучилась) только успевала бомбить всякими нужными бумагами социальные службы, которые обязаны помогать Нюре – законной матери-одиночке. Хотя при встрече и урезонивала подругу: «Ты, Нюра, как-то бы уж поразборчивее…»

* * *

В пряную осеннюю ночку, как всегда, уложив свою слюнтявую гвардию, ожидала Нюра разлюбезного Апол-лонария. Да, вот такое шикарное имя у кавалера. Уже три месяца Нюра с ним под ручку красуется – пускай, все видят, какой у неё замечательный молодой человек! Пятьдесят Аполлонаше. Ну и что? Никто и не даст. Паренёк и всё! А прыти-и… ого-го! Именно, как у 15-ти летнего кобелька! Ураганисты-ый, жуть! Правда, тут же притухающий… но это ничего. «Сердцем добрый», – сразу поняла Нюра. К тому же не скупой – гостинцы приносит, иногда деньжатами расщедривается! Одна беда: писательский зуд Аполлонария донимает. Стукнуло ему однажды в голову, что он – поэт от Бога. А Нюра в этом ничего не смыслит. Ей сразу скучно делается, когда Аполлонарий начинает рифмой говорить. Он бледнеет, закатив глаза, нервно ходит взад-вперёд, тонкие руки перед Нюрой заламывает! Ну и как закрутит словеса, как запутает спиралью! Чего сказать хочет… никак почтарихе не разобраться!

Аполлонарий неожиданно для Нюры на полуслове замолкает и смотрит на неё: «Правда, здорово?» Та в недоумении молчит… потом возьмёт, да и брякнет: «…о чём это?..» Аполлонарий злится: «подлость какая-то…» и в сотый раз громко с выражением повторяет таинственные речи, леденцом во рту их перекатывает из угла в угол, до пены прямо! Нюра сидит тогда вообще дура-дурой! Больно уж мудрёно всё… И, главное… как поддержать даровитого поэта разговором, вовсе не угадает…

А познакомились они на почте – у окошка «до востребования». Нюра месяц подменяла заболевшую сослуживицу. А он письмо от какой-то редакции все эти дни спрашивал: «Будьте любезны, там должен быть конверт на… э-э… Аполлонария Козлова-Барановского». Первый раз Нюра хохотнула даже: «Ну и фамилия!» Но конверта Аполлонарий так и не дождался. От какой редакции – не сказал до сих пор, мол, «тебе необязательно».

Теперь вот настряпала Нюра рыбных котлеток поджаристых, Аполлонарий, смерть как, их уважает, вишнёвочки в графин пузатый налила, перину помягче взбила и сидит-пождёт своего милого… А его всё нет и нет. Уже кукушка из часов выскакивать замучилась – нет Аполлона! Не пришёл он ни в ту ночь, ни в другую… Умотылял поэт со своим красивым именем в неизвестном направлении, оставив бестолковой музе плод высокого таланта. Ну, ясное дело, Нюра этот плод-то Аполлонькой и назвала.

Потом был Витёк. Этот только-только освободился. Нюра с ним у бочки с квасом познакомилась. – Тащится Нюра с тяжеленной сумкой, жарища соки выжимает, мухи злющие нос искусать норовят, а в тенёчке – квас холодный! И народу – три человека. Рядом – он: голова редиской, сзади – хвостик. «Витькбм кричи!» Нюру покорили его собачьи глаза. Как он смотрел на Нюру этими глазами! О-оо! Столько в них было преданности и чистоты! А какой услужливый: «Давайте, мадам, вашу сумку донесу». И донёс ведь.

– Ни за что, блин, отсидел пятёрку, представляешь?! – играл желваками Витёк за вечерней чаркой в гостях у Нюры. – Какая-то сволочь грабанула заводскую кассу, а замели, блин, меня! – Витёк трудно сглотнул слезу. Похлопал опечаленными глазами. Выпил. – Вот ты… Нюра, скажи мне: где же она… справедливость-то, а? Откуда, Нюра, столько зла на белом свете? Скажи ты мне, Нюра дорогая!

Нюра вышитым полотенчиком нежно промокнула Витяшины умные очи, вытерла слюни. Она ласково прижимала гостя к взволнованной груди и гладила-гладила по хвостатой макушке.

– Тяжело мне, Нюра… проходит жизнь-то… А жизнь-то ить одна, второй-то уж не выпишут. И надо жить её… Нюра…

Хозяйка не стерпела, крепко поцеловала гостя в мокрые губы: «умный ты мой!»

– Спасибо, милая Нюра… ты одна… меня понимаешь… – Витёк выплакивал на Нюркином пышном бюсте своё горе, крутил головой-редиской. – Пожалей меня… Нюра-а… да приласкай, трудно мне… а я… я за всё добром отплачу.

Три бурных ночки от всего пылкого сердца жалела почтариха ушибленного судьбою Витька, три ночки ласками утешала бедного, ведь известно, что ласке и поросёнок рад. От всей души поила и кормила приблудного. А на четвёртое утро не обнаружила в мягкой постели ни самого Витька, ни с трудом накопленных детских финансов (государством даденных), а также и своих рублей, кровно заработанных и крепко завязанных в узелок, который надёжно был упрятан в потаённом месте за образами.

Долго, не месяц-не два, горевала Нюра, мужиков стороною обходила. Но вот родила она Витеньку, и как-то незаметно сердце её оттаяло. И опять она жалела бездольных. Жалели и они её, невезучую. И государство тоже, свой народ жалеючи, едва поспевало за Нюрой подымать её детишек, дружно прибывающих на белый свет. Ну а как иначе, на то оно и государство.

* * *

А меж тем барачные в голос признавали, что мимо Нюрки ни одна ширинка не пройдёт без запинки. И, правда, была почтариха недурна собою: крепкая, рыжеволосая, с быстрыми смешливыми глазами и пухлыми сочными губами на свежем румяном лице. Роста – чуть выше среднего, с привлекательными ямочками на локтях. Налитые формы и гладкая, как из белого мрамора, шея, – всё приманивало ухажёров. «Хороша Федора, да дура!» – наблюдая Нюркину жизнь, досадовали соседи.

– Лидия Александровна, ну чё же я такая в мужиках-то невезучая?.. Поворожи! – кинулась почтариха к Надиной бабусе после очередного пустого романа.

– А и правда, девка, плывёт к тебе одно хламьё, прости господи. Может, не клевать бы на всякого-то сразу? Обождать бы маленько, глядишь, и прибьёт кого путнего?..

– Где же их взять-то путних? – вскричала почтариха. – Вон у твоей Надюхи… Генка… путний был? Ну. А ты говоришь… Все они… – она понизила голос: – И не могу я, тётя Лида не терплю, понимаешь… долго без мужика… болею, – призналась женщина, не стесняясь. – Да и жалко мне их.

– Хех! Жалко! – всплеснула руками Александровна, – ак чё ж они-то тебя не жалеют? Правда, что, дура набитая… – Нюра не возражала. – Ну, ладно, – сказала бабуся, собирая королей и дам в колоду, – поглядим, чего же нам карты на сей раз скажут…