Курортница принимала лечение. Поясницу, вроде, отпускало. Все процедуры закончились. Утром – домой.
«Как там Юрка? Не балует? С компанией бы какой не связался да в дом не привёл… – переживала Даниловна, впихивая в сумку вещи. – Нет, Татьяна не даст воли… чужих не пустит, не гляди, что росточком-то – от горшка два вершка… а с хитрецо-ой девка… с подходом».
Даниловна примяла коленом распухшую сумку, затянула «молнией». Прилегла.
«Мда… родила ли нет Танюшка-то? Ей и не до Юрки щас… свои заботы. Еслиф и родила, то, поди, ещё в больнице… – Старуха погасила свет. – Одежонку-то ребятёнку не покупала раньше времени, мол, примета плохая… а вот теперь-то как? Ну а приданое-то, чай, с работы принесут – не оставят, поди-ко? Как она там?.. Да ещё с дитё-ё-ом… – Даниловна жалостливо позевнула. – Приеду-у, подсо-облю-ю…»
Воскресный полдень. Вход во двор Даниловне загородила Евдоха Павловна – баба с вечно заспанным лицом и вечно больная всеми болезнями. Она ещё больше раздобрела и сейчас буйволом застряла в воротах. Была она в тесном халате, ботах «прощай молодость» на голы пятки и, конечно, с неизменной папиросой в зубах. Большую голову обтягивала газовая косынка, из-под которой многочисленными рожками торчали бигуди.
– Палловна, дай пройти-то ли чё ли! Брюхо своё распустила и стоишь – не пройти, не проехать… Я думала, ты похудела, а тебя… вона разнесло как…
– Увезли твою-то… горбатку! – не давая прикатившей товарке опомниться, торопливо доложила Евдоха, мигая оплывшими глазками. – Уже родила! Вернее, сказать: операцию сделали. – Толстуха неожиданно чихнула! «Вот видишь – правда!» Она пошарила в кармане платок. – Мы с Грушкой щас только звонили в больницу. Сказали, что всё хорошо, слава богу. И Юрка там. Так что… с внуком тебя, Даниловна! – Евдоха с удовольствием высморкалась.
Даниловна аж задохнулась. Оглушённая поздравлением она враз охрипла. Переступая с ноги на ногу, бабка тупо смотрела на Евдоху. Наконец, пересохшими губами просипела:
– С каким… ещё… внуком? Погоди-ко… ты чё болташь-то?.. с каким таким внуком? – старуха поставила сумку на землю. – Да не дыши же ты на меня табачишшем-то, сколь раз говорить! – взорвалась она и колко заметила: – Горбунья – соседка мне… как и тебе… как и всем. Хорошо, что разрешилась нормально… Тока… с чего она… моя-то? Еслиф Юрка отвёз её в больницу, так и правильно сделал! По-людски, по-человечьи. Молодец! Всю жизню так воспитывала.
Даниловна спешно подоткнула седые косматушки, выбившиеся из-под платка, и подхватила сумку – Вот и я щас… скину барахло и тоже проведаю…
Даниловна разбирала поклажу. Тряпьё валилось из рук. Она думала о ехидных Пёрдиных словах. «Хм… внук… внук… что за внук?.. А ведь Танюшка-то мне так и не сказала, от кого понесла… Неужели?..» Бабка оставила своё занятие, села на койку. «Когда успели? Где?..» Начала припоминать: «А-а-а… так мне же ещё когда-а Александровна-то ворожила да приговаривала: держи, мол, парня своего в овчинных рукавицах! Перемена, мол, выпадает ему. А для тебя, мол, ударом обернётся перемена-то энта… Так вот оно, что-о… А я-то… Хе-е, вот тетеря».
Неожиданно шумно в двери ввалился запыхавшийся племянник. Радость и тревога были во всём его облике. Он остановился у порога и невидящими глазами смотрел на тётку.
– Чего выпялился? – пасмурно встретила его Даниловна. – Не признаёшь? – И тут же в лоб спросила: – Это правда?
– О чём ты?.. – встрепенулся Юрок и сразу пошёл в атаку: – Тёть Агаша, чё с тобой? Какое преступление я совершил? Чё ты окрысилась-то?.. Сама же её нахваливала. – Племянник недоумённо пожал плечами. – Да, сын у меня родился. Сын! И с Колобком… мм… с Танюхой счас всё хорошо, – парень скинул куртку, упал на стул и тихо пожаловался: – Танька… чуть не умерла…
– Спасибо, племянничек, порадовал тётку на старости лет, – не слушая, зло оборвала его Даниловна. – Хорош подарок! Да разве о таком я мечтала? – сизые губы её задрожали. – Разве эту каракатицу я мыслила тебе в жёны-то, а, Юрка? Что с тобою приключилось?! Ведь ты с девчатами всегда разборчивый был. А тут? Эх… Тебя же обвели вокруг пальца! – без передыха сокрушалась Даниловна. – Вот дур-рачина… – Она раздражённо качала головою, обхватив ладонью подбородок. – Ну не телок ли ты, а?
– Короче так, тётя Агафья, – решительно хлопнул себя по колену Юрок, вставая. – Хватит! Не знаю, какое у тебя горе случилось, а у меня… повторяю: у меня сын появился на свет, понимаешь? Сы-ын. Мой! И он будет расти с отцом! – твёрдо сказал племянник и вполголоса добавил: – И Танюху я не оставлю. Ясно? – Юрок посмотрел на тётку влажными глазами. – Я, сёдня… тёть Агаша… много передумал… много понял… – Подбородок у парня задрожал, он зло прошептал: – Н-никогда не забуду, как меня за безотцовщину п-пинали все, кому не лень, – парень скрипнул зубами, саданул дверь и вышел из комнаты.
Пузатая туча опросталась тёплым дождём и скрылась. Юрок, слегка прихрамывая, молодецки летел по влажной мостовой, толкая тёмно-синюю коляску. Внутри перетянутый нарядным бантом похрустывал целлофановый пакет с детским приданым. Охапка пахучих ромашек рассыпалась в люльке, выстилая нутро весёлым ковром.
Молодожёны – Юрок и Татьяна, сидели во дворе за праздничным столом и принимали поздравления. Целовались, когда радостные подруги, перекрикивая всех, наперебой орали: «Горько!» Заливалась Захарова гармошка, под которую мощным хором гремели песни! А поодаль, в укромном уголочке, счастливая Даниловна тютюшкалась с внучонком. – Курятник веселился!