Утром у Зои дежурила Алина – соседка-восьмиклассница, внучка старухи-Ефремовны. Подушку взбить, водой напоить, покормить – школьнице вмочь. Тем более, Алина осенью мечтала поступить в медучилище и стать медицинской сестрой.

– Вот и привыкай с хворыми-то нянькаться. Пригодится скоро… – зудела под руку своей внучке Ефремовна.

И не знала тогда обветшалая, какими пророческими оказались эти её слова: «пригодится скоро»… Не знала Ефремовна, что её собственная дочь (Алинкина мать) сляжет. А ведь и правда, порой, только диву даёшься, как в жизни всё разумно и взвешенно: каждое движение, каждое, даже наспех брошенное слово, имеет свою глубокую тайну, предрешённость. И всё это дарит подсказку! Только вслушайся к своему же. Сумей разгадать…

А сейчас после очередной бессонной ночи больная Зоя, казалось, задремала… Девочка-Алина подтянула простыню, разгладила одеяло и, убедившись, что женщина спит, вышла ненадолго.

Зоины дети играли во дворе. Вера с Галинкой в песочнице лепили замки. Олежка с закадычным приятелем – Сашком (сыном почтарихи), пинали мячик на площадке недалеко от окон Кольки-Косого. Толстёнок-Сашок разбежался, ударил и – мячик впечатался в Колькино окно! Не прошло и двух минут, как из подъезда вылетел белый от гнева Николай. Он, простреливая ребятишек глазами, что-то грозно кричал, потрясая длинными руками. Сашок испугался и убежал. Косой, стиснув зубы, подскочил к Олежке, присевшему на завалинке, с силой схватил его за ухо и поволок зачем-то к забору. От страха и боли ребёнок громко заплакал. Разъярённый верзила пригнул голову мальчика к своему колену и… тут взгляд его упёрся в чьи-то ноги… Он быстро поднял глаза. Перед ним стояла, держась за стену дома, Смерть… – жёлтый скелет, обтянутый кожей, со впалыми щеками и потухшим взглядом… Это была Зоя.

– Отпусти… – еле слышно, но твёрдо прошептала она бескровными губами.

Детина от неожиданности оцепенел и разжал пальцы. Но через минуту душа его вернулась на место, и он, неистово матерясь, подскочил к Зое. Того и гляди, сейчас вцепится и открутит голову! А Зоя, совсем обессиленная, медленно сползала по стенке на пыльную завалинку. Слёзы катились по измождённому лицу…

– Слушай, ты… заступница! Ты чё припёрлась? – захлёбываясь, хрипел пересохшим горлом Косой. – Ты понимаешь, что они у меня сейчас чуть стекло не разбили, а?! Не воспитала вовремя своих ур-родов, – Колька брезгливо сплюнул, – теперь поздно за них заступаться.

Поздно! И вообще… – сосед мотнул взъерошенной головой, – ты меня не пугай, я сам кого хочешь напугаю, ясно?! Мумия чёртова. Лежи вон себе дома… подыхай. – Косой понизил голос, злорадно хохотнул: – Тебе жить-то осталось два месяца, а ты всё, как эта… чумо болотное!

Тётя Шура выносила помои. Услышала Колькин хай и, увидев Зою, всплеснула руками:

– Зоя! Господи ты боже мой! Ну разве можно было тебе вставать-то, а?! Как же ты выйти-то сумела? А ты… ухарь чёртов… яз-звило бы тебя в душу! – Всё, что вертелось на тётишурином языке, без передышки выплеснула она сейчас на соседа: – Чё ж ты делаешь-то, а? Видать, мало тебя в детстве били! Где ж у тебя сердце? Чего ты мелешь?! Да твоим бы помелом только вот эти помои мешать! – она кивком показала на ведро. – Ведь и ты не бессмёртный. Все там будем… ты, в том числе! Эх ты, дурак ты, дурак… Тьфу на тебя совсем!

На шум вышла Нюрка-почтариха. Они с тётей Шурой вдвоём осторожно повели Зою домой. «Ай, пусть болтает – на болтальник гирю не повесишь. Был бы хоть умный, а то…» – проворчала в сердцах тётя Шура.

– Ага, дуйте-дуйте, скатертью дорога!