Не заболей я, разве узнал бы, какое это счастье быть здоровым: вволю бегать, игры разные затевать, до пупырышек в пруду купаться… Теперь, думалось, крепко наученный, себя сильно беречь стану. Куда там! И года не прошло, как наша докторша мне вновь понадобилась.

…Приречные пастбища травяную силу набрали. Исхудавшие за ненасытную, оттого показавшуюся ещё длиннее зиму овцы на сочных кормах заметно подобрели, от майского, набравшего силу солнышка и тёплых дождевых струй, на продувных степных ветрах шерстью очистились. В самый раз за стрижку браться, пока лопух репейниками цепляться не начал и свинушка колючки ещё не навострила… Оставлять овечек стали по дворам. Не все разом и не по очереди, а кому как по времени удобнее, и несколько дней отара паслась сильно поредевшая, постепенно стриженной становясь и в количестве восстанавливаясь.

Лишь справились деревенские со своими овечками, до колхозных черёд дошёл. Машинной стрижкой бы с них, колхозных-то, шерстяную одёжку снять, как в целинных районах области делают, о чём батя в газете местной вычитал. Быстренько справились бы, и, главное, мамке и тётям не мучиться, до онемения пальцев ножницами не щёлкать. Шутка ли: каждой не какой-то пяток овечек, как дома, выстричь, а с добрую сотню, самое малое. Бригадир загодя по дворам ходил, всех приглашал. Попробуй, откажи ему, осенью припомнит: на трудодни пшенички не досчитаешься и всего другого, чем колхоз богат.

Мамка не хитрит, отложила все домашние дела и с первого дня на стрижке. Меня, жалеючи, брать с собой не хотела, сам набился: все дружки мои там помогают матерям, чем я хуже? Не ахти какая помощь от меня, но за день в лишние остриженные овечки выливается. Бестолковые овечки, пугливые, в угол плетнёвой кошары забиваются, как утрамбовываются, головами уткнутся в друг дружку, словно белый свет им не мил. Я хватаю первую попавшуюся за заднюю ножку и тащу её, блеющую жалобно, на выход, на солнышко, за жердевую загородку. Мамка на землю домотканую старенькую попонку расстелила, чтобы снятая с овечек шерсть не замусорилась. На неё и валим с мамкой овечку, внахлёст переднюю и заднюю ножки связываем, чтобы не трепыхалась. С овечкой запросто слаживаю, упирается пусть, не поддаётся. Тяжелее, если баран угодит. С ним взмокнешь, из силёнок выбьешься, пока дотащишь. Можешь и не сладить с настырным каким и отпустить его с полдороги, не подмогни мамка или чабан дядя Миша.

В нашем колхозе стрижка овец вручную – дело женское. Кроме чабана здесь при них один мужик только – точильщик ножниц Степан. Стригущих много, и ножницы быстро притупляются, так что дядя Степан редко простаивает. За день и мы с мамкой к нему не однажды подходим. Он разговорчив, со всеми словами, как мячиком, перекидывается, особенно с молоденькими, как тётя Лена соседская. С мамкой тоже находит он о чём поговорить и на меня успевает покрикивать, чтобы веселее крутил. Хорошо ему – положит лезвие ножниц на круглый наждак, колесо такое точильное, да жмёт и прижимает так, что еле прокручиваю рукоятку точила. Время от времени проверяет – не наточилось ли? – и снова жмёт. Расправившись с одним лезвием, за другое принимается. Вот и вся его работка, хорошо устроился!

Незаметно от чабана, прохаживающегося между стригущими, и от мамки тоже, за пазуху тёплую шерсть запихиваю. Вечером дома вытаскиваю целый ворох. Мамка ругается:

– Зачем взял? Свою хоть на базар вези задарма продавать. Вволю её везде. Отнеси сейчас же обратно.

– Наши овечки серые, а мне чёрных валенок хочется.

– Сказал бы, чем воровать. Поменялась бы с кем-нибудь.

– Ничего страшного, если взял немного, – защищает меня батя. – Не обедняет колхоз. Заработал, будем считать. Трудодней-то ему всё равно не запишут, а парень целый день вкалывал.

– Не скажи! – всё не успокаивается мамка. – Заработанное и ворованное – различие имеют. Попадётся ещё – срама не оберёшься.

– А другим, значит, можно? – не сдерживаюсь я, видя, что батя рукой махнул: «Как хотите…» – и отошёл в сторону. – Юран Чёрный три раза домой бегал, относил. И взрослые брали: тётя Маша худенькая такая была, но столько под кофту с шароварами натолкала – сразу толстущей сделалась. И тёть Лена брала. Дядя Миша видел, ничего не сказал.

– Он ещё и домой принесёт, если она пожелает, – опять вклинивается батя.

– Иди-ка лучше делом во дворе займись, – ругает его мамка. – Нечего разную чепуху нести.

– Не бери больше, – просит меня мамка. – На валенки и этого хватит.

Батя сам может валять. И колодки у него деревянные на разные размеры есть, только за грязную и вредную работу браться не хочет, всё откладывает. До осени дотянул. Не выдержала мамка, в Кагановичи собралась к валяльщику.

– Что же сам-то? – интересуется дядя Яша. – Здоровье бережёт?

– Руки не доходят, – чуть покраснев, пытается мамка оправдать батину волынку. – Да и куда ему до тебя, – последнее уверенно говорит: все знают и уважают дядю Яшу, знатные валенки он мастерит, очередь к нему.

– Не знаю, как и быть, – мнётся дядя Яша. Заметил, наверное, и понял, почему мамка покраснела. – Заказов много…

Он глядит на меня, вздыхает и забирает хорошо промытую, высушенную и расчёсанную шерсть:

– Отказать бы надо, да мальца жалко. Вишь, как просительно смотрит.

К ноябрьским праздникам валенки готовы. Красивыми получились. Постарался дядя Яша! Главное – чёрные они, как и хотел. Теперь скорее бы снег выпал, чтобы в новеньких пофорсить, Нинке Красивенькой нос утереть: теперь не у неё одной – чёрные.

Как нарочно, дни стоят тёплые, словно где-то по дороге в нашу деревню зима в грязи крепко увязла или через пронькинские леса пробиться до нас не может. Дожидаюсь всё же: утром открываю глаза, а в избе светлым-светло. Глянул в окошко – и скорее валенки новые надевать.

– Промокнешь, – останавливает меня мамка. – Мокрый снег, однодневный. К вечеру растает.

Нехотя снимаю новые валенки, влезаю в сморщенные, видавшие виды кирзовые сапоги, чуть не плачу с досады:

– Когда настоящая зима-то?!

– Радуйся теплу, – по-доброму смеётся мамка над моей печалью. – Успеешь ещё в обнове набегаться. Зима, она, сыночек, длиннющая.

Права мамка: к вечеру от первоснега следа не остаётся, только грязи прибавилось, порадоваться белому не успел.

Дважды ещё такой же мокрый снег с неба валится и стаивает, и, когда опять белеет двор, я по привычке выскакиваю на улицу в кирзачах и ахаю: снег по-зимнему скрипуч, и вода в кадушке мёрзлая… Наконец-то! Ещё никогда я не собирался гулять с таким удовольствием и нетерпением.

– Осторожней будь, – предупреждает мамка. – Не все ямки с водой замёрзли, провалиться можешь.

И опять она оказывается права. Умудряюсь-таки найти такую ямку и невымороженной водой намочить валенки. Пока добираюсь домой, их успевает сильно крепчающим морозцем прихватить, и как ни стараюсь я незаметнее проскользнуть в избу мимо мамки, выметающей из сенцев мусор, ничего не получается: валенки предательски стучат, словно железом подкованные.

– Всё, – говорит мамка. – Доставай старые, подшитые, раз не можешь по-человечески ходить. Старые не жалко.

Еле уговариваю её, обещаю бережливо стаптывать новые валенки и с дорожек не сворачивать ни на шаг. Однако как только снежку ещё подбрасывает и крепчает мороз, забываюсь и бегу на пруд. По дороге возле сиротливо стоящей посреди огорода прокопчённой баньки чуть не сбиваю с ног тётю Аннушку. От неожиданности она выронила чашку, которая катится по зачищенной, выложенной камнями дорожке, пустозвонно ударяется в воткнутые вилы. Я поднимаю чашку, подаю почему-то не заругавшейся тёте и бегу дальше по огородам на ребячьи голоса.

Обрывистый берег пруда, откуда в жарынь мы бесстрашно прыгаем в глубинную воду, и сейчас знакомо чернеет. Другой же берег, пологий, на котором я стою сейчас отдышиваясь от бега, неузнаваем: отметины огородов – деревянные мосточки для зачёрпывания воды для полива не просматриваются, завалены снегом; обезлиствленные вётлы и кустарники обнажили невидимые летом плетни и другие загородки от гусей и уток. Вода застыла по всей реке, лишь у сливной трубы запруды темнеет полынья.

Пацаны азартно гоняют по скользкому, очищенному от снега льду пустую консервную банку. Выломав из ветлового плетня приглянувшуюся палку, загнутую с одного конца по-хоккейному, выхожу на лёд, опробываю на комке мёрзлой земли свою «клюшку», поджидаю момента, когда игра приостановится и можно будет вступить в неё.

Консервная банка стремительно скользит в мою сторону. Кучно бросаются следом за ней игроки. От их скопления прибрежный лёд трескается, выдавливается вода. Набравшие скорость пацаны успевают выскочить на берег. Мне же сделать это вслед за ними не удаётся. Треснутый лёд, не успевший как следует затвердеть, проламывается подо мной.

– А-а-а! – кричу я пронзительно, чувствуя, как меня начинает обхватывать ледяная вода.

Мне протягивают «клюшки», но коротковаты они, никак не могу дотянуться. Изо всех сил барахтаюсь в воде, стремясь удержаться за окраек льда, который после каждого моего цепляния ломается и крошится как стекло. Кто-то догадался кинуть мне длинную жердину. Мёртвой хваткой обхватываю её, и даже после того, как меня вытаскивают на берег, не отпускаю.

– Валенки… валенки мои, – бормочу я, чувствуя их отсутствие на ногах. – Где мои валенки?

– Чёрт с ними, с валенками! О них ли теперь думать? – кричит батя. Это он, оказывается, каким-то образом подоспевший на выручку, кинул мне жердину. Чуть не силой отодрав меня от неё, укутав своей фуфайкой, он несёт меня домой.

Мамке становится плохо. Докторше, за которой батя ещё с речки послал Юрана Чёрного, приходится больше ею заниматься.

– За что же на него такое? – жалуется мамка. – Как он?

– Ничего страшного, – успокаивает её докторша. – Не успел застудить лёгкие. В баньке пропарить его как следует, и всё пройдёт, как с гуся вода схлынет. А вам больше о себе надо думать. Сердце-то – нешуточное дело. К тому же в положении, ребёнка ждёте…

После протопленной наскоро баньки лежу на печи, чуть покашливаю, слышу батин голос:

– Хорошо, к свинарнику шёл, с кумом Виктором о купле поросёнка потолковать. Пойду-ка за вилами схожу, бросил их где-то там, у речки.

– Вилы… вилы, – вертится у меня в голове. – Какие вилы? Ах, да – вспомнил: возле баньки тёти Аннушки их видел. Ещё подумал – точно как наши, шестирожковые. А может, показалось? Брежу я? Вилы… Вилы… Они начинают кружиться, кружат мне голову, и я проваливаюсь в долгий спасительный сон.