Перед самой уборочной на колхозной горючевозке, длинной, на четыре железные бочки двуконке с низким облучком, батя уезжает на районные, как выразился подоспевший на проводы тракторный бригадир, эмтээсовские курсы учётчиков.

Мамка достаёт с самой Пасхи не надёванную батину выходную одежду, укладывает в холщовую сумку полкуска от положенного подальше, про запас, на всю избу запахшего копчёного сала, с десяток варёных яичек, столько же свежесорванных мною пупырчатых огурцов и буханку ржаного хлеба. Хочет ещё сала добавить, но батя, словно мысли мои читает, отказывается:

– Хватит. Не мне же одному!

До грачёвского поворота еду на батиных коленях, потому что места на облучке лишь для двоих. Хочу ещё немного, до желтеющего подсолнухами косогора прокатиться, но сердитый, с морщинистым лицом горючевоз Иваныч отказывает:

– Будя. Не такси!

Батя лишь руками разводит, мол, сам понимаешь: хозяин – барин! Спрыгиваю с облучка, жду пока они отъедут, дошагиваю следом до подсолнухов. Да зря: они лишь начинают чернеть семечками. Скручиваю пару недозрелых головок, соря жёлтыми отцветающими лепестками, поворачиваю домой через Красный бугор.

После вётел за прудом и самого пруда этот красноглинистый бугор, оттого и названный Красным, притягательнейшее для нас место. В мае на его крутых склонах буйно растут кудрявая курушка и стрельчатый дикий чеснок, нежатся под нежарким ещё солнышком колокольчики, от слабого дуновения ветра готовые зазвенеть синим звоном. Внизу, у оврага, всё сильнее и сильнее размываемого водами осенних дождей и весенних паводков, до холодов белеет стойкая к непогоде ромашка, дожидает цветения белёсого гривастого ковыля. Зимой перекрасившийся, белым ставший бугор линуется лыжами, укатывается санками, чернеет от набежавшей ребятни, особенно густо у трамплина, с которого прыгают ребята постарше. Из моих ровесников один Коля Мужик отваживается сигануть с него, за эту самую трамплинную смелость и прозванный Мужиком… Я же побаиваюсь, возле стою, переживая за сломанные лыжи и разбитые при падении носы – и такое бывает.

«В эту зиму обязательно с трамплина на своих самодельных ветловых спробую!» – настраиваю себя уже сейчас под распалившимся солнышком. За лето я силёнок поднабрал: подрос и мускулы появились. Правда, Нинка Красивенькая, когда я похвастался ими, засмеялась лишь: «Как у воробья!»

Отсюда сверху, с лысеющей макушки Красного бугра, вся деревня на виду. Вправо от центра, где правление колхоза, сельсовет, магазины и почта, разветвились двумя длинными улицами Кагановичи, охватив мотыгообразное заросшее лебедой, крапивой и прочей сорной травой пространство. Левее – прямая, взявшая на подъём Кировская улица, в конце которой школа-десятилетка в бывших поповских хоромах. Дальше, перед кладбищем, окончательно не растащенный ещё фундамент церкви, сгоревшей недавно по причине до сих пор не установленной: то ли подожгли её, деревянную, то ли молния попасть угадала… Зелёные осинки, с родником внутри, разделяют Кировскую улицу и яблоневую Красновку, через мост от которой дорога накатано сворачивает на Куроедовку. Виден и наш крытый жестью дом, малость загороженный силосной башней, которой давно не пользуются, и высится она круглая, из досок ладно сбитая, как памятник. За честь считается взобраться на самый её верх по девяти окошкам и пройтись краем выгнутой крыши вкруговую, что «боевым крещением» называется. Без этого «крещения» пацаны постарше и разговаривать с тобой не станут, не то чтобы в лес на затаённые ягодные места брать или на запретную рыбалку с фабричными Емелиными сетями, которые у Емели только. Сосунок, скажут, подрасти сначала… У меня со второй попытки получилось, но чего скрывать – трухнул сильно: страшно было до головокружения, наверное, в следующий раз ни за какие деньги не полезу.

Село наше большое. Одних мостов шесть штук перекинуто поверх двух текущих от Кагановичей и Красновки речушек, сливающихся за нашим огородом в одну – Ильмень. До объединения в единое хозяйство три колхоза в селе соседствовали и соревновались. Мы, малышня, и то переживали – чей флаг при подведении итогов выше поднимут, словно от этого нам конфеты перепадали.

Кагановичи и Кировская улица от названий бывших колхозов остались. От речки Ильмень пошла Ильменёвка, отсюда с Красного бугра, не вся видная. Другой бугор, поменьше Красного, загораживает её. Красновка, наверно, от красных яблок, аппетитно зреющих в её садах, название получила. А вот откуда Куроедовка? Узнать бы у старого учителя Епифановича. Он, слышал, историю нашего села пробовал писать.

Над подсолнуховым полем темнеет. Первые капли падают на меня с убежавшей вперёд шустрой тучки, смело наскочившей на солнышко. Следом движется грозовая сила, сплошь закрывающая синеву неба. Может, и тучка оттого смела, что за ней такая силища.

Мячиком скатываюсь с Красного бугра. Бегу что есть мочи, но дождь быстроногее, догоняет до дома, успевает отхлестать освежающими струями. Жалко наряженного батю, под ливень угодил с Иванычем. Оттуда он, с грачёвской стороны, нагрянул.

…Батя приезжает с курсов на эмтээсовском газике, привозит три увесистых мешка и железный ящик с блестящими застёжками. Мешки сволакивает в сенцы, в чулане прячет, а ящик вдвоём с шофёром в избу вносят, в переднюю. Я кручусь тут же, и мне этим тяжеленным ящиком чуть ногу не отдавливает. Батя бросает на меня сердитый взгляд, но от ругани сдерживается. Наверное, шофёра стесняется. Не будь его – точно ремнём бы полоснул.

Шофёр отстёгивает застёжки, снимает крышку ящика.

– Что это? – спрашиваю я осмелев.

– Рация, – говорит он. – Аппарат такой, для связи с МТС, машинно-тракторной станцией то есть. Сейчас с ней и попробуем связаться.

Он склоняется над рацией, щёлкает чем-то внутри, отчего загорается зелёный стеклянный глазок и шипение раздаётся, словно гусак наш успел в ящик забраться. Я удивляюсь своей догадке, а шофёр начинает крутить колёсико, приговаривая, как чумной:

– Первый, первый… Я двенадцатый. Как слышите? Первый, первый… я двенадцатый. Приём.

Смешно мне становится: шутник дядя и только. За дурачка меня, что ли, принимает? Вдруг гусак в ящике перестаёт шипеть и, словно в сказке, человеческим голосом заговаривает. Даже боязно мне становится, к бате жмусь.

– Двенадцатый… Я первый. Слышу хорошо.

Шумно вваливается тракторный бригадир, здоровается со всеми за руку, со мною тоже, начинает отчитывать батю:

– Что задержался, академик? С позавчера ждём. Зазнобу завёл, что ли?

– Рация барахлила. Вот Борис Борисович, инженер, сам приехал проверить её в деле. Как, Борис Борисович?

– Порядок! Чисто работает.

– Сигареты привёз, – докладывает батя по-военному, фронтовик всё-таки, умеет главное сразу выложить.

Он выходит в сенцы, приносит бригадиру стопку сигаретных пачек:

– Твоя доля.

– Вот это по-нашему! – бригадир рад сигаретам больше, чем рации. – В самый раз! Трактористы последнюю махру из кисетов выгребают, кое-кто недоспелый табак рубить начал. – Он прикуривает, угощает шофёра-инженера.

– Не курю и вам не советую, – улыбается тот.

– Да, чуть не забыл, – спохватывается батя, когда шофёр-инженер собирается уезжать. – Вы, Борис Борисович, не захватите ведёрко картошки вашему бухгалтеру? Столовался у него.

– Сделаем.

– Может, и вам набрать?

– Нет-нет, не беспокойтесь. Запаслись ею.

И, разговаривая, батя заметил всё же, как я тихонько крутнул колёсико рации, чувствительного подзатыльника дал:

– Поломать хошь? Смотри мне! Уши оборву! А ну, живо в погреб за картошкой, самые лучшие выбери.

После душной избы в глубоком погребе с каменными стенками прохладно. Картошка хорошо сохранилась, ещё твёрдая, не проросла. Из-за пузатого чугунка с кислым молоком вываливается неуклюже чёрная белоротая жаба.

«На курсах больно культурным стал: на „вы“ да по имени-отчеству обращается, а свои прежние замашки не забыл», – на батю жалуюсь я шамкающей беззвучным ртом приостановившейся жабе, набираю картошки.

Шофёр-инженер ждёт у машины, освобождает ведёрко, смотрит на часы:

– Не искупаться ли? Больно сильно печёт! Не составишь компанию? – это он мне.

Я смотрю на батю, что стоит тут же: к дедушке Сергею вётлы огородные спилить обещались, ждёт поди…

– Езжай, чего там, – разрешает батя. – Успеется к деду.

Осчастливленный, я мигом забираюсь в газик.

– Так куда мы? – спрашивает шофёр-инженер, выруливая со двора задним ходом.

Соображаю куда? Может, за Красновку, на родниковые воды махнуть, одно удовольствие там плескаться – сверху водичка тёплая-претёплая, как парное молоко Пестравки нашей, а нырнёшь поглубже – холоднющая очень. Но сейчас там пусто, пастух если только на бережочке сидит, колхозное стадо на водопой пригнал. Чуть раньше бы, когда за земляникой в лес к Попову роднику ходили: тогда можно было бы перед кем покрасоваться. А если на Казённый пруд прокатиться? Там Юран Чёрный как раз гусей по очереди пасёт. Увидит, как на машине прикачу, – от зависти сдохнет! Да только перед шофёром-инженером неудобно будет: вода в Казёнке от гусей грязноватая и выход из воды тинистый. Нет, лучше всё-таки к вётлам, на деревенский пруд податься.

Чтобы удовольствие продлить, показываю дорогу к пруду вкруговую через два моста и Куроедовку. Крайний на выезде куроедовский дом весь в рыжеватых пятнах – это старую потрескавшуюся обмазку, белённую известкой, сколупнули, к новой подготовили. Во дворе Толик Кудряш старательно месит глину. Мать его тут же, подсыпает ему под ноги соломку старую, мелкую, чтоб замесилась как следует и после обмазки не потрескалась сразу же. Я машу Толику. Увидел он, месить даже перестал, и мать на нас оглянулась.

На пруду многолюдно. Как раз что надо! Шофёр-инженер глушит мотор у велосипеда Феди Попова, Попа по-уличному. Новенький велосипед, синенький. На нашей улице такой велосипед только у него – с фарой, загорающейся от колёсного динамика, круглым зеркалом и тормозом ручным. К школе ему, единственному сыночку, мать купила, беречь наказывает всякий раз, как он выезжает со двора, что и делает Поп с удовольствием, коснуться не разрешает. Как-то я звоночек звонкий велосипедный попробовал, так он чуть драться не бросился. И сейчас вскакивает он прытко, боится, что наедем газиком на колесо с блестящими спицами.

Шофёр-инженер в машине раздевается. Осторожно, но быстро влезает в воду. Тело его, для меня непривычно белое, наверное, из-за аппаратов своих, которые, как я понял по батиному оправданию перед тракторным бригадиром, то и дело барахлят, позагорать ему оттого некогда – ремонтировать надо.

Я же не спешу. Гордо вылезаю из газика, несколько раз дверцей похлопываю, рубашку небрежно кидаю на фару – пусть видят, что почём. Подходит Коля Мужик, дважды газик обходит, даже под него заглядывает. Вижу, крепко мне завидует.

– Обратно поедем, возьму с собой, – говорю ему.

Хочется ещё чем-нибудь сразить удачливого и смелого в наших детских забавах дружка. Сообщаю ему о привезённых батей сигаретах.

– Стащишь? – шепчет он, видя, что Поп поблизости кружит, к нашему разговору прислушивается. Видно, тоже мне завидует: машина – не велосипед.

– Попробую, – отвечаю. – Давай поныряем, – и первым сигаю «солдатиком» с крутого берега, обдав шофёра-инженера снопами брызг.

Возвращаемся той же дорогой. Хочется ещё крюка дать через Красновку, но шофёр-инженер дорогу запомнил, уверенно правит, не спрашивая.

Толик Кудряш закончил месить глину, поддерживает лестницу, на верхних перекладинах которой стоит его мать, мажет стену у карниза деревянного фронтона. Увидел нас, сам первым машет.

Подруливаем прямо к нашему дому. Не выходя из машины, шофёр-инженер толкует напоследок с вышедшим батей, что мне на руку. Мигом оказываюсь в чулане, нащупываю в развязанном мешке пачку, сую за пазуху, как ни в чём не бывало присаживаюсь к Коле Мужику на лавку, прижатую к штакетнику палисадника. Сошло вроде: не приметил батя мою беготню, отбеседовал с шофёром-инженером, на огород ушёл.

Мы бежим к нашей невзрачной ветле, ещё не старой, но уже с дуплом, сгорбившейся над обрывистым берегом. Гибкие ветловые ветви густо свесились над обрывом, образуя уютный шалашик с зелёной крышей, не сразу пробиваемой дождём. От простроченной близко узкой тропинки ветла загорожена вымахавшими в два наших роста лопухами как изгородью – пока не нацепляешь репья, не пролезешь. В дупле наш тайник. Коля Мужик достаёт оттуда спички в жестяной банке из-под чая, чиркает по коричневой боковине коробки, высекая огонёк, и палим мы их, привалившись к шершавому стволу дерева. Понарошку, не по-настоящему, курим, балуемся только, едкий дым не вбираем в себя, но всё равно кажется, что взрослее становимся.

Хорошо пролившийся дождь спугивает нас из ветлового шалашика и пацанов с пруда, загоняет под шиферную крышу колхозной фермы, пустующей до пригона коров на зиму.

Здесь командуют двое Лёнек – Сержант и Емеля. Они взрослее нас, уже пробуют подрабатывать на колхозном сенокосе. Мы глазеем, а они азартно режутся в карты. Схлопотав пару «дурачков», Емеля показывает мне складной ножичек с двумя лезвиями, буравчиком и шилом:

– Нравится?

– Ещё бы!

– Неси пять пачек сигарет – и ножичек твой будет.

– Какие сигареты? – Я обиженно гляжу на Колю Мужика: сболтнул, что ли? Просил же никому-никому!

Емеля не обращает внимания на наши переглядывания:

– Обыкновенные. Которые твой отец на полевом стане трактористам раздаёт.

– Но… но я не знаю, где они лежат.

– Как хошь, – тасует Емеля карты. – Моё дело предложить. Такой ножичек… и задарма почти.

Видя, что мнусь, добавляет:

– Ладно, так и быть – пожалею: за три уступлю и одну пачку на всех. Идёт?

Батя дома. Дождь всех с поля по домам разогнал. В сенцах, как нарочно, мастерит что-то.

– Принеси-ка рубанок, в мазанке на ларе лежит, – он с ходу находит мне работу.

Иду в мазанку, нахожу рубанок.

«А если…» – радуюсь я внезапно пришедшей мысли. Заталкиваю рубанок подальше за ларь, чтобы видно не было, возвращаюсь с пустыми руками:

– Не нашёл.

– На ларь вроде клал, – сомневается батя, сам идёт в мазанку, что и требуется мне. Набираю сигарет и бегом – на улицу.

– Куда? – слышу вслед батино. – Вишь, опять громыхает.

– Молоток! – хвалит меня Емеля. У него и без сигарет хорошее настроение – отыгрался и теперь с удовольствием лупит картами по раскрасневшемуся носу Сержанта… Три пачки сразу же прячет в карманы брюк, четвёртую, распечатав, делит, как и обещал, на всех. Мне тоже достаётся.

– А ножичек? – напоминаю я.

– Отдам, не бойся. Только чижиков про запас настрогаю и отдам.

– Не отдаст! – дразнит Сержант. Он обижен тем, что Емеля не поделился с ним сигаретами, на мне досаду срывает. – Не отдаст, если дым в себя не возьмёшь.

Дымим вовсю, словно работу важную справляем: молча и сосредоточенно. Не верю Сержанту, но всё же на всякий случай впервые затягиваюсь сигаретным дымком до кашля, до слёз.

В проёме лаза появляется батя.

– Пожара хотите? – замахивается он чилижным хлыстом. – А ну, марш отсюда!

Сквозь слёзы вижу, как заспешили на выход пацаны. Последними подходят к лазу Сержант с Емелей. Батя ощупывает их, отбирает сигареты.

– Мои! – пытается соврать Емеля, но, видя, что батя злится не на шутку, как заяц, отпрыгивает от него, только его и видели.

Сержанту смешно. Он теперь доволен, что Емеля не поделился с ним, спокойно уходит. Мне же не до смеха. «Вот и покурил! – думаю обречённо. – Сейчас батя ещё прикурить даст…»

– Пошли. Чего стоять-то, – говорит батя, не повышает голос, словно ничего не случилось.

Как телёнок, сжевавший вывешенное для просушки бельё, за что его ведут привязать за огородом на кол, я тащусь за батей, невольно упираясь, предчувствуя порку.

Не выпуская моей руки, батя начинает ругаться:

– Опять! Нашёл время.

Не сразу смекаю, что о дожде он, вновь хлынувшем, как из ведра.

«Хоть бы мамка дома была, – тешу себя, на доброту её надеясь, – батя при ней не посмеет».

В избе сухо, тепло и уютно. Только мамки нет. Батя, словно рад этому, с ходу берётся за ремень:

– Будешь красть?

– Не буду!

– Будешь курить?

– Не-е-е…

Так сильно мне ещё не доставалось. Совсем озверел батя, исполосовал так, что с неделю по двору слоняюсь, от пацанов в огороде хоронюсь, стыдно с ременными следами на спине на всеобщее обозрение попасть – засмеют!

Не бате только, себе слово даю – никогда впредь подобного не делать. Сдержу ли?