Сваленную на подталый мартовский снег завидно белую, крепкую капусту, к тому же недорогую по цене, брали нарасхват, и скоро на месте хрусткой горки кочанов остались одни лишь капустные листья.

В этой куче, быстро прихватываемой окрепшим к вечеру морозом, неспешно, словно вокзальный бомж, рылся вполне благовидный старик. Сложив отобранное в матерчатую сумку, чуть прихрамывая, он отправился к перекидному мосту. С двумя передыхами одолел лестницу, остановился наверху подымить дешёвой сигаретой.

С моста, высоко и длинно нависшего над железнодорожными путями, хорошо просматривалась на обе стороны крупная станция с действующим и строящимся вокзалами, с различными служебными и техническими сооружениями.

Сход с моста выводил к локомотивному депо, где начинал он работать после окончания железнодорожного училища, о котором ему напоминает сохранившийся ремень из кожзаменителя с выдавленными на литой бляшке буквами Ж и У.

Из высокой трубы деповской котельной необычным деревом пророс дым, сейчас, при закатном солнце, разноцветный: в основании тёмно-фиолетовый, к середине – сиреневый, дальше – розовато-жёлтый почти до самого верха с чуть скошенной ветром расплывчатой кроной, белёсо сливающейся с небом. Подобных дымов-деревьев проросло множество, поскольку пристанционный район и по названию, и по сути Промышленный, и этаким дружным колком они поднимаются над ним. Больше всего дымов, естественно, над ремонтным заводом, куда из родного депо вынужденно перевёлся он перед самой пенсией…

…В аварию угодил. Несколько часов без сознания на морозе пролежал, выброшенный из кабины тепловоза при ночном столкновении с другим таким же в глухоманной казахской степи. Министерская комиссия не усмотрела его вины, но по состоянию здоровья врачи категорически запретили ему садиться за тепловозный контроллер в кабине машиниста. Помороженные пальцы цепкость потеряли, частенько не слушались. Спасибо заводскому начальнику по кадрам, под свою ответственность направил его на железнодорожный участок, где и тянул он машинистом маневрового тепловоза до увольнения, не считая недолгой работы напоследок сторожем в одном из административных зданий…

Любуясь дымами, старик бережливо докурил сигарету. Похромал дальше по бетонному настилу моста.

– Капустки взяли, Егор Кузьмич? – спугнул стариковские вязкие думы тёплый женский голос. – Дайте понесу. Тяжело ведь.

– Не тяжело, Катерина, – узнал он заводскую кассиршу. – Листочки одни. У магазина подобрал. А вот спуститься подмогни, дочка. Ступени сильно скользкие, а пальцы одеревенели словно. За перила не удержаться.

Молодая кассирша легко подхватила его под руку, свела по скользким ступеням вниз, поинтересовалась содержанием сумки:

– Кроликам?

– Самим с бабкой на щи отобрал. Свежие листочки, чистые. Пойдут для нас. С деньгами худо. Пенсионные недавно вот получили, сразу же дочке послали, на лекарство внуку. С кровью у пацана неладно.

– Серьёзная болезнь, – посочувствовала она.

– Нехорошая, сказывают. К тому же с зятем нам не повезло. Мало того, что дочку далеко увёз, – к водке быстро пристрастился. Не выдержала дочка, развелась. Одна теперь с больным сынишкой. Еле-еле концы с концами сводит, – разоткровенничался старик. – Переживаем за неё шибко. Потому сильнее всё гипертония бабку давит.

– А что же вы, Егор Кузьмич, сторожить бросили? Приработок как раз бы кстати был. И место было тёплое, не то что в литейном цехе, где сквозняки гуляют и дышать нечем. Знаю, дядька мой немного поработал там. Рассказывал.

– Так и я знаю. Перед уходом с завода предлагали туда. Отказался. Не по моему здоровью. А с места, как ты говоришь, тёплого-то меня сократили. С Нового года ещё. Начальник вызывал, что Ивана Васильевича сменил. Усатый такой, с лысинкой. Как его? Фамилия такая огородная, неблагозвучная…

– Паслёнов, – подсказала кассирша, – Эдуард Палыч.

– Во-во. Извинялся за сокращение. Мол, не может за мной это место сохранить… Мол, упраздняется оно…

– А сам с ходу оформился на это место, – не сдержала свои эмоции, перебила его кассирша. – Ну, Эдичка! Ну, даёт!

– Не может быть, – усомнился старик. – Путаешь ты что-то, Катерина.

– Нисколечко! – обиделась даже кассирша. – Сама же сторожевые ему выдаю. Дошли бы до него, Егор Кузьмич, ситуацию свою обрисовали.

– Попробую, – пообещал ей на прощание Егор Кузьмич, не очень-то поверивший услышанному: разве позволит большой начальник до сторожа опуститься и его, заслуженного ветерана, обидеть?

Посомневался он, но всё же собрался к Паслёнову: попытка не пытка! Выбрился, приоделся. С трудом добирался. По морозу. К тому же с ветерком.

Долго дожидался Паслёнова, следом за ним протиснулся в дверь.

– Погоди, дед, – остановил его хозяин кабинета, с мороза занявшийся выщипыванием сосулечек из отвислых усов. – Срочные дела решу и позову.

Егор Кузьмич дисциплинированно стал ожидать приглашения. К Паслёнову входили и выходили посетители. А его всё не звали. Пришлось ему напомнить о себе.

– Эдуард Павлович, не забыли обо мне?

– Сказал же, позову, как освобожусь! – недовольно глянул на него Паслёнов, точно ржавыми буравчиками просверлил. Барственно развалившись в кресле, он сидел за столом с распушенными уже усами, с прилизанной волос к волосу жидкой причёской. Похоже, смилостивился к старику.

– Так что у вас? Только быстро давайте!

Не успел Егор Кузьмич высказать суть прихода, как без стука вошла расфуфыренная дамочка:

– Не опоздала я, Эдичка?

– В самый раз! – услужливо закружился возле неё Паслёнов, кивком головы указал старику на выход.

«Надолго, видно, у них», – огорчился Егор Кузьмич, нетерпеливо заходил по коридору.

– Кузьмич, ты ли? – окликнули его из угловой комнаты, где не так давно, будучи сторожем, и он по ночам бодрствовал. – Каким ветром занесло?

– К Паслёнову. Никак не могу с ним переговорить, – заглянул он в знакомую комнату, не скрыл своего удивления от появившихся здесь телевизора, холодильника и дивана. – Ого! Со всеми удобствами!

– Эдуард Палыч не может иначе, – пояснила уборщица. – Он, дочка сказывала, и в цехе такую же комнатку рядом с кабинетом своим имел.

– Разве не из пришлых он?

– Не знаю, как и сказать. И уходил он с завода не раз, и возвращался. В последнее время начальником электроцеха был. Дочка там у меня табельщицей…

Егор Кузьмич вспомнил табельщицу электроцеха, которая не пускала его к начальнику, и самого Паслёнова вспомнил, безусого тогда, отказавшегося принять его сторожем. Ещё паслёновскую пересыпанную матом истерику при нём, считай, постороннем, предназначенную кому-то на другом конце телефонного провода, вспомнил. Как сейчас услышал его тогдашнее: «Взорвать бы этот завод с его революционными традициями».

«Вот он каков, оказывается! Вчера готов был бомбу подложить под старейшее предприятие города, а сегодня о его благе высокие слова с трибуны льёт как один из руководителей завода. Быстро же переделался, словно вывеску сменил. Даже внешне изменился, как бы маску новую надел… Не скажи уборщица о нём, не признал бы». Подивившись неожиданному для себя открытию, спросил:

– Не обижает Паслёнов?

– Не жалуюсь пока. Разве ключи вот от этой комнаты не доверяет. На время лишь даёт, марафет навести. Он и в цехе, как сейчас мне, никому, кроме дочки моей, не позволял убираться. Да я и не обижаюсь, хорошо ещё на работе меня, пенсионерку, держит.

«Из-за дочки, похоже, Матвеевна держится», – вдруг плохо подумал Егор Кузьмич о Паслёнове.

– Пойду я, освободился, поди, – сказал он задумчиво. – Всего доброго тебе…

Паслёнов всё ещё любезничал с дамочкой. «Да он же смеётся надо мной, на измор берёт, – занервничал Егор Кузьмич. – Видимо, понял, зачем я пришёл. Может, и кассирша обо мне ему сказала… А я-то губы раскатал. Куда там! При увольнении он лишь хорошо говорил, чтобы по-тихому со мной расстаться. Боялся, видно, что шум подниму, пусть и бесполезный, но неприятный для него. Теперь закорневел. И ничего с ним не сделаешь. Не те времена! Такие за справедливый и добрый характер и свалили Ивана Васильевича. Э-эх!»

Сильно растревожил себя Егор Кузьмич. Не приходил бы лучше! Тяжело дохромал он до своей, первой на станции, деповской двухэтажки.

Прежде чем зайти в тесную квартиру, откуда, верный памяти о родителях – потомственных железнодорожниках, не захотел он съезжать в новый дом, передохнуть решил. Две сигареты выкурил, успокаиваясь и обдумывая, что больной жене сказать.

– Ну как? – спросила она. – Договорился?

– Знаешь, мать. Передумал я в завод идти, – через силу весело солгал он. – Нет смысла за мизерную зарплату на завод колдыбать. Корейца знакомого встретил. Столковался с ним на лето лук и арбузы стеречь. Хорошие деньги заработаю. Не пропадём!