На повороте шофёр не тормознул и, пока Павлов достучался до него из кузовной с неисправной сигнализацией будки, проскочили до Кузьминовки.

– Что же так? – упрекнул Павлов молоденького шофёра. – С пару километров тарабанил!

– Извини, отец. С девчатами заговорился, – до бордовости щёк сконфузился тот, отказался от протянутых Павловым денег за проезд, предложил: – Садитесь. Обратно свезу.

– Вернёшься – не повезёт! – вспомнил Павлов примету, отказался. – Пройдусь-ка лучше до родного Старояшкина речкой. А ты, сынок, за рулём на барышень не очень-то заглядывайся, на дорогу больше смотри.

Павлов частенько приезжал на родину. Само собой разумеется, в отпуск и на выходные, в сэкономленные, как и сейчас, командировочные дни. Но случилось так, что за последние тридцать с лишком лет ни разу не бывал он в Кузьминовке, и теперь, даже наслышанный о её медленном вымирании, не верил глазам своим. В некогда крупном волостном селе лишь несколько изб серели шиферными крышами среди непривычной для степной июльской поры яркой зелени, при частых дождях буквально заливавшей главную, со школы ему памятную, кузьминовскую улицу, да за речкой ещё, друг от дружки недалече, проглядывали два островка с жилыми и хозяйственными постройками.

– Горькая судьба! – искренне посочувствовал он Кузьминовке и преданным жителям её, в отличие от других, разъехавшихся односельчан, доживающих здесь свой век.

Однако сильной горечи не ощутил. Не было у него с Кузьминовкой кровного родства, и связывала их, пожалуй, только вот эта Ильмень-речка.

– Здравствуй, милая! – с перил моста свесился он чёрным чубом над ней, с трудом признавая в стеснённой новой земляной насыпью протоке явно не родниковой воды свою любимую речку детства.

От удивления кареглазо распахнутый, он довольно долго простоял на мосту, вглядываясь в речку, словно надеясь разгадать её печаль. Затем, обогнув густо заросшую лозняком и болотной травой низину, бывшую ранее сенокосным лугом, одолел проложенный через речку нефтепровод из двух крупных труб и направился вверх по течению.

Порядочно уже прошёл, но речки так и не увидел. Сплошной царственный камыш прятал её в своей дикой гуще за безобразно прорытыми нефтедобытчиками многорядными, похоже, давно заброшенными канавами с мазутно-жирными стенками, с остатками тухлой воды. От канав несло зловонием.

– Что делается, что делается? – сокрушался он.

Канавные ломаные нити обрывались лишь перед заводью, как показалось Павлову, сохранившей за прошедшие годы своё прежнее очертание. Правда, настырный камыш добрался и сюда, забрёл в спокойные воды по пояс и даже затоптал по ходу родник, возле которого, бывало, из коровьих лепёшек рыбаки налаживали костерок для ушицы.

– Гляди-ка, теперь и дровишками можно всю ночь огонь держать, – подивился Павлов резким переменам. От заводи вверх по речке, чётко обозначая её русло, непонятно каким образом на недавнем чистом месте успели подняться дряхлеющие уже от избытка корневой влаги вётлы и осины с грачиными гнёздами, словно местные мальчишки весной покидали на деревья свои зимние шапки и забыли снять до сих пор.

Под первой же рослой ветлой, сильно насорившей сухими ветками, спрятался он от распалившегося не на шутку солнца.

– Вот и охладился родниковой водичкой, – невесело подначил себя, вспомнил о минеральной воде, чуть ли не силком втиснутой в его командировочный портфель другом из райцентра Дмитриевым, к которому по пути из города буквально на часок заскочил… – Как знал Алёшка, что родника здесь нет, настоял. Спасибо ему. Иначе пришлось бы в такую жару до села терпеть не пивши. Из речки ведь не хлебнёшь теперь, как в детстве бывало. Не та водичка в ней, ох, далеко не та…

…Ильмень-речка мала. От начала её со слияния двух речушек у Самойлова моста до впадения в реку Ток по прямой всего-навсего каких-то полтора десятка километров. Ещё с пяток можно приплюсовать к ней, если с ручейков-речушек её питающих счёт вести, как на карте обозначено. Не спорил Павлов с топографами, но и от своей версии не отказывался, поскольку про Ильмень-речку толком ничего не знает. Слышал только, как в давние времена один из здешних первых поселенцев-чувашей, разбогатев речкой, за рыбу и сено с её пойменных лугов денег с других не брал, и те, благодарные нарекли эту речку Ильменью. «Ильмень» по-чувашски означает «не брал». Отсюда, со слияния двух речушек, вниз по течению и стали селиться чуваши, образовав Ильменёвскую улицу, где их потомки и поныне живут.

– Всё это, конечно, лишь предположение, но ужасно интересное, – рассуждал Павлов. – К тому же в русском значении «ильмень» – это «мелкое озеро с заросшими дикой растительностью берегами», что явно не соответствует названию речки. Покопаться бы в архивах, до истины добраться. Заодно и в своей родословной разобраться, настоящую фамилию найти. Говорил же покойный отец, земля ему пухом, что не Павловы мы, а Ярцевы или Ярыцевы. Местный поп напутал при крещении прапрадеда. Сохальничал, похоже, подшутив над безграмотной, еле-еле объясняющейся с ним по-русски матерью новокрещённого. Июльский день был, памяти апостолов Петра и Павла. Вот поп, изрядно кагора напринимавшийся, и нарёк прапрадеда Павловым…

Передохнув, Павлов оставил вётельную тень и двинулся дальше вверх по течению.

Речка заметно спрямливалась, всё увереннее заявляла о себе. Незадолго до запруды с натыканными ржавыми проточными трубами она даже пробовала пожурчивать на редких стремнинках.

Не успел Павлов порадоваться за оживающую речку, как зелёной тоской повеяло от встретившегося стоячего лягушатника без лягушек.

– Что делается, что же делается? Квакуш и тех нефтью потравили! – сокрушался он, оглядывая обезлиственные кустарники, как бы выкрашенные в несмываемый чёрный цвет.

Подобные чёрные отметины ещё не однажды попадались ему на пути к следующей, самой большой на Ильмень-речке запруде. Видно, где-то здесь перед высокой насыпью и была допущена нефтяниками преступная утечка губительной жидкости.

С невесёлыми думами поднялся Павлов на высокую насыпь запруды. С земляного полотна хорошо просматривалась знакомая с детства окрестность. Пруд был красив. Его голубой разлив без нефтяных блёстков, окаймлённый сочной зеленью берегов, пригнанные на водопой коровы успокоили его, но не настолько, чтобы забылось увиденное издевательство над речкой.

– Занесло же их в наши края, будь они неладны! С этой запруды и начали они много лет назад свои преступные действия. Яблоневый сад затопили, фруктовые деревца в их лучшую плодоносную пору сгубили. Не могли хотя бы чуть ниже по речке насыпь спланировать, – ругал Павлов бездушных нефтяников, ради «чёрного золота» не считающихся ни с чем.

Досталось и своим, старояшкинским.

– Тоже хороши. Хозяева называются. Всё позволили. Сами к тому же нефтяникам подсобили, жижу навозную, мусор и всякую другую нечисть в речку посбрасывали. Постояльцами на родной земле живут.

Повозмущался он и вдруг осёкся от резко проступившей мысли: «А сам-то? А сам где был? Тридцать лет ездил ведь на родину, многие безобразия видел и ничего не предпринял. Теперь, видите ли, проснулся. Забеспокоился, наконец: да что это, да как это? Давно бы тревогу забить, в нужные двери достучаться, до центральной прессы дойти… Родник хотя бы один, в пример другим, самолично спасти. Сколько их, чистейших, студёным хрустальным звоном било из-под земли на покатых склонах двуреченских овражков до самого Попова родника? Не сосчитать! Теперь желанного звона там не услышишь, и нефтяники здесь ни при чём…»

Неожиданное откровение было искренним. Впрочем, неожиданное ли? Подспудно, давно уже, как чистоводный налим ушёл из Ильмень-речки, подобные мысли тревожили его, не давали в городе жить спокойно и счастливо. С годами тревога эта полнилась, набухала в нём подобно зародившемуся в почке листику, выхода искала. Сегодняшняя совершенно случайная прогулка вдоль загаженной Ильмень-речки ускорила долгожданный, во многом запоздалый прорыв, и он был рад этому и благодарен шофёру, непредвиденно провезшему его до Кузьминовки.

Павлову сильно захотелось сделать для многострадальной речки что-либо доброе и полезное. Как можно скорее сделать!

За такими мыслями и застал его подскочивший на коне пастух колхозного стада Шумнов.

– Приехал? – слезая, он чудом не свалился, застряв в железной скобе стремени кирзовым сапогом. Его пьяно покачивало.

– С Кузьминовки вот иду, – поздоровался с ним Павлов, поинтересовался причиной качки. – Что празднуешь?

– Напарник первачку поднёс. Подменить просил. Уважил, сам понимаешь. Куда денешься? В другой раз самому придётся кланяться.

– Коров не растеряешь?

– Не-е. Привычные мы. Дело своё туго знаем. А ты приехал, значит, село грабить. – Шумнов с годами не менялся, одно и то же молод. – Знаю я вас, городских. Так и норовите дармового хапнуть. Будь моя воля, близко бы к селу не подпускал.

– И брательника своего? В одном ведь городе с ним живём.

– Ему бы первому от ворот поворот указал, не упади он в детстве с лошади, отчего и ростом не вышел. Потому-то жалею его, сам понимаешь. Да и много ли ему одному-то надо? Иное дело крутые выходцы наши, скажем, Киребеев и Катеринин, что на своих машинах частенько приезжают, всё приемлемое под себя гребут. Наживаются, словом, за наш счёт. А мы тут горбатимся почти бесплатно. Смекаешь?

– Оно и видно. Заработались до предела! – не выдержал, съязвил Павлов. – Родник даже у Кузьминовской заводи не сохранили, керосинщики.

– А ты кто, собственно? Прокурор, что ли? – явно обиделся Шумнов, перегаром в лицо Павлову дыхнул, язык во всю развязал и без того неустанный. – Мы-то здесь, сам видишь, вкалываем и вас ещё, городских, кормим. Взял бы и очистил родник. Легко критиковать, грея пузо на солнышке. Ты вот намахался бы вилами на скотобазе и дома со своей скотиной, по другому бы заговорил. Небось не переедешь сюда жить. Не сменишь квартиру свою городскую со всеми удобствами на избу? Слабо!

– А вот возьму и приеду! – вырвалось у Павлова.

– Что? Сюда? Насовсем? – хохотнул Шумнов.

Сомневается он или откровенно смеётся, выяснить не удалось. Належавшие бока коровы стали подниматься, потянулись к неогороженным картофельным посадкам.

– Куда? – закричал Шумнов, заматерился, с помощью Павлова с трудом вскарабкался на коня, но поскакал прямой и уверенный в седле.

«В самом деле, почему бы не приехать? Тянет ведь в село. О жене и говорить нечего. За больной матерью её пригляд нужен, – рассуждал Павлов, невольно размечтался. – Первым делом на тёщином огороде родник откопаю, бетонными кольцами подниму, чтобы в половодье не забивался, навесом оборудую. Затем по Ильмень-речке двину. Не забылись родниковые места. Сколько ведь к ним в детстве хожено, сколько живой воды испито! Найду, от ила очищу. Потом к двухреченским оврагам подамся, разведаю – что к чему? Одному, конечно, не сладить там. Придётся за помощью к односельчанам обратиться, к начальству местному идти, бульдозер с навесным ковшом просить, по овражным склонам с ним проехаться. Само собой через сельские, а то и районные власти нефтяникам счёт предъявить, заставить их выжечь, выскрести мазутное по всей речке…»

Радужная картина вырисовывалась в его воображении. Он видел десятки спасённых родников, благодарно звенящих по цветным галечным камешкам, стосковавшихся по земному бегу струйками. Видел обновлённую Ильмень-речку, раздобревшую чистой водой, без излишних запруд, без чёрных нефтяных отметин и зловонных канав, с вернувшимися к прежним своим нерестилищам налимами…

День переламывался на вторую половину. В безоблачном, вылинявшем словно от несносной жары бледно-синем небе плавилось солнце. К нему, как к родне, тянулись жёлтыми головками подсолнушки. В сочном приречном разнотравье бесчисленными солнечными золотинками томились ромашки с чуткими белыми ресницами. Спеющий хлеб обещал скорую жаркую страду…

– Красотища-то какая! – не удержался Павлов от восхищения родной природой, выплеснулся радостью перед Шумновым, вновь прискакавшим к нему: – Глядеть – не наглядеться!

– Эка невидаль! Смотри, сколько влезет. Не в театре, поди. Денег никто не стребует, – заземлил павловскую восторженность пастух. На этот раз он не стал спешиваться, хотя, чувствовалось, за короткое время, пока поворачивал коров от огородов на ковыльный степной простор, заметно проветрился.

– Такую жизненную картину на сцене не изобразить. В единственном экземпляре она, красота эта. В бесценном экземпляре!

– Выходит, богатейший я человек. Каждодневно при красоте этой, как ты выразился, бесценной нахожусь. Не знал до сих пор… А хочешь, поделюсь этим богатством? Я не жадный. Устрою по знакомству на работу, председателю нашему в пастухи-акционеры предложу. Кстати, как раз напарник мой этой весной на пенсию собирается. К тому времени и приезжай. С мая и начнёшь красотой любоваться. Заодно и родничок у Кузьминовской заводи в порядок приведёшь, а? – Шумнов от своей тирады даже загордился, посчитав, что очень удачно кольнул Павлова за его недавний упрёк по утраченному роднику.

– Можно бы, – не среагировал на подкол Павлов. – Только пастушье дело – не моё.

– Что же твоё?

– Огородом заниматься, сад поднимать. Курочек тёще подбавить, парочку поросят завести. Может, и корову…

– Ого! Много насчитал! – перебил его Шумнов. – А хватит ли силёнок, подумал? По огороду не сомневаюсь, вытянешь. Дачный опыт у вас, городских, приличный. А в остальном – вряд ли? Одни свиньи наизнанку душу вывернут, как начнут своими пятаками землю буровить и полы выворачивать. Доски менять замучишься! Ещё и накормить их надо, между прочим. Как можно сытнее к тому же, чтобы нравом добрее были и салом при заколке толще. Смекаешь?

– Выкормим. Зерно, что тёще в колхозе дают, на дроблёнку пущу. Думаю, достаточно будет.

– Не скажи. Хорошо, если на её пенсионных трёх центнерах куры перезимуют. Только так они клюют пшеничку-то! Для дробления ничего не оставят. Вот и первая трудность. Хошь-не хошь, выход придётся искать. Самый лёгкий вариант – у местных алкашей ворованную дроблёнку брать. Бутылка за мешок. А чо? Выгодно! С похмелья, глядишь, и два приволокут.

– Ну нет! Не надобно краденное. Лучше со скидкой в цене для тёщи в колхозе зерно выписать.

– Эк, раскатал губы! Как бы не так! В нашем акционерном хозяйстве излишков зерна не бывает. Всё, кроме семенного, в обмен на запчасти уходит.

– У односельчан купим. Есть же запасливые?

– Есть, конечно. Я сам торгануть смогу. А чё? Бери. Только при рыночной системе и реформах я задёшево не продам. Другие так же. Грамотные все! Газеточки почитывают, радио слушают… Дорогая свинина получится, сам понимаешь. Выгоднее готовое мясцо брать. То на то и выйдет по деньгам, без забот зато, – поучал Шумнов. – А ещё корову хочешь заиметь. Опять же головная боль. Первым делом – сено. Его, люцерновое, в основном лишь акционерам дают. Проштрафившимся в чём либо – полный отказ. Тебе, не нашенскому, тем паче. Стало быть, самому заготавливать придётся и возить. Или же опять в кошелёк лезть, а он, сам понимаешь, не бездонный… Быстро выдохнешься! Дальше-то как? На тёщину пенсию долго не протянете, а своей ещё у вас с женой нет. Одно остаётся – в АО наше на посильную работу идти, если таковая ещё подвернётся. Ладно, допустим, устроишься. И чё? От него, АО-то, живых денег вряд ли скоро дождёшься. Хотя поддержка будет. Не даст помереть. Мясо там, масло подсолнечное, гречку в счёт зарплаты даст. И будешь за это горбатиться. Считай, не до родников будет.

– Выходит, пропадай всё пропадом. И речка в том числе, – терпеливо выслушав разъяснительную тираду земляка, загорячился Павлов. – Выходит, безвыходное положение? Не думаю…

– Думай – не думай, а сам понимаешь, уходит водичка-то…

– Вот и надо родники возрождать, пока не поздно, – перебил Павлов. – В родниках лишь спасение.

– Уходит водичка-то, говорю. Вся. Родниковая тоже. В глубь земли, в пустое пространство, что вместо выкачиваемой нефти и газа образуется. Не слыхал, что ли?

– Продолжай.

– Без обману говорю. Дружок из нефтяников о том по секрету рассказал. Вон их сколько, буровых вышек, вокруг села понатыкано. Бурят всё. Землю дырявят, высосать из неё всё больше норовят. Яму образуют. Того гляди в неё всем селом ухнем. А ты, говоришь, речку спасать надо, родники чистить. Да поднимись мы всем сельским сходом, ничего не изменим. Потому что не от нас, низов, а от верхов будущее наше зависит, – заключил Шумнов, заторопился: – Ну, да ладно. Заболтался с тобой. Решай сам. Пограмотнее всё же, институт кончал. А мне к своим коровам пора. Потравят пшеницу, не рассчитаюсь!

Павлов проводил взглядом пастуха, с места пустившего коня в галоп. С неожиданной стороны открылся ему Шумнов, задуматься заставил.

Конечно же перегнул Шумнов по возможному скорому провалу села в тартарары, хотя есть доля истины в его опасениях. Действительно, много воды закачивается нефтяниками в пробуренные скважины из Ильмень-речки. А вот по сельской жизни довольно веско рассуждал. Не так-то просто после привычного городского уклада в неё вписаться. Ещё сложнее по большому счёту речке помочь. Тем более теперь, в переломное и для его родной стороны время, когда на доброе дело всё труднее и труднее поднимать людей, разочарованных нынешней властью и не видящих перспективы на улучшение. Разве до речки какой-то маленькой, умирающей в степном краю, высшему руководству? Поважнее у него проблемы. Главное, как бы руль из рук не выпустить!

– Невеселуха получается, – заметно пригас Павлов в своих намерениях. – Неужто и впрямь безвыходное положение? Неужто сами себе погибель готовим? Да как же это? За что же такое?

Вопросы эти, казалось, повисли над Ильмень-речкой, заглушив радостную, отчётливо, до каждого коленца, прослушиваемую птичью песню…

За два дня пребывания в селе эти сомнения не развеялись в сознании Павлова. Напротив, даже усилились от хлопот по тёщиному хозяйству, после кончины тестя и скорой болезни тёщи сильно запущенного. По каждому пустячному делу приходилось нервно растрачиваться.

С таким нерадужным настроением он и уехал.

Всё же дума о спасении родников, а с ними – самой Ильмень-речки, не оставила Павлова в покое и, словно рассада на благодатной почве, быстро в рост взяла, вызрев за зиму твёрдым решением в родном селе осесть.

Жена Павлова к мужниной родниковой страсти с улыбкой отнеслась, с горением хвороста сравнила, от которого больше треска, чем жара. Но затухнуть огоньку она не дала. Где-то в глубине души и сама, ближе к пенсии своей, намеревалась переехать из города к больной матери, наотрез отказавшейся в их уютной городской квартире век свой докоротать. Потому перечить не стала, стопорнула лишь малость нетерпеливого мужа:

– Не будем спешить. Пока мама ухаживает за собой, и мы силы да кое-какие средства имеем, избой бы заняться и всем прочим, необходимым для нормальной жизни, чтобы потом не канителиться. Сенцы и мазанка, сам видишь, шибко накренились, подпорки ставить еле успеваешь. И подгнившие ворота вот-вот свалятся… Взяться бы за всё основательно.

– Так и сделаем, – согласился с ней Павлов. – Избу капитально отремонтируем, остальное под слом пустим. Латать нет смысла, обветшало сильно. Сенцы и веранду пристройкой из комнаты и кухни заменим. На месте мазанки гараж поставим. Ворота железные сварим, сад разобьём…

– Неплохо бы, да эдак лет за пять управиться, как раз к моей пенсии. Тогда и переезжать можно.

– За два года уложусь! – вновь хворостом вспыхнул Павлов.

– Уложишься, если так же, как баню строил, действовать будешь, – подначила жена, охладила мужа, о первой строительной попытке напомнив, когда при его прорабстве помочью в полдюжины набежавших любителей спиртного за несколько дней сложили и по-белому затопили саманную баню, на всю Ильменёвскую улицу вскоре прославленную Шумновым-отцом:

– Знатная баня, ничего не скажешь! И большая, и досками внутри обшита. Только зимой в ней ноги зябнут. Без валенок не заходи!

– Бывает, – проглотил пилюлю Павлов. – С фундаментом промашка вышла. Не углубил как следует. Земля осела, оттого и поддувать стало. К тому же просторная слишком получилась… Учту!

…Пораньше, с июня, оформил он свой очередной отпуск. К нему с десяток дополнительных дней за дежурства разные и за сверхурочные работы на заводе приплюсовать сумел. Без промедления в село родное приехал, тотчас к задуманному приступил.

Промашку свою былую – банную, как и обещал жене, учёл. Не поскупился на сей раз, Мостового – лучшего на селе мастера по столярным и кровельным делам – к строительству пристройки к избе привлёк. По конструкции с ним посоветовался, по материалам обговорил.

С подсобниками определился. Перво-наперво с Осинниковым столковался, другом детства, бывалым шофёром, имеющим возможность не раз в течение дня автомашиной подмогнуть. С неработающим опытным сварщиком Сергунковым договорился и с колхозными трактористами Борисовым и Васютиным, после посевной до вспашки паров могущим и себе, и своему гусеничному дэтэ передых дать. Не забыл, конечно, и хваткого соседа Зекова, соответственно фамилии дважды уже побывавшего в местах не столь отдалённых, пригласить.

С размахом начал Павлов, с первых дней всех помощников загрузил. Сергункова и Зекова с ходу приставил варить днище к ёмкости, вырезанной из несмятой при падении части колхозной водонапорной башни, из-за непригодности заменённой на новую. За два дня, пока сам с Осинниковым и трактористами ездил в райцентр за цементом и за речным гравием в соседнюю деревню, ёмкость уже была готова к наливу воды, как и положено, оборудованная сливными краниками и лестничными ступеньками. Осталось подмогу кликнуть из незадействованных ильменёвских мужиков и установить её, трёхкубовую, в «огуречнике» и выпивку с закусью вынести.

Так же споро и по сосновому лесу на пристройку решил, камней для фундамента привёз на случай нехватки бетонных опор, оставшихся со строительства неудачной бани.

– Неплохо для начала, – радовался он, оглядывая просторный двор, ставший тесноватым от всё прибавляющегося стройматериала. – Теперь и за ломку сенец с верандой можно взяться, чтобы фронт работ Мостовому обеспечить. Правда, дуба на венцы и лаги нет ещё, но Хамидов, с которым познакомился при установке ёмкости, твёрдо обещал со дня на день привезти.

Ломать – не строить. Быстро с этим делом подсобники справились. Без обеденного перерыва работали. В пыли, в жаре. То и дело бегали к установленной ёмкости окунуться в налитую воду, хвалили Павлова:

– Вовремя поставил трёхкубовку. Выручает.

Освежившись, перекуривали в холодке разросшихся клёнов, остограммывались. Не закусывали для экономии времени, лишь айраном, разбавленным холодною водою кислым молоком, запивали спиртное и продолжали ломку. Впрочем, и закруглившись с работой, не очень-то на еду нажимали. Больше к водке тянулись. Веселели от неё, про усталость забывали, словно и не трудились вовсе. Даже у молчаливого по природе Борисова язык развязывался, не говоря уже о Васютине, со второй рюмки начавшего заливаться соловьём.

Любые отклонения от оптимальной нормы выпивки резко меняли настроение компании, разумеется, не в лучшую сторону. При нехватке спиртного за столом становилось до тревожности тоскливо. При переборе, того хуже, доходило до большого, порою скандального, шума и долгих ночных шатаний. Редко кто из выпивальщиков в такую пьяную ночь дома ночевал. Васютин обычно сваливался возле чьего-либо палисадника на полпути к своей неухоженной избе, к тому же отрезанной за неуплату от электролинии. Там, на голой земле, и зорьку встречал. Осинникова могло аж в соседние деревни занести. Скажем, в Каликино на сушёную воблу к братанам-рыбакам или же совершенно в противоположную сторону – к пронькинскому дружку на ядрёную бражку. Терпимо ещё, если на мотоцикле собственном, не на колхозном «газоне». По-своему чудили и другие…

Павлов не одобрял ночные выходки своих помощников по строительству, о которых первым узнавал от них же, спозаранку являющихся к нему на похмелку. Даже виноватым перед их близкими чувствовал, хотя прекрасно понимал, что без него и до него они упражнялись в подобном и после него вряд ли перестанут чудить. Однако недовольства не выказывал, держал в себе. Не столько потому, что все они давно из детского возраста вышли, сколько по простой причине, что нужны они были ему. Лишь сдерживать он их пытался в питии, наливая по способностям каждого в осваимости спиртного, уравнивая тем самым в потребности, к золотой серёдке подводя. Причём дешёвой, из-под полы приобретённой самопальной водке предпочитал магазинную или же крепкий напиток собственного производства – самогон.

С кем поведёшься, от того и наберёшься, как говорится. Однажды и сам он, Бахусу не очень-то поклоняющийся, умудрился сильно набраться и разговориться, на своего любимого конька сесть, на речную и родниковую тему то есть.

– Холодная? – спросил он Сергункова, набравшего из колонки ковшик воды.

– Не очень. Слить бы побольше, только терпёжки не хватает.

– А по вкусу какова?

– Солоноватая. Быстро живот вспучит.

– Во-во! Верно поётся: «Губит людей не водка, губит людей вода». Что пьём-то? Жидкость из ржавых труб употребляем. Эх, разленились совсем, уважать себя перестали. Родники забыли. Сколько их было-то! Считай, на каждом огороде серебрились струйками. По всем оврагам. А теперь? От Кузьминовки до села по Ильмень-речке ни одного не сыщешь, надо же до такого дожить! Стыдоба! Позор! Никому ведь до них нет дела, вроде бы и быть так должно. Пастухам, скажем. Мучаются в жару от жажды, в село на лошадях скачут ржавчину в себя залить, а чтобы родник очистить… Куда там, кишка тонка. Эх!

– Да не в пастухах лишь причина, – заступился за пастухов Зеков, сам в своё время пасший колхозных коров. – Нефтяники речку загадили, руки нам поотбивали.

– Во-во! А мы ответно промолчали в тряпочку. А надо бы по мордасам их. По мордасам! Кто, если не мы, поможем Ильменю? С очистки родников и надо начинать. Про нефтяников и не говорю. Их, само собой, по-крупному призвать к ответу следует, нагаженное убрать заставить. До начальства надо идти, их вмешательства требовать… И всё же в них – родниках – наше спасение! На своём огороде каждый откопал бы родник, оживил его, поддерживал… Совсем иной бы речка наша стала, повеселела разом, – разошёлся Павлов. – Спасать их надо! Чем скорее, тем лучше. Вот и нам с тобой, сосед, нашим бывшим родником заняться следует. Помнишь, какой родник у наших огурешников был?

– Как же не помнить, – за Зекова ответил незваный к застолью Чернов, любитель дармового угощения, подоспевший к «родниковому» разговору, но на этот раз малость запоздавший к выпивке, оттого, пожалуй, и предложивший: – А давайте сейчас и спасём его.

– А почему бы и нет?! – одобрительно посмотрел на Чернова изрядно захмелевший Павлов. – Командуй!

– На сухую тяжеловато, – оживился тот в предчувствии желанных ста граммов.

– Понял, – клюнул на его авантюру радетель родников. – За мной литровка.

Он было уже направился в избу за водкой, но тут неожиданно для всех на Чернова с кулаками кинулся Сергунков:

– Родник хочешь спасти, а сам к сестре моей пристаёшь. Не позволю!

Чернов стал защищаться. Всполошились и остальные, неплохо осведомлённые о черновском ухаживании за рано овдовевшей сестрой Сергункова. С весны Чернов клин стал к ней подбивать. Забор подправил, ещё кое-что по мелочам починил в её дворе в желании сблизиться. Только к другому она повернулась, от его услуг наотрез отказалась. В оскорблённых чувствах, с досады в окно к ней стал он по пьянке стучаться, угрожать даже пробовал…

Не до родника всем стало. Шум неимоверный подняли, за что и выпроводил их со двора за ворота Павлов:

– Разбирайтесь на улице, отдохнуть мне дайте.

«Хорошо, что не успел им литровку вынести. Родник бы не отрыли, а выпивку в расход только пустили! – довольно трезво рассудил он. – Сэкономил, значит».

Укрыв остатки еды клеёнкой, сильно пошатываясь, он доковылял до избы, под ворчание тёщи кинул подушку на палас в передней и улёгся спать.

Но не тут-то было. Зеков разбудил, бутылку водки выпросил под завтрашнюю отработку по ошкуриванию сосновых брёвен. Через часок и Сергунков к нему через тёщин заслон прорвался. Тоже за выпивкой.

– Не могу, – отказал ему Павлов. – Не склад же у меня!

– Понимаешь, женщина пришла. Выручай, – не уходил проситель, настаивал. – Иначе на ворота другого сварного ищи.

Разозлился было Павлов на него за явную угрозу, хотел послать наглеца подальше, но передумал. Всё же не сыскать ему лучшего сварщика, тем более такого, который всегда под рукой.

– Женщина, говоришь… Ладно уж тогда, выручу. Только ради неё отдаю. Сам понимаешь, как от сердца отрываю, – протянул он обрадованному Сергункову нужное и, вполне протрезвевший, вышел вслед за ним во двор, за выравнивание площадки под фундамент пристройки взялся, время от времени на улицу выходил в надежде увидеть Хамидова по «дубовому» вопросу.

Укараулил-таки неуловимого Хамидова.

– Горит уже? – вроде бы удивился, дурачком прикинулся тот. – Ладно. Сегодня же увижусь с лесником. Будет тебе дуб какой хочешь. Размеры давай.

– Я же давал…

– А-а. Помню, в записной книжке листок твой. Не волнуйся. Лесник – друг мой, всё сделает как надо. Увижусь с ним, решу. Вечером скажу тебе, когда ехать.

– Ты же привезти обещал?!

– Привезу, если обещал. Ты не волнуйся только.

Не сдержал Хамидов данного слова. Ни вечером не зашёл, ни на следующее утро.

Вновь вылавливал его Павлов.

– Понимаешь, дома не застал друга. Завтра будет, – ответствовал Хамидов. – Да не волнуйся ты. Сделаю тебе дуб.

Подрастерялся Павлов от сладких и скользких хамидовских обещаний, поделился неопределённостью с Зековым, ошкуривающим сосновые брёвна.

– Не очень хорошо знаю Хамида. Недавно он у нас. Но по всему вряд ли поможет. Хотя, как говорится, обещанного три года ждут. Может, и сдержит слово, – рассудил Зеков. – Советую не надеяться на него. Время-то не терпит!

– Обнадёжил ведь. Литровку под расчёт взял.

– Зря отдал. Ни в коем случае так больше не делай.

– Поди разберись с вашим братом. Вы с Сергунковым тоже частенько выжимаете из меня водочку. Ещё и давнуть норовите, как Сергун, к примеру. Не подмогнёт в случае отказа, сказал.

– Погорячился он, – заступился за дружка Зеков. – Не держи на него зла. Случайно у него такое вырвалось. Подскажу ему, чтобы впредь не распоясывался… А ты с предоплатой всё же осторожней будь. Пока построишься, многому научишься. Узнаешь, кто чего стоит?

– Начинаю уже прозревать. Захаров, к примеру, за моё водочное угощение уголок на ворота обещал, Юрьев – гвозди, Зверев за шифер – пруток армированный на скобы… И что же? До сих пор несут! – рассмеялся Павлов.

Не стал он больше унижаться перед Хамидовым. Послушавшись совета Зекова, иным способом на лесника вышел. Не отказал тот, на дубовую делянку с Павловым съездил, доверил ему самому, без своего пригляда, заготовку произвести.

– Вали сколько надобно. Зелень только не трогай, – попросил он. – Будем считать, очистку ты по моей просьбе сделал…

Впятером за дубом отправились. Осинников на «газоне» повёз, тележку собственной конструкции прицепил. Сам же он и за пильщика со своей бензопилой согласился быть. На развилке просёлочных дорог за Сухим долом Павлов ошибся направлением, но быстро сориентировался. Наискосок лишь через вспаханное поле, почему-то незасеянное, подсолнухом заросшее, пришлось срезать Осинникову, малость потрясти кузовных.

– Дрова, что ли, везёшь? – забарабанил из будки Зеков.

– Не погрузили ещё! – отшутился Осинников, лихо проскочивший ухабистый участок.

Входила в силу жара. В безветренном лесу она была просто несносной. Казалось, с потом из организма выжимались последние капельки воды. Нещадные осы и комарьё всевозможных мастей жирели от высасываемой человеческой крови. К тому же с краю прямоствольный сушняк был полностью вырублен, пришлось углубляться.

– Давай свежие свалим, – предложил Сергунков. – Быстренько дело сделаем и смотаемся, а? Никто же не видит, и лесник не догадается. Не метит же он все деревья?

– Нет, нет, – отказался Павлов от заманчивого браконьерского предложения. – Только сухие будем выбирать. Я же за них как за дрова совсем мизер заплатил. К тому же леснику слово дал зелень не трогать.

Пришлось из неблизкой глуби сухостой таскать. Тяжеленные распилы давили на плечи камнем. Частенько угадывали хлестнуть по лицу ветки молодых деревьев. Ноги запутывались в сплетённой увядающей траве, цеплялись за кочки…

– Легче пачку электродов, стоя раком в тесном очистном колодце, спалить, чем пытку такую терпеть! – матерился Сергунков.

– Покороче режь! – кричал Осинникову Зеков. – Состыкуются!

– Разнюнились, как бабы, – стыдил их Осинников, ловко и энергично вонзал в облюбованное дерево жало бензопилы. – Гостя бы постеснялись.

– Не стесняются, знать, за своего держат, – заземлил готовую вспыхнуть перепалку говорливый гость из-под Плешанова, по-родственному вызвавшийся помочь Павлову.

Сам Павлов больше молчал, крепился – для себя ведь! Всё же и ему стало невмоготу.

– Всё. Ещё пару сухих красавцев свалим – и шабаш! – хотел было воодушевить он своих подельников близким завершением лесозаготовки, как при очередном запуске бензопилы лопнула ленточная пружина заводного механизма.

– Без зажимных тисков не поправить. Закругляться придётся, – к радости заготовителей объявил Осинников, изрядно и бесполезно провозившийся с заводилкой.

– Жалко, – сказал Павлов. – Резов пять ещё метра по четыре-пять не мешало бы сделать. Ну да ладно. Глядишь, и этого хватит. Порядочно всё-таки успели напилить…

И хватило бы, не выбракуй Мостовой по кривизне и горбатости часть распилов, по-павловскому соображению, вполне могущих после тщательной вымерки и внимательной подтёски сгодиться на короткие половые лаги. Не стал Павлов оспаривать жёсткое решение мастера, лишь уточнив количество и размеры недостающего дуба, озабоченно примолк: опять придётся бригаду собирать и ехать лесное комарьё кормить.

– Ерунда! – приободрил его подъехавший после развозки доярок по домам с вечерней дойки Осинников. – Эти семь трёх-четырёхметровок мы с тобой сами резанём и в будку натолкаем. Тележка даже не понадобится.

– Может, назавтра с утречка пораньше поправим заводилку и съездим в дубняк, – оживился Павлов, наливая с ходу востребованную Осинниковым стопку водки. Днём Осинникову некогда было со всеми посидеть и теперь он спешил наверстать упущенное. – Не хотелось бы затягивать. Время поджимает.

– Не получится завтра. – Осинников жадно заел выпитое мёрзлым салом и свежим луком, показал на пустую рюмку, плесни, мол. – Сеном завтра займусь. Две коровы во дворе как-никак. Кормить их надобно, а колхоз-акционер в этом году не может помочь. Соломы и той вряд ли дождёмся от него. Сам видишь, какая жарища стоит, капельки-дождинки ни одной не упало с небушка, словно провинились мы чем-то, ильменёвские. Трава в поле, считай, на корню сгорела. Вдоль речки да по лесным низовьям её лишь можно взять.

– Поздновато что-то берёшься. Добрые люди, вижу, давно сено возят. Водочка виновата?

– Не только. – Осинников не стал отрицать свою привязанность к водке, которая не раз подводила его. Он опорожнил вторую рюмку, разговорился. – Всякие накладки помешали. Сегодня вот дуб твой… А куда денешься? Надо же фронт, как ты говоришь, Мостовому обеспечить. И обеспечим! За мной дело, по крайней мере, не встанет. Болтуном не был и не буду. Терпеть не могу пустобрехов. Но и без сена никак нельзя. Сейчас каждый день дорог. Успел я возле Попова-родника с косой пройтись. На хороший стог траву навалял. Не привезу вот только. Свистнут, чего доброго. Гнилым становится народец в селе. От пришельцев, похоже, зараза пошла. А жена запилила. Терпенье вконец потеряла. В спину мне сегодня слова, словно камешки, бросила, мол, без сена в глаза не показывайся. Не пустит в избу, сказала, в бане ночуй. А что? И не пустит! Знаю её. Вот я и решил. Подмогну сегодня тебе, раз обещал. Обмоем привоз дуба, как следует, и прямиком к Попову-роднику. Покемарю там в кабине, а рассветёт лишь, на свежую силу и накидаю в тележку сенца. Не выдохнусь если, так в охотку ещё косой помашу. Приглядел там же делянку себе путёвую. Прокосом её пометил, чтобы другие знали, не посмели влезть. Позарится кто – узнаю, разговор с ним серьёзный будет!

– Зачем откладывать важное дело на завтрашний день, давай сегодня привезём. До ночи ещё ого-го сколько времени, – внимательно выслушав товарища, вошёл в его положение Павлов. – Зачем тебе лишний скандал в семье?

– Можно бы. Только поиссякли мы с тобой силёнками. Не осилим, пожалуй. Плесни-ка ещё. Хорошо пошла вроде водочка. Как раз для восстановления сил.

– Вдвоём, ясное дело, не осилим, – не отступал Павлов. – А компанией справимся. Можно и нынешнюю бригаду задействовать. Отдохнули небось от дубков и от магарычёвой водки отошли. Порядочно уж времени прошло, как разошлись.

– Так их же хмелить нужно. За «спасибо» у нас не принято дела делать. А я, как назло, на полной мели. Не только по деньгам, но и по бензину. Крепко прижали нас в последнее время с горючим. Никак не свыгадаю на выпивку, как раньше бывало. Еле-еле по мелочам закрываюсь. На рыбалку, скажем, съездить. Тебе вот помочь… Нет, без выпивки не получится.

– Организую.

– Тогда поехали. Мигом я бригаду соберу…

Успели дотемна привезти сено. Посидели хорошо. На другой день Павлов вновь решил посвятить себя осинниковской сенозаготовке, чтобы потом разговоров не было. Косил с Осинниковым на пару, намахался с непривычки до ломоты в плечах и пояснице. Потом с той же компанией и накошенное вдвоём сено возил. Опять же при собственном водочном наливе.

«Ничего не поделаешь, – успокаивал он себя, доставая очередные поллитровки из всё больше пустеющей сумки с водкой. – Иначе не скоро вытащишь Осинникова в лес. А без его помощи дуб ещё дороже обойдётся. Самое неприятное, без дуба строительный процесс застопориться может, чего Мостовой, слышал, сильно не любит. Возьмёт, чего доброго, и сроки перенесёт. Заказчиков-то у него хватает. Многие строиться взялись. Бани, веранды, как сговорились, стали обновлять и новые ставить».

Всё же успели они вовремя за дубом съездить, с запасом ровных дубовых распилов привезли, не тормознули Мостового.

– По такому случаю не грех и у речки посидеть, детство вспомнить, – сразу же после разгрузки привезённого дуба предложил Осинников, видимо, настроившийся на долгое застолье. – Поехали к пруду. Здесь, во дворе, не дадут нам по душам поговорить.

– Верно подметил, – согласился с ним Павлов. – На твою машину мигом набегут незваные гости, словно мухи на сладкое – вдруг рюмка-другая перепадёт! Так ведь уже было однажды, когда я с твоей подачи контроль над собой потерял, для всех твоих дружков праздник устроил. В результате чего и день тот, как говорится, коту под хвост кинул, ничего полезного не сделал по хозяйству, и потратился здорово, угощая привлечённых тобою набежавших гостей. Не мог же я тебе отказать?! Так что не хотелось бы повторения подобного.

– Не повторится такое. Одни посидим.

– Отогнал бы машину. Незачем лишний раз светиться. Гаишники, сам знаешь, частенько наведываться стали. К чему за руль пьяным садиться?

– Скажешь тоже. Не пьянствовать же едем, а посидеть на природе, по душам поговорить. Так что не будем время терять.

– Хозяин-барин, – не стал настаивать на своём Павлов. Он быстренько собрал снедь, две поллитровки положил. Хотел ещё одну из оставшихся четырёх прихватить, но раздумал. Вполне достаточно и двух будет для быстро пьянеющего в последнее время Осинникова. Не обидится, поди? Знает, как сильно потратился на него при заготовке сена.

До пруда не доехали. Прямо за селом укромную ложбинку облюбовали, где машина с зелёной будкой удачно маскировалась в зелени веток и береговой травы, несмотря на сухое и жаркое лето радующей своей сочностью.

Выпили по паре рюмок, разговорились. О речке больше, о прошлом её и настоящем. Время от времени Павлов наливал в рюмки. Себе чисто символически, поскольку устал уже от водки, благо в наступивших сумерках Осинников не замечал этой примитивной хитрости. Но угодить всё же не смог товарищу.

– Всё, что ли? – Осинников пнул опустевшую вторую бутылку.

– Хорошего помаленьку. Сам же говорил, не пьянствовать едем, прошлое наше вспомнить.

– Одно другому не мешает. Добавить бы.

– За рулём ведь?!

– Ерунда! Впервой, что ли? – хорохорился Осинников, сильно захмелевший, нервно завертел в пальцах пустую рюмку. – Парочку бы таких в самый раз было.

– А потом куролесить всю ночь по селу и другим деревням? – подначил его Павлов. – Не молодой уже. Полста на носу. Пора бы и за ум взяться, остепениться.

– Зря так-то поучать, – явно недовольный Осинников перестал вертеть рюмкой и вдруг забросил её далеко в речку.

– Вот это точно зря, – спокойно выговорил Павлов. – Она-то чем виновата?

– Пустая потому что! А ты, гляжу, зажмотился, стекляшку пожалел, – и не успел Павлов собраться с ответом, как Осинников снял наручные часы и тоже запустил их в речку: – Понял? Я не жадный!

Пьянея на глазах, он понёс всякую чепуху, не раз чувствительно цепляя Павлова.

– Темнеет уже, – прервал его бестолковщину Павлов. – Домой пора. Садись. Через Куроедовку поедем. К тебе ближе, и меньше по селу рисоваться будешь.

– Никакой Куроедовки мне не надо. По Ильменёвской улице поедем.

– Незачем понапрасну рисковать, свалимся ещё с запруды.

– Я свалюсь? Да за кого ты меня принимаешь? – Осинников и не думал прислушаться к дельному предложению товарища. – Не бойся. Не я буду, если до твоей тёщи в целости и сохранности не доставлю. Не впервой.

– Поехали, коли так, – не стал настаивать на своём варианте Павлов. – Только без лихачества давай рули…

…Пока допилили на первой и второй скоростях, совсем стемнело. Густо высыпавшие звёзды располагали к высокому, возвышенно-светлому, но с подобным никак не вязалась пьяная настырность Осинникова.

– Хочу ещё выпить! – заглушив двигатель у павловской тёщи, потребовал он. – Вынеси!

– На сегодня хватит, – твёрдо сказал Павлов. – И так хорош! Давай заводи, до дома провожу.

– Без провожатых обойдусь. А ты зажал? Жмотишься?

– Не столько водки жалко, сколько – тебя. Поехали.

– Не вынесешь – не поеду!

– Тогда будь здоров! – не выдержал Павлов пьяного упрямства Осинникова. – Некогда мне с тобой словами понапрасну перетягиваться и торговаться как на базаре. Ёмкость наполнить надо. Днём, сам знаешь, давление воды слабое. Бывай!

Он выскочил из кабины, в сердцах дверцей хлопнул.

Не уехал Осинников, следом за ним во двор притащился, пуще прежнего пристал:

– Между прочим, без меня ты эту ёмкость не заимел бы. Не договорился бы ты с нашим сантехником. Так что рассчитывайся сейчас, пока выпить сильно желаю.

– Сколько за неё пить можно? – попробовал призвать его к справедливости Павлов. – И до сантехника пили, и к сантехнику с охапкой водки приехали, и после обмывали. Запамятовал? Вполне возможно. Ты же тогда так набрался, что мотоциклом за угол сарая сантехника зацепился. Чуть до смерти не зашиб меня. С месяц после того бок ныл… Забыл?

Не вразумлялся Осинников. Одно у него на уме было: выпить – и всё там! Не унимался он, до прямого оскорбления дошёл.

– А не пошёл бы ты на ху… тор бабочек ловить! – потерял всякое терпение Павлов, почти силком вытолкал вконец охамевшего Осинникова со двора, за ним калитку закрыл, ломиком подпёр.

– Достанется же мне со строительством, если даже друг детства такое выкаблучивает, – вздохнул он. – Действительно, не так просто, оказывается, самые простые вопросы решать, не говоря уже о спасении родников…

…Пусть и со скрипом, всё же тяжёлые, довольно нудные, не видимые со стороны подготовительные работы были завершены к оговорённому с Мостовым сроку, и мастер со своей семейной бригадой приступили к делу.

Споро действовали они. За две недели, с фундамента начав, сосновые стены подняли, из неплотно подгоняемых досок-сороковок настелили потолок, называемый черновым, на который положили утеплительный слой.

Утеплением в селе служили опилки, скапливающиеся в колхозной столярке, или же плотный слой тестообразной глины, замешанной на мелкой соломе. Павлов, которому по договору с Мостовым предстояло самому производить утеплительные работы, предпочёл второй, более надёжный в противопожарном смысле вариант.

Этот вариант был хорош тем, что необходимой обмякиненной соломы хватало у зековского двора и, забирая её, он делал ему доброе дело по очистке улицы. Да и глиняный карьер оказался неподалёку, откуда по заказу односельчан, с таксой – бутылка водки или две бутылки самогона за ковш, возили глину на «Кировце» колхозные трактористы-шабашники. Такое устраивало Павлова. Не нужно было лишний раз кланяться Осинникову или кому-либо другому по транспорту.

Два ковша он взял, на улице свалил, чтобы в негодность пришедшие деревянные ворота лишний раз не открывать и во дворе не тесниться.

Как раз и жена приехала из города на выходные.

– Вовремя ты, – обрадовался ей Павлов. – Теперь всю глину разом сомнём и вместе с потолком и стены обмажем. Главное, водки привезла. Без неё здесь – настоящая труба!

– Разве кончилась водка?

– Всю потратил. На глину вот даже занять пришлось.

– Ну, даёшь! Пьянствовал, что ли?

Павлов не стал отчитываться по расходу, заметил только:

– Посмотрим, насколько ты за два дня потратишься. Много привезла?

– И не думала.

– Так я тебе и поверил. – Павлов понёс тяжеленные сумки в избу. – Приятная тяжесть! Как только довезла? На базе брала, как и те?

– Да без водки я… Продуктов накупила.

– Шутишь? – не поверил жене Павлов, открыл сумки, не нашёл водочные бутылки, закричал, заикаясь: – Я же про-сил! Эх! Без ножа за-а-резала! Как же теперь-то?

– Купим здесь.

– Здесь?! Да сюда водку не завозят. За ней в райцентр ехать нужно. А когда? Времени в обрез, дыхнуть некогда! Да и не по карману она там, намного дороже базовой. Не миллионеры же мы?! А дешёвую всякую самопальную дрянь покупать не собираюсь. Не хочу людей травить! Э-эх! Без ножа зарезала!

– Выкрутимся.

– Как хочешь выкручивайся. Только без моих «строительных» денег. Хорошо, если на материалы их хватит. Железо на крышу и ворота требуется, доска на пол…

– Да успокойся ты! – взвинтилась и жена. – Без твоих строительных выкручусь. Подружки помогут. Стоит ли из-за этого нервничать. Только-только строиться начал, а смотрю, издёргался уже. А ещё речку спасать собрался!

Подкол жены охладил Павлова.

– Действительно, понапрасну вскипел, – улыбнулся он, обнял жену. – Всё, всё, милая. Видишь, успокоился… С приездом!

Глиняные обмазочные работы на селе одни из самых тяжёлых. Заготовка самой замазки – тем паче. Павлов не понаслышке знает о том. В детстве ещё каждое лето босыми ногами втаптывал он мелкую подсыпаемую матерью солому в обильно политую водой глину. До отъезда в город после окончания школы, успел и поясницу поломать на помочах по изготовлению саманных кирпичей, где глину мяли на большом кругу и обязательно лошадями, тремя – как правило.

– И сейчас приличный круг получается, без лошади вряд ли обойтись, – прикинул он, оглядывая привезённую глину, спросил у подошедшего подмогнуть раскидать её Зекова:

– Как посоветуешь мять?

– Не ногами же!

– Где же коня раздобыть?

– У Петровича попроси под мою ответственность. Иначе не даст. Лучше будет, если сам покружит на собственном Седом. Тогда и я за вилы возьмусь. Лишними вилы не будут. Поворочать глины-то придётся будь здоров! Хороший круг получается. В четверо вил бы с ним сладить… С мужиками договорился?

– Успею. Главное, с конём решить.

– Советую не откладывать с мужиками… Не один ты строишься на улице, расхватать быстро могут. Возьми во внимание и то, что на глину не очень-то идут. Сам знаешь, весёлая работка!

– Учту…

За разговором и дело сделали. Из двух глиняных куч одну образовали с углублением в серёдке, куда от колонки резиновый шланг протянули, воду включили.

– Пусть отмокает, – сказал Зеков. – Следи, чтобы вода, заполнив приямок, не убежала, да поливай помаленьку по всему кругу до полной пропитки глины. Легче и быстрее мяться будет.

Отблагодарив соседа за выполненную работу самогонкой, раздобытой женой, Павлов дошёл до Петровича, на семь утра на завтра с ним столковался по лошади с ним же самим в седле. К этим же семи часам он Васютина с Черновым пригласил, родственником своим, работающим на колхозной ферме, но согласившимся на пару часов подойти в самом начале, на всякий случай договорился.

Однако не вышло у него по-задуманному. К назначенному времени никто из приглашённых не объявился. С полчаса напрасно прождал их Павлов.

– С Зековым ясно – спит. Разбудить просил, как все соберутся, а остальные что же? – недоумевал он. Не выдержал, к Петровичу первым делом постучался: – Проспал?

– Да нет. За куревом вот зашёл. – Петрович, предпенсионного возраста сухощавый мужик, бросил в рот сигарету, протянул пачку Павлову. – Угощайся.

– Не научился пока.

– Молодец! – похвалил его Петрович, подпалил сигарету огоньком зажигалки, затянулся не спеша, дымком дыхнул. – Ждёшь, вижу – нервничаешь. А у меня, как назло, незадача вышла. На ночь загнал я Седого в загон, чтобы с утра под рукой был. Утром сегодня глядь, а коня-то нету. Сам ли Седой дверные жердинки сбил? Помог ли кто? Не знаю. Прошёлся поблизости, не сыскал его. Далеко, видать, подался. Такая вот незадача вышла. Извини уж. Раз так получилось, схожу в медпункт на укол. Потом поищу основательно гуляку. Потерпишь?

– Со временем у меня в обрез. Народ вот-вот подойдёт на помочь.

– К Шумнову тогда иди. Не пасёт он сегодня.

– Мог бы и не темнить, – догадался Павлов о хитром отказе Петровича подсобить конём, но вслух не высказался, сознавая своё нынешнее положение временщика в селе. Не хозяйственный селянин Петрович от него, городского, зависит, а он от Петровича. Впрочем, от безлошадных Васютина и Чернова тоже. Первый коня не дал, двое других – не пришли, как обещали…

Шумнов был дома. Узнав, с чем к нему Павлов, с ходу показал на ногу:

– Не могу. Видишь, ногу подвернул. Ступать больно.

– Жалко! – ему и себе посочувствовал Павлов. – Может, покружишься всё же потихоньку или лошадку дашь? Само собой разумеется, рассчитаюсь.

– Можно бы дать, – заметно смягчился Шумнов от обещанного расчёта. – Только боязно. Загонишь ещё лошадку по неопытности. Не моя ведь она, сам понимаешь, акционерная.

– Зеков порулит. Устроит?

– Ему доверю. Пусть придёт с половиной расчёта. Ногу подлечу.

– Сделаем, – догадался Павлов о востребованной литровке спиртного.

Он поднял спящего Зекова и с предоплатной бутылкой самогонки проводил его за лошадью. Сам же отправился за обещалкиными.

Ни с чем вернулся. Одного дома не застал. Другой в мастерские при нём срочно засобирался, похоже, как и Петрович в медпункт. К третьему не допустили даже по-родственному. Мол, прилёг только что. Всю ночь на базе прорвавшийся водопровод чинил. Мол, и рассчитывать на него не стоит, опять на базу ему…

– Ровно спецом все! – удивился этому Зеков, успевший привести лошадь. – Выходит, всерьёз обиделись за слабый последний твой магарыч. Вот жуки!

– Так и хмелить-то особо не за что было, – в свою очередь удивился Павлов. – Лишь немного самана перетаскали да остатки сосны ошкурили.

– Неважно. Главное, выполнили ведь работу.

– Не должны бы обидеться. Всем одинаково наливал, на сынков и пасынков не делил. Ты же не осерчал?

– Если честно, тоже тогда не против был рюмку-другую дополнительно пропустить. Не возникал потому, что отрабатывал за водку, занятую перед тем.

– Понятно. Коли так считают, отказали бы, а не темнили.

– Урок, видно, решили преподать. Не гляди, что алкаши они. Цену себе держат! – усмехнулся Зеков, окурок от предельно выкуренной сигареты выплюнул, примял кирзовым, давно не знающим гуталина сапогом. – Ну, да ладно. За них сработаю. Где на лошади, когда и вилами… К обеду сомнём. Одно условие: хмели тоже за троих! Идёт?

– Идёт. Только не к чему излишне горбатиться. За Сергунком схожу, отпрошу у матери на пару часов. Не вовремя она заставила его избу снаружи красить. Подможет немножко и то – дай сюда! А там, глядишь, обещалкины придут или кто другой подвернётся.

– Могу крестника позвать, – очень кстати подключилась к проблеме жена Павлова. – Сходить?

– Стёпку, что ль? – уточнил Зеков. – А чё? Годится! Здоровый детина!

Лошадь упрямо не желала влезать на размякшую за ночь глину, всячески увёртывалась, на дыбки вставала. Но Зеков упорнее оказался, загнал-таки её в самую серёдку круга почти по брюха, заставил послушно топтаться.

– Настоящий ковбой! – невольно восхитился Павлов ловкими действиями наездника. – Мне такое не под силу.

Несмотря на две тюремные отсидки, Зеков во многом нравился ему. «Не будь Зеков шебутным, – рассуждал он, откидывая с расползающегося края круга тяжёлые глиняные навильники, – самому бы Мостовому не уступил и головой, и руками. Толковый всё же, ничего не скажешь! Да и характером не злой, не изверг какой-то, не душегуб. Всего-то за мешок сворованной колхозной дроблёнки в первый раз за решётку угодил, во второй раз – за флягу бражки, что с напарником по шабашкам на пару „позаимствовали“ у местного фермера, между прочим, у которого и шабашили на постройке сарая. В добрые и терпеливые бы женские руки его, глядишь, совсем у него по-иному всё сложилось. Словом, не до конца потерянный человек. Хотя бы потому, что после двух отсидок не очень-то к нему тюремное прилипло, другим сидевшим в противу, к блатному воровскому жаргону тюремному даже не пристрастился».

Подошёл Сергунков, к работе подключился. Правда рвения не проявлял, больше за резиновый водяной шланг держался, чем за вилы.

– Да кинь ты его в серёдку, пусть льёт себе! – прикрикнул на него Зеков. – Солому неси.

Слушался Сергунков, но не перетруждался, а с приходом Стёпки, энергично задвигавшего вилами, и вовсе устранился от работы.

– Слинял! – в смехе выказал Зеков желтоватые от неудержного курения зубы под аккуратно стриженными усами. – Видно, глину ворочать – не электродом по железу водить. Сгоняй-ка за ним, Стёпка, за ручку приведи. Допинг ему водочный вольём и вилы в руки. Заодно и сами по стаканчику пропустим.

– Не стоит звать, – заступился за Сергункова Павлов. – Без него управимся. Пусть докрасит, матери угодит. Потом легче мне будет на ворота его оторвать. Там-то без него, сварного, точно не обойтись.

– Убедил, – согласился Зеков. – А стаканчик всё-таки наливай.

– Не возражаю…

Поддалась глина, с измельчённой соломой смешивалась, заметно приобретала надлежащий вид.

– Как? – спросил Зеков о готовности глиняного теста у Шумнова-отца, подошедшего стрельнуть сигарету.

– Пойдёт, – определил тот.

– Не смялась ещё. Соломки маловато, – возразила ему прихромавшая со двора тёща Павлова. – Лопаться будет, как подсохнет.

Послушались её, ещё натаскали соломы. Зеков вновь закружил на лошади, с трудом переставлявшей ноги.

– Хорош! – пожалел лошадку Павлов: чего доброго свалится, скандала не оберёшься. – Стёп, воду включи, лошадку мыть будем…

К обмазке приступили, как и планировали, сразу же после обеда. Без заминки начали. Женщины дружно собрались, и мужского полку прибыло – Борисов со свежими силами влился.

С чернового потолка взялись, предварительно доски только плотно застлали. Конвейером работали. На хозяйских правах Павлов ключевую обзорную позицию занял. Стоя на окрайке потолка, ближнем к смятому кругу, принимал тяжеленные, полные глиняным тестом вёдра от Зекова и Стёпки, передавал Борисову, который таскал их дальше к женщинам. Ударно трудились, с настроением. На одном дыхании, считай, с потолком справились, к обмазке внутренних стен приступили.

– Эка, погнали! – спохватился вдруг Зеков. – Про допинг даже забыли.

– Действительно, – рассмеялся Павлов. – Надо же так увлечься! Давайте перекурим.

– Не сбивайте с ритма своим перекуром, – не подумали даже остановиться женщины. – Что хотите делайте, а глиной обеспечьте.

– Придётся без отрыва от производства действовать, – выбрал золотую середину Павлов. – Закидайте-ка наших ударниц замазкой, а я выпивон организую.

Он застелил в тени мазанки на зелёной «гусиной» травке клеёнку, вынес выпивку и холодную закуску:

– Прошу самообслуживаться!

…Добрую половину внутренних стен помазали. Могли и больше, но не стали подгонять дранкующую перед ними стену бригаду Мостового, дали спокойно им гвоздить планки.

На следующий день ещё веселей трудились. В том же составе. Лишь молодого Стёпку, наломавшего вчера за двоих, Павлов не стал тревожить, да Борисова заменил Васютин, как выяснилось, бывший вчера на другой помочи.

– Что же так-то? – укорил его Павлов. – Не обещал бы!

– Нехорошо вышло, – потупился взором Васютин, не отказался от похмельного стакана. – Сегодня с лихвой наверстаю.

Надо сказать, сдержал он данное слово. Глину чуть ли не бегом носил, сам в отдельные моменты мазал. Даже по хилости быстро закачавшись от допингов, он работоспособности не терял.

Не отставал от него и Зеков. Попивший вволю вчера, особенно вечером после первого обмазочного дня, с утра пораньше как следует поправивший больную голову, он был в духе, помогал женщинам мазать по верху стены как самый высокий ростом.

Весело, с песнями отработали, весело и за столом посидели по завершении…

На следующее утро Павлов провожал жену в город.

– В конце твоего отпуска подъеду на окончательную обмазку и побелку, – сказала она.

– Постарайся с кем-нибудь из наших, кто сюда соберётся, водку передать, – попросил он. – Никак без неё не обойтись.

– Убедилась. Трёхлитровую банку самогона и пол-ящика водки за два дня употребили. Не жалко. Большое и нужное дело сделали. И неплохо вроде бы получилось. Стены ровненько помазали, без трещин. Жаль, с огородом не разобрались. Сорняки там вовсю командуют, и жуки на картошке краснеть начали.

– Вот по железу на крышу решу, вплотную огородом займусь. Не до него всё. То одно, то другое… Еле за огурешником успеваю следить. Зачастую в сумерках уже или при лунном свете вожусь, когда заполняю водой ёмкость.

– Не лучше ли с колорадскими грызунами вначале расправиться. Съедят ведь картошку. Крыша, думаю, потерпит. При такой жаре как раз и глина основательно просохнет.

– А если дождь?

– Откуда ему взяться! Им не пахнет даже.

– И я о том же Мостовому сказал, когда он с железом на крышу заторопил. «Дело хозяйское, – усмехнулся он. – Но на грех и грабли стреляют». Случай из своей практики он привёл. Тоже потолок мазали, только в три раза больше нашего по площади. Тоже в сильную жару было. Потом, обильно выпив по завершении обмазки, спать спокойно легли. А дождь ровно поджидал, как из ведра ливанул. Просыпаются они, глядь, а с потолка по стенам ручейки глиняной окраски текут. Укрыть бы потолок чем-нибудь приемлемым поскорее, а ничего под рукой-то подобного нет. Ни брезента, ни толи-рубероида, ни шифера или жести… Пока бегали – необходимое искали, треть глиняной обмазки смыло… Так что сегодня же до председателя колхоза нашего, или, как его, акционерного общества, дойду. Машину в город попрошу. Не откажет, пожалуй, для тёщи, с подросткового возраста колхознице, инвалиду к тому же.

– Охота тебе кланяться. Езжай вечерним автобусом в город к племяшам своим, чтобы с утречка с ними по магазинам и базам проскочить, не торопясь и по вкусу, по деньгам необходимое выбрать. Племяши и привезти помогут.

– А дельная ведь мысль. До автобуса и жуков успею потравить, и потолок, на всякий случай, остатками толи и старым шифером накрыть.

Так он и сделал на следующий день. Быстро со всем справился. За добрый час до прихода автобуса собрался, впервые за свой нынешний отпуск оделся по-выходному.

– Похудел-то как! – удивился он при этом, новую дырочку в брючном ремешке проколол. – Стройным стал, как кипарис. Никакого гербалайфа не надобно.

На огород сходил, на попадавших замертво с картофельной ботвы жуков посмотреть. До речки заодно прогулялся, где родник когда-то струился. Теперь не то что чистозвонного его увидеть, подойти к тому месту оказалось невозможным без топора, настолько всё заросло на подступах к нему заматеревшим репейником, крапивой и с трудом вырывающейся вверх из цепких объятий ветловой поросли. Через эти дикие заросли не проглядывалась даже сама речка.

– Ничего, ничего, милая, – скорее себя, чем её, успокаивал Павлов. – Зазвенит скоро твой родниковый звоночек, о начале добрых перемен в твоей многострадальной жизни оповестит. Потерпеть лишь малость надобно, грязным силам не позволить горло твоё насмерть перехватить. Слышишь?

– Слышу, слышу, – пожурчивала где-то там за дикими зарослями речка, мутной водой соскальзывая, как знал Павлов, с основания бывшей запруды во впадинку, куда в своё время струил серебристую водичку и родник. – Дождусь, дождусь ли?

– Обязательно, милая, дождёшься, – шептал Павлов. – Никак нам без тебя нельзя. Иссякнешь ты, и нам – конец! Уже на всё большое село лишь с пяток родников осталось, откуда питьевую воду можно брать. Колодцев давно нет, водопроводом заменили, который успел прохудиться трубами, наскоро в своё время проложенными, отчего с водой ещё хуже стало. И, кажется, никому до этого дела нет, словно постояльцы последним днём живём. Но поймёт каждый, очень скоро поймёт, до чего мы дожили? Спохватится и власть, засуетится… Продержись только сколько надо. Слышишь?

– Слышу, слышу. Продержусь, продержусь ли?

Растревожил себя Павлов думой о неприглядном настоящем и неизвестном будущем Ильмень-речки, но всё же не забыл о своём насущном сегодняшнем. Увидел запыливший по дороге из райцентра жёлтый автобус.

– Наш рейсовый, – узнал он его, на часы глянул. – По расписанию идёт. Значит, через полчаса обратно будет.

Он стряхнул с наглаженных брюк желтоватую травяную пыльцу и повернул от речки к тёщиной избе, несколько преобразившейся с начатой пристройкой, лишь малой части того, что собрался он сделать на родном подворье.

– Осилить ли мне задуманное? – тревожился он. – Отстроюсь ли в запланированные сроки, чтобы потом к родной природе потянуться, помочь ей по возможности? Или же, подобно роднику, заглохшему на огороде без пригляда, самому без необходимой поддержки ослабнуть духом и телом сдать, пока и вовсе не сникнуть?