– Тьфу ты! – Владимиров сплюнул с досады, что не тот краник привёз взамен изношенному. Из-за этого краника колонка во дворе всю прошлую зиму бесполезно простояла. «Обратка» не срабатывала, и остаточную, не слившуюся из трубы воду первым же чувствительным морозом прихватило.

– Надо же! Опять нелады…

Не заладилось у него с июня, когда их завод на целых три месяца остановили вынужденно. Решил он было в родное село махнуть, сосновый сруб вместо обветшалых саманных сенец поставить. Само собой разумеется, и на Ильмень-речке с удочкой посидеть, нервишки успокоить, в последнее время на всё ухудшающемся производстве изрядно потрёпанные. Не вышло. Родственники и друзья чад своих избалованных привезли на учёбу пристроить, и он, по деликатности отказать не смея, понапрасну с ними таскался по институтам, сплошь ставшим академиями и университетами, да так споро и дружно, словно соревновались между собой в званиях. Следом другие заботы приспели непредвиденные, цепко удерживающие в городе, отчего приехал он к тёще лишь в сентябре.

О пристройке к избе, конечно же, теперь не могло быть и речи. К тому же задождило. С трудом убрал с огорода выращенное. Не вспахал его под осень, на весну оставил. Напоследок за ремонт колонки взялся, да стопорнулся вот быстро.

– Тетеря ты, Владимиров! – вслух выругал себя. – Что делать-то?

– Придумаем что-нибудь, – словно поджидал за воротами этого вопроса по похмельному делу зашедший к нему колхозный сантехник Юров. Выхлопотав группу, он теперь домовничал, иногда выбираясь к дружкам «подлечить» свою прогрессирующую астму горячительными напитками.

С первого поднесённого Владимировым стакана он разобрался в ситуации, после второго решение принял: к жене своей, заведующей складами, сходить нужное поискать.

Юрова отпускала строителям материалы.

– Через часок-другой освобожусь, не раньше, – отмахнулась она от заметно захмелевшего на свежих дрожжах мужа, ключи от инструментального склада ему не доверила. – Погуляйте пока.

– Дойдём до Никольского, – предложил Юров. – Сообразит, глядишь. В осинках у родника и скоротаем время.

– Сколько её пить? – наотрез отказался Владимиров, при одном напоминании о новой порции спиртного почувствовав тошноту. – Управимся с колонкой, тогда и выжмем из тёщи положенную поллитровку, а то и две. Сейчас лучше давай на кладбище сходим. Как раз кстати будет, родителей проведаю.

Юров нехотя согласился.

Кладбище начиналось сразу же за складами. У его ворот Юров приостановился в ритуальном поклоне, предварительно сняв шляпу, с которой не расставался с весны до поздней осени. Шляпа эта лишний раз подчёркивала его городское происхождение и непривычную для села явно показную интеллигентность. Владимиров рисоваться не стал, с ходу повернул от арочных ворот вправо, к родным могилам.

Синей окраски железный материнский крест еле угадывался в густоте кленовых веток, броско зажелтевших листьями, и Владимиров подумал, что надобно вырубить и выкорчевать разросшиеся сорные деревья, берёзки посадить.

– Тридцать лет уже, как мать покоится здесь рядом с родителями своими, – погрустнел он. – В апреле хоронили её, в самое половодье. Тогда и просторную оградку из прутьев сварили, для отца место предусмотрев, куда и лёг он не так давно, до глубокой старости прожив. А вскорости пришлось снять стенку ограды, второй ряд начать с могилы брата, из Средней Азии в родительский дом перебравшегося, совсем недолго в нём пожившего.

– Кого бы попросить догородить? – повернулся он к Юрову.

– Сварной найдётся. С прутком проблема.

– Привезу! – Владимиров присел на шаткую скамейку к поскрипывающему столику, сказал виновато: – Видишь, как нехорошо получается… Забываем о могилах своих близких. Стыдоба!

– Зря на себя наговариваешь, – заметил Юров. – Недочёты есть, конечно, но терпимые. Краска на крестах не выцвела ещё. Таблички и фотографии родителей имеются… Не сравнить со многими другими могилками, где кресты безо всяких отметин стоят, безымянные.

– А верно ведь, немало их, забытых, – как бы впервые оглядывал Владимиров не очень-то ухоженное, с беспорядочными захоронениями кладбище. – Даже упавшие кресты есть. Неужели обновить их некому? Не верится! В селе, считай, все повязаны между собой. Не родством если, так дружбой, соседством… В конце концов, и местной власти не мешало бы наведением порядка на кладбище заняться, забывших о своём родственном и христианском долге приструнить…

И неожиданно примолк. Сам ведь грешен. Надписи, долотом выбитые на дубовых крестах его деда и бабушек, зарубцевались давно, не прочитать. А где схоронены более давние предки – знать не знает. Может, как раз их кресты и попадали, сгнив?

– Бога в нас нет! – выдохнул он в сердцах, себя в первую очередь обвиняя. – Корни свои забыли начисто! А мыслимо ли без них?

– Не брал бы весь грех на себя, с родственниками своими поделился, их у тебя, сам говоришь, будь здоров сколько!

– Резонно, – согласился с ним Владимиров. Один из двоюродных братьев ему вспомнился, что вырос у одной из бабушек, чей крест почернел и погнил, того гляди упадёт. – Хорош внучок! Похоже, после похорон и не заглядывал к ней, хотя и частенько в село из города приезжает колхозным добром бесплатно поживиться. Деньги всё делает, которых у него, слышал, куры не клюют. Мог бы теперь и отблагодарить бабку свою за прошлое.

– Вот-вот! Наплевать ему, деньжистому, на всё родственное, а ты, полгода заработанных собственным горбом копеек не видящий, переживаешь и мучаешься, – словно соли сыпанул на вскрывшуюся рану Юров. – Тебе больше всех надо, что ли?

– Надо же кому-то! Почему бы и не мне? Я, между прочим, тоже её внук, пусть и не обласканный ею при жизни, ничего не унаследовавший после кончины… Конечно, не по средствам мне такое вот, – Владимиров показал на отделанную мрамором могилу супругов Камышиных, мимо которой они как раз проходили. – Я же не их высокономенклатурная дочь, не постыдившаяся руку в государственный карман запустить. Может, слышал о скандале с бывшим партийным руководителем соседнего района? Да и до двоюродного брата своего мне капиталом далеко. Но бабушке кровной новый крест поставить разве не в состоянии? Облагородить могилку тоже могу. Скажем, как у Ильичёвых. Ни мрамора на их могилах, никаких иных непривычностей, зато ухожено всё: боковины холмиков ровным дёрном выложены, живые цветы, травка зелёная, стриженая…

Юров невнимательно слушал его, на часы поглядывал. Не выдержал, перебил Владимирова:

– Пойдём к супруге.

– Пойдём же! – повторился через минуту, за полу ветровки потянул замолчавшего, задумавшегося товарища, злиться на него начал. – Довольно смотреть-то! Крестов, что ли, не видел?

Владимиров не обиделся. Он понимал, что Юрова ничто по-настоящему не держит на кладбище. Приезжий, не так много поживший в селе, Юров никого ещё не хоронил здесь с душевной болью. Вряд ли чьи-либо похороны выжали у него слезинку. Скорее всего, со всеми вместе шёл он за гробом, чтобы белой вороной не выглядеть или, хуже того, ради поминальной водки. Правда, всех схороненных при нём, даже под новыми безымянными крестами, он помнил, в чём убедился Владимиров при сегодняшнем неторопком хождении по кладбищу. Помнил – и не более того. Иное дело для него, Владимирова. Вот и у Ильичёвых могилок его больно царапнуло: дружок детства, нелепо утонувший восьмилетним, здесь лежит. А сколько на кладбище подобных могил, мимо которых не пройти ему равнодушно? Такое не почувствовать Юрову, впрочем, как и первым лицам на селе, тоже не коренным его жителям. Сколько помнит он, все председатели колхоза чужаками были, и никто из них до кладбища не снизошёл, за исключением разве предпоследнего, на удивление сумевшего металлической оградкой его обнести…

…Нужного краника и на складе не оказалось.

– Эх, зря только прошатались! – не скрывал раздражения Юров. – За это время сварочный трансформатор бы подвезли, трубный переходник под имеющийся краник сварили. Попробуй теперь путёвого сварного найти! Плюнуть бы на всё, да тёщу твою жалко. Опять ей в зиму до уличной неблизкой колонки хромать… Зря, зря мы на кладбище потащились!

«Не зря. Очень даже не зря! И тебе с пользой, почувствовавшему свою отчуждённость от всего здешнего, оттого и занервничавшему», – хотел жёстко ответить Владимиров, но сдержался, пожалел Юрова. Ему теперь, пожалуй, навсегда оторванному от родной тверской земли, и без того тяжело. Вон как, махнув рукой на свою астму, поспешил он к мастерским за сварщиком. Не догнать! И не тёщу он мою пожалел, а магарыч скорее с неё желает сорвать и забыться во хмелю, когда всё равно становится: на своей ты или чужой земле…