Напрасно торопились они к утреннему автобусу.

– Не придёт. Сломался, – огорчил их наряженный, на взводе уже мужичонка. – Моих только что сосед на легковушке из города привёз. Случайно у него получилось. На вокзал заехал за куревом, увидел… Вот иду родню звать. Соберёмся, на кладбище пойдём. А вы на горку идите, на поворот асфальтовый. Быстрее уедете. До района попутные оттуда часто ходят. Может, и вахтовый с Пронькинской буровой завернёт. Ещё лучше. До места доставит, если до города вы…

Грачёв не нуждался в подсказке. Знает. Раз-другой в месяц приезжает он в деревню, к тёще. Накладно, конечно, ему такое и по времени, и по деньгам. Жила бы тёща и дальше с ними в уютной городской квартире, куда после сильного инсульта её забрали. Нет же, не захотела. Еле оправившись от болезни, домой, в саманную избу свою запросилась. Потянули возвратные корни родной земли, никакими убеждениями и уговорами не удалось удержать её в бетонных стенах. Пришлось Грачёву срочно за газовое отопление избы взяться, из-за болезни хозяйки не газифицированной вовремя, вместе со всеми. Хватило хлопот ему, зато теперь с дровами возиться не надо. И в уличный водопровод он врезался, «зимник» в тёщином дворе поставил, чтобы без воды она не сидела. Не под силу ей до неблизкой колонки дохрамывать, просить приходилось каждодневно ведёрко водицы принести. Болезнь даёт о себе знать. Хорошо ещё за собой ухаживает, потихоньку по дому справляется. Даже им подмогнуть стремится, беспокойная душа: в огороде возится, курочек завела и поросёнка выкармливает. Пытался он, её жалеючи, отговорить от домашних дел. Бесполезно! Догадался: «Этим она и живёт». Помогать ей стал.

Пока дошли до асфальта, взмок Грачёв с двумя увесистыми сумками. Семенной картошкой для своего дачного участка нагрузился. Не ожидал, что с автобусом неувязка выйдет.

Майское солнце висело над ветловой рощей, но как-то обманчиво светило, не прогревая утреннюю прохладу. По ковыльному косогору гулял ветерок, безобидный вроде, но со временем начинающий пробирать насквозь.

Больше часа отстояли. Редкие попутки были при пассажирах или проскакивали не останавливаясь. Водитель долгожданного вахтового автобуса показал в другую сторону:

– К своим заеду на родительские. В город – вечером только, как рабочих с буровой заберу.

Жена Грачёва не выдержала:

– Давай вернёмся, на кладбище сходим. Видишь, не отпускают нас твои родители и папка мой.

– Помянули ведь?!

– Не по-людски как-то… Выпить выпили, а до могилок не дошли, не проведали. Давай вернёмся. Всё равно опоздаем теперь.

– Не опоздаем! – заупрямился Грачёв. – Потерпи малость. Сейчас уедем.

Увидев приближающуюся на большой скорости грузовую машину, он решительно выскочил на дорогу, чуть было под колесо не попал. Железно скрежетнул тормозивший ЗИЛ, юзом пошёл.

– Жить надоело? – выскочил из машины водитель, готовый с кулаками наброситься на Грачёва. – Не тебя, чумного, жалко. Меня засудят!

– Прости, пожалуйста. Будь другом, подбрось до главной трассы. Позарез нужно. Опаздываем! – обезоружил его просительным взглядом Грачёв.

– Некуда… Не видишь разве?

– В кузове доедем. Выручи!

– Не могу. Гаишники по всем дорогам катаются. Декадник у них. По безопасности движения называется. Соревнуются, кто больше сдерёт с нашего брата.

– Присядем мы. В случае чего и с ними рассчитаюсь. Понимаешь, на поезд опаздываем, а следующий только ночью, бесполезный…

– Ладно. Женщина в кабину пусть сядет, как-нибудь уместимся. – Он подал вскочившему в кузов Грачёву тяжеленные сумки: – Ого! Кирпичи везёшь?

– Картошку прихватили, будь она неладна!

Тронулись. Как не жался Грачёв к настилу кузова, как ни прятался за кабиной, ветер доставал его. Хорошо, что семь километров всего ехали, не то задубел бы совсем.

– Спасибо, выручил, – поблагодарил Грачёв водителя, протянул деньги. – Возьми…

– Спрячь! – отмахнулся тот. – Не ради них взял. В другой раз осторожнее голосуй. Не то под машину угодишь или шофёр вгорячах покалечит.

Давно отъехал ЗИЛ, а они всё стояли. Набежали тучи, пролились. Оказалось, в спешке зонт не положили. Промокли как следует. Озябли.

– Из-за твоего ослиного упрямства всё! Говорила, вернёмся. Не послушался! – заругалась жена, как спичкой по коробку чиркнула.

– Надо тебе! Нечего было деньги жалеть. Купили «запорожца» хотя бы захудалого, не мокли бы теперь. Сидела на деньгах со своей маменькой, высиживала, пока полыхнут они синим пламенем.

– Опять же по твоей вине. Не захотел их в ход пустить. На правах единственного зятя мог бы!

Грачёв собрался было кольнуть ответно, но тут остановилась попутка, в райцентр их подбросила, до опустевшей площади автовокзала: укатили в город маршрутные автобусы, и такси не видно.

– Невезуха сплошная! – в сердцах выругался Грачёв, не обращая внимания на справедливые упрёки жены. – А ведь всё так складно начиналось…

…На Родительски день, ещё не узаконенный как праздник, все отпрашивались на кладбище. Умно рассудило заводское начальство, выходной объявило на этот раз: всё равно толку не будет, лучше в ближайшую субботу за этот день отработать.

О принятом решении Грачёв сообщил жене.

– Очень кстати, – обрадовалась она. – Нас тоже отпускают. К матери поедем. Когда ещё вместе вырвемся. Хватит нам выходных или в счёт отпуска денька два попросим?

– Трёх дней достаточно, – сказал Грачёв. – Самое необходимое сделаем и, главное, на кладбище сходим.

До деревни удачно доехали. С ходу за посадку картошки взялись. Жаль, огород был вспахан безобразно. Чёрные борозды чередовались с пестреющими навозом полосками земли, лишь очерченными лемехом плуга. Торец пашни неровными зубьями впивался в начинающую уже зеленеть травкой приречную половину. Видимо, подвыпивший тракторист не контролировал подъём плуга, к тому же не отрегулированного на огородную вспашку.

– С похмелья пахал, – подтвердила тёща. – Спозаранку после ноябрьских заехал на бутылку заработать.

– В оплате отказать бы ему за такое неуважение к земле.

– Попробуй, откажи. В другой раз никого не допросишься. Молодо-зелено, а в этом деле солидарность проявляют.

– Кто пахал-то?

– Гришка Японцев. Неопытный к тому же. Он и отцов огород испохабил следом. Материл тот сына. Сам по весне перепахивал. Хотел и наш поправить, да сыровато было. Может, обождём денёк-другой? Обещался, подъедет вдруг?

– Посевная в самом разгаре, вряд ли вывернется. Не будем откладывать, так посадим.

Но лишь начали граблями огород выравнивать, как лёгок на помине – старший Японцев на тракторе подъехал и вспахал, и проборонил лучшим образом, в удовольствие стало капаться. До вечера с картошкой справились. Назавтра, закончив с луком и свеклой и наскоро перекусив, возились в отгороженном огуречнике. Редиску и морковь посадили, вскопали землю под огурцы, помидоры и капусту. На пробу натыкали полгрядки огуречных семечек, высадили немного помидорной рассады, чтобы хозяйке под силу было укрывать их от частых в эту пору заморозков. Ужинали поздно, при электрическом свете. Хозяйка достала из загнетки печи припасённую на особый случай поллитровку «Столичной».

– Не надо бы на ночь глядя, – упрекнула её дочь. – Нечего зятя спаивать. И так в последнее время почти не просыхает…

– С устатку немного можно. Заслужил. Сколько земли перелопатил! Вот сараюшку бы ещё для поросёнка подправить и водичку в огуречник провести…

– Всё сделаем, мать. Два дня впереди, – успокоил её Грачёв, аккуратно опорожнил рюмку, заел привезённой из города селёдкой, приправленной зелёным лучком с тёщиного огорода.

– День всего! – поправила его тёща. – Как хотите, а на Родительский не позволю работать. Нехристи, что ли?

Грачёв не стал возражать, хотя неотложную работу по дому не считал грехом на любой церковный праздник. Он выпил ещё рюмку, вдосталь поел и отправился на боковую.

На следующий день, спланировав его толково, он сделал всё необходимое. Но выложился так, что в жарко натопленной бане не выбрал и половины пара. Не хватило сил похлестаться берёзовым веничком, как обычно.

После бани и хозяйку, тоже умаявшуюся за день и рискнувшую на глоток водки, быстро сморило. Чтобы не мешать ей своими разговорами, Грачёв с женой, в накинутых фуфайках, вышли во двор, долго сидели под развесистым клёном, наслаждались целебным воздухом.

– Коли на работу запрет, не уехать ли нам утренним рейсом? – предложил Грачёв. – Сходим спозаранку на кладбище и поедем. Обещался к товарищу из НИИ на круглую дату.

– Лучше к тётке после кладбища сходим. Давненько не проведывали.

– К родне всегда успеем. В отпуск скоро приедем, всех и близких, и дальних обойдём. А в этот раз на юбилее интересных людей послушаем. Давай уложимся сейчас, чтобы утром не суетиться.

– Не хочется что-то. Утром соберёмся. Не проспим, думаю. Мамке скажу, разбудит.

Не вышло по задуманному. Проспали. Как ни собирались спешно, на кладбище не осталось времени.

– Всё равно утренним автобусом уедем. Родителей же так помянем, – твёрдо сказал Грачёв, раскупорил оставленную для кладбища поллитровку, налил всем водки, наклонил чуть свою, капнул спиртное на стол:

– Царствия вам небесного, родные…

…Оторвался Грачёв от воспоминаний, опять выругался:

– Невезуха сплошная! Добрать бы вчерашний пар сейчас…

На дневные поезда они опоздали. В ожидании ночного, долго сидели в неотапливаемом помещении вокзала. Помалкивали больше. Выговаривались уже за день… Как назло, ночной поезд задержался в пути, так и не наверстал допущенное отставание до их станции, отчего Грачёв, ко всему прочему, не успел на важную утреннюю планёрку. Неприятно пришлось объясняться с начальством. К тому же простудно обметало губы. Побриться не мог, даже слабое касание лезвия отзывалось болью.

– Будешь знать, как родителей не почитать и меня не слушаться, – сказала было жена и невольно засмеялась даже над вспухшими, перекошенными в одну сторону губами мужа, но тут же осеклась: у самой неспокойно на душе, тоже ведь на кладбище не сходила.

Два дня крепился Грачёв, на третий не выдержал, отпросился с работы. Дома глянул в зеркало на своё обезображенное лицо и ужаснулся – так разнесло! «Если на утро не полегчает, за помощью обращусь», – решил он, ещё толком не зная – куда идти: до сих пор не нуждался в больничном листе.

Время было обеденное, но есть ему не хотелось. Он достал фотоальбом, выбрал последние снимки родителей и тестя, положил перед собой.

– Может, впрямь на меня такое, что перед вами провинился? – спрашивал он, словно мог получить ответ.

Глаза тестя на морщинистом с расплывчатой улыбкой лице ничего не выражали.

– Ясно, под газом снимался, – определил Грачёв.

В последние годы тесть редко бывал трезвым, словно навёрстывал упущенное за первую половину жизни, когда до тридцати лет капельки спиртного в рот не взял. Пить начал, как на трактор сел. С техникой тогда туго было. Частенько его просили подмогнуть после работы. Не мог отказать. Как и от поднесённого стаканчика отказаться, чтобы не обидеть хозяев. Иные выпивохи даже без надобности зазывали. Скажем, одну и ту же навозную кучу бульдозером с места на место перетолкнуть, чтобы бутылку у жены выудить… Так и пристрастился помаленьку. Затянула, доконала его «зеленоглазая», до пенсии не дотянул. Как ещё умудрялся не прогуливать, сложные задания тракторного бригадира выполнять? Работящий был мужик, не скандальный. Ладили они…

Отец на своё восьмидесятилетие фотографировался, за три года до кончины. Живой, с лукавинкой взгляд. Лицо почище, чем у тестя, несмотря на двадцатилетнюю разницу между ними. В отличие от своего свата, отец всё же знал меру в питии, и главное, пыльную тракторную работу вовремя оставил, в учётчиках до пенсии ходил. Натянулось, до предела осложнилось отношение сына к отцу после смерти матери, когда, едва справив сорокадневные помины по жене, привёл отец другую, не посчитавшись с мнением младшего своего – хотя бы до года потерпеть. Долго не показывался сын в родительском доме, без матери ставшим чужим. Только не ожесточился он после того, как отженихался отец, один на старости лет остался, до последнего его дня поддерживал и заботился по-сыновьи. Нет, отец тоже не обидится на него…

А вот перед матерью он кругом виноват. Приезжая на каникулы, скорее убегал к невесте. Невесте же с заработанных в стройотряде денег дорогие безделушки дарил, не подумал матери туфли и плюшевую жакетку привезти, о чём, знал, давно она мечтала. В последние годы матери не приезжал вовсе домой, у невесты пропадал, после школы в город подавшейся. Даже на похороны матери опоздал. С кладбища уже шли, когда он явился. Нет ему оправдания, хотя умирающая мать запретила тревожить его: «Пускай учится спокойно. Сорвётся, отстанет ещё… Всё равно ведь не поможет мне». Как же в отцовском письме, как выяснилось потом, написанном под диктовку матери, не уловил он плохо скрытую тревогу? Больше о женитьбе своей думал и за неделю какую-то до закатного часа матери друзей на свадьбу собрал. Родственников не пригласил, намереваясь вскорости в деревне по-настоящему отгулять. Хорошо, догадался свадебные снимки прислать. Успела мать увидеть, благословить: «Вот и славно! Пора! Давно друг дружку любят…» До последнего вздоха она беспокоилась о нём. А он?

– Прости, мамка… Прости, родимая! – шептал он. Не вытирая катящихся по щекам слёз, долго смотрел в материнские глаза, даже на фотографии полные беспокойства.