Фронтовику Синеглазову, прошедшему Вторую мировую без единой царапины, на восьмом десятке лет ампутировали обе ноги. Он лежал в одиночной палате лучшей в городе больницы, безучастно дожидаясь конца врачебного осмотра, глядел в окно на предзимнее с грузными облаками небо цвета его синих поблёкших глаз.

– Будем жить, Пал Палыч! – довольный состоянием ампутированного, улыбнулся хирург, оперировавший Синеглазова, казалось бы, безнадёжного в запущенной гангрене.

– А на хрена мне такая жизнь? – не разделил его радости пациент. – Обрубком на диване валяться, даже нужду не способный как положено справить? Кому я теперь нужен…

– Вот это ни к чему, – остановил его хирург. – Не отвернётся Олег. Уж поверьте мне. Вернётся из командировки, тотчас явится.

Лёгок на помине, в палату вошёл сын ампутированного – крупного телосложения, с пронзительно голубыми глазами.

– Посмотрим, посмотрим, чем здесь эскулапы занимаются, – бодро начал он, откинул простынку, прикрывающую культи отца. Даже мысленно подготовленный к тяжёлому зрелищу, он осёкся, захлебнулся словно. – Надо же так отчекрыжить!

– Укоротили малость, – пытался пошутить Синеглазов-старший, но слишком слёзно это у него вышло, и он тоже затих.

– Будем жить! – тревожную паузу заполнил хирург. – Чуть раньше надо бы, но ничего… Выше – живые ткани, здоровые. Сообща всё преодолеем. Я коляску с ручным приводом берусь пробить. Олега попросим под габариты квартиры её по-инженерному додумать, так что вам, Пал Палыч, только и остаётся, что рулить.

– А как скоро можно будет забрать отца? – спросил пришедший в себя Олег.

– Пару недель подержим. Могу продлить, хотя надобности в этом не вижу. Состояние нормальное.

– Не будем тянуть, – поспешно сказал Олег, словно боясь, что врач передумает. – Не к чему в больнице маяться, когда дома все условия: комната отдельная и кормёжка соответствующая. Главное, с родными ему веселее, чем при сиделке, какой бы внимательной и доброй она ни была. Да, пап?

– Спасибо, сынок, – благодарно кивнул отец. Кажется, и сини в его глазах прибавилось.

Олегу до слёз стало жаль отца, всегда решительного, твёрдого, уверенного в себе, а теперь вот разом потерявшего эти качества и сникшего до неузнаваемости. Только ненадолго хватило ему этой внезапно нахлынувшей теплоты. Не успел он сбежать с третьего этажа больницы, как затаившаяся на время мыслишка вновь стала точить его, червяком усиленно взрыхлив почву, на которой она и проросла, подленькая…

…Ладно всё складывалось у младшего Синеглазова, единственного в семье. Безоблачно жилось ему при родителях в районном посёлке. Удачно всё сложилось и далее, когда в город за высшим образованием подался.

С первой же попытки поступил в политехнический институт, легко получил диплом и здесь же, в областном центре, жизненно определился. С престижной должности на крепком заводе начал, в гору быстро двинулся. С женитьбой квартиру дали. Дачей обзавёлся, машиной. Сын родился, как положено, синеглазый.

Словом, жил да радовался до поры до времени, от работы не отлынивая, с людьми простыми ладя, покуда к заводскому начальству близко не прибился и воочию не увидел под масками показной озабоченности за трудовой народ истинные лица директоров, при которых работать ему довелось. Не устоял он в зависимости своей. Пристальнее стал присматриваться к начальству, хамелеоновские методы их понемногу начал перенимать.

Способным учеником оказался Олег Синеглазов. Порадовал бы он своих учителей, да неожиданно быстро новореформенное времечко заломило завод. Не успел Олег как следует развернуться на нём, нужными связями обрасти в городе.

– Эх, раньше бы чуть! – запереживал он. – Что же теперь? Как дальше-то?

Этот момент и подгадала жена, немка по национальности. Предложила мужу в Германию уехать к её родственникам, покинувшим ранее Россию и неплохо там устроившимся.

«А что? Хуже не будет, – рассуждал Олег. – Российский беспредел только начинается. За бугром переживём лихолетье. А там видно будет». Подумал ещё: «Лишь бы отец, недавно перебравшийся к нам на житьё из района, добро на это дал».

– А не махнуть ли на родину вот этого напитка? – вкрадчиво спросил он, угощая отца специально купленным для серьёзного разговора баварским пивом. – Поехал бы пожить там в нормальной обстановке?

– Никогда! – отрезал Синеглазов-старший. – Мне, русскому человеку, лучше круто посоленный чёрный хлеб с водой, чем немецкие бутерброды хвалёным ихним пивом запивать. Не для этого я Берлин брал в сорок пятом!

– Да нельзя же всё на один аршин мерить. Полвека с той поры утекло, мир сильно переменился с тех пор, – возразил Олег, но не смог переубедить отца.

Вот тогда-то и проклюнулась в Синеглазове-младшем, ростки дала мыслишка подленькая: «Что ж, раз отец такой принципиальный и патриотичный, пускай и доживает свой век на хлебе с водой. А мне до лампочки, под каким флагом жить и кому кланяться. Лишь бы бабки водились».

…Олег выскочил из больницы на свежий воздух. Не застегнув кожаную куртку, торопливо зашагал аллеей больничного сада.

Стояла поздняя осень. Лишь одиночные листочки, застиранные дождями, желтоватыми лоскутками трепыхались на ветру. Начали кружить первые снежинки, обещавшие скорый зазимок. Но, как бывало раньше, не подставил Олег им ладони, не залюбовался их дивной резной красотой. Не до того ему было.

Мысль о Германии подгоняла его. На радость жене, тайком от отца стал он собираться в дальнюю дорогу. Выгодно продал дачу, машину, покупателя на свою четырёхкомнатную квартиру за хорошие деньги сыскал. Сполна их с него получив, прописал заблаговременно, чтобы потом при отъезде не канителиться. На вырученные деньги приобрёл немецкую валюту. Словом, последнее осталось – квартирное добро сбыть да с отцом определиться. И… вот эта очень несвоевременная ампутация!

– Съездил бы в районный посёлок к двоюродному братцу, единственному родственнику своему. Чать не откажет присмотреть за Пал Палычем, – советовала жена. – Не обидим деньгами.

– Не хочу быть обязанным ему, – не соглашался Олег. – Прилипчивый он больно, сама знаешь. Он в случае чего и в Германии достанет!

– Тогда как же? С чужими и вовсе не столковаться. Кому такая обуза нужна? Не в Германию же его с собой тащить?!

– Есть вариант, – успокоил Олег занервничавшую жену.

Как раз по реализации этого варианта и спешил он из больницы. Повезло ему. Обменял он только что подпольно сваренные на заводе два гаража на двухкомнатную хрущёвку на окраине города. Желающих вселиться в неё быстро приглядел среди заводских молодожёнов, согласившихся за безногим человеком как за родным присматривать, что и было скреплено печатью нотариуса.

– Лучше и не придумать! – радостно потирал руки Олег. – И место подходящее: лес, речка. Любуйся себе в окошко. Да и молодые супруги – люди надёжные. Не обидят старика. Деньгами на первый случай их задобрю…

Отца он забрал из больницы в тот же день, как разрешили.

Довольный сыновней заботой, старший Синеглазов, конечно же, ничего плохого не подозревал. Он постепенно свыкался с потерей ног, с нетерпением ожидал обещанную хирургом коляску.

Иногда через плотно закрытую дверь до него доносились сдержанные незнакомые мужские голоса. Но он не придавал им особого значения, как и скрежету передвигаемой мебели.

Быстро распродал Олег дефицитную обстановку квартиры. Лишь в отцовой комнате ничего не тронул, оставил для той квартиры, где предстояло доживать безногому фронтовику.

Всё исполнил Олег наилучшим образом. Оставалось самое неприятное – сообщить отцу об отъезде в Германию. Не знал, как сказать. Помог товарищ отца, фронтовик, с которым познакомился старший Синеглазов ещё до своей страшной операции.

– Попрощаться вот зашёл, – сказал гость, прослышавший о поспешных сборах Синеглазовых в Германию. – Вряд ли ещё увидимся.

– Не понял! – удивился Синеглазов колючему тону гостя. – Умирать вроде бы ещё не собираюсь, хотя отчекрыжили дальше некуда! Да и ты, вижу, не торопишься на тот свет. Молодцом выглядишь!

– Я-то родную землю не покину. В неё лягу, как Господь приберёт. А вот ты где думаешь покой обрести?

– О чём это ты? – насторожился Синеглазов, припомнив разговор сына о Германии. – А ну, валяй напрямки. По-фронтовому!

– Да куда уж прямее! Мебель уже из квартиры вывезли. Билеты, слышал, тоже куплены… Вот и зашёл попрощаться, в глаза твои посмотреть.

У Синеглазова аж зашлось сердце.

– Есть кто в доме? – заорал он, задыхаясь от гнева.

На крик в комнату заглянула сноха, удивилась незваному гостю. На минутку она выходила в магазинчик возле подъезда. Этого времени и хватило незнакомцу войти в незакрытую на ключ квартиру.

– Решились всё же! Бежать… За границу! – задёргался Синеглазов, пытаясь подняться на руках.

– Успокойся, папа. Нельзя же так, – обняла она свёкра и с такой злобой взглянула на непрошеного гостя, что тот тут же засобирался и ушёл. – Нельзя же так! – успокаивала она. – Не бросаем же вас, папа, на произвол судьбы и в интернат не сдаём, как некоторые. Квартиру подобрали вам с природой рядом. Хорошие ребята с Олеговой работы присматривать будут. С врачом договорились, так что всё нормально, папа.

– Да какой же я тебе папа! – оттолкнул свёкор сноху. – Не смей так называть меня, фашистка недобитая! Знал я и раньше, что такое родство добром не кончится. На свадьбе по глазам сватов видел, что временщики они здесь, на нашей земле. Не ошибся! При первой возможности укатили. И ты туда же. И сыну голову заморочила… Сейчас же с глаз моих долой!

Долго ещё он бранился, пока не обессилел голосом. От обеда наотрез отказался. Щи на палас специально пролил.

– Скорее с голоду сдохну, чем с рук твоих кормиться! – заявил снохе, молча наблюдавшей за происходящим.

Оба они с нетерпением ожидали Олега.

– Фашистам продался?! – не стал выслушивать старший Синеглазов доводы младшего. – Отца родного бросаешь! Не сын ты мне боле! Знать тебя не желаю! Видеть не хочу!

Всю ночь бесновался он. Откуда только силы взялись. Лишь под утро, выдохшись, присмирел. Отвернулся к стенке и лежал неподвижно, ни на что не реагируя.

Словечка не проронил он и при переезде в новую квартиру. А на прощание повернул к сыну измученное, обросшее щетиной лицо, тихо и хрипло выдохнул:

– Не прощу!

С тяжёлым предчувствием садился Олег в машину:

– Худа бы не вышло.

– Не переживай, Олежка, – придвинулась к нему жена. – Успокоится отец, оттает… Конечно же тяжко ему. Раз за разом такие удары! Только и нас он должен понять… Обживёмся и к себе его возьмём. Должен он к тому времени образумиться и дать согласие на выезд. Зря он так болезненно всё воспринял. Вот увидишь, всё нормализуется.

– Вряд ли… Ну ладно, что теперь об этом, – вздохнул Олег и тронул за плечо водителя: – Поехали!

Выглянуло полуденное солнце. Припудренный молодым снежком город заметно повеселел. Пронзительно-голубыми глазами Олег прощально смотрел на привычное и знакомое, нисколько не жалея, что уезжает. Напротив, радовался он оправдывающим его побег дорожным ухабам, людям, толпящимся на неухоженных остановках в долгом ожидании общественного транспорта, разрытым траншеям, в которых лежали безжизненные трубы отопления, обшарпанным фасадам домов и прочим неустроенностям, попадающимся ему на глаза по пути в аэропорт. Тревога, подступившая было к сердцу при расставании с отцом, отпустила. Лишь в самолёте, взметнувшемся в небо, током пронзило его отцовское «Не прощу!».

Проводив Синеглазовых, молодая чета, неожиданно разбогатевшая и квартирой, и деньгами, с покупками поднялась на четвёртый этаж. Они сами полакомились виноградом, с крупной золотистой кистью вошли к своему подопечному.

– Дядя Паша, а мы виноградику вам принесли, – сказала молодая хозяйка, не сразу заметив Синеглазова у закрытой на верхний шпингалет балконной двери. Рядом валялась швабра.

– Дверь балконную хотел открыть, – догадалась она.

Супруги осторожно перенесли бесчувственного калеку на кровать. Не нащупав пульса, вызвали «скорую».

– Отмучился бедняга! – констатировала врач, сердобольная пожилая женщина. – Обширный инфаркт.

Ошарашенные внезапной смертью подопечного, молодые молча сидели возле умершего.

– Пойду отобью телеграмму Олегу Павловичу, – нарушил молчание муж. – Достань-ка адрес их немецких родственников.

– Может, не стоит? – рассудила по-житейски жена. – Отца Олегу всё равно не воскресить. Только лишние хлопоты и расходы. Сами справимся. Похороним как положено. Потом обо всём и напишем.

– Не обидится Олег Павлович?

– Не думаю, сам же видел: нелады у него с отцом. Иначе не оставил бы его в таком состоянии…

На следующий день к подъезду подъехали легковая машина и катафалк. Бывалые ребята из похоронной службы быстро справили дело, за дополнительную плату взявшие все ритуальные хлопоты на себя.

Поместив гроб с покойным в катафалк, туда же посадили молодых, единственных, кто провожал в последний путь фронтовика.

Собственно говоря, никто и не знал о кончине Синеглазова. Лишь двое ещё присутствовали при выносе.

– Кто будет-то? – спросила пришедшая старушонка с бадиком у другой из этого самого подъезда.

– Право, не знаю. Позавчера только его привезли в двенадцатую квартиру, куда недавно молодая парочка вселилась. Калека, видела, безногий. На руках его заносили, на руках и вынесли. Гроб поднять поленились…

Неожиданно большими хлопьями повалил снег.

Бывалые похоронщики закрыли дверцы катафалка на щеколду. Сами сели в легковую. Машины медленно тронулись.

– Дожидал ровно покойного, – сказала о снеге старушонка с бадиком и перекрестилась.

– Да, – согласилась с ней другая. – Верная примета. Видно, хорошим человеком был преставившийся. Земля ему пухом!