К вечеру неожиданно и сильно похолодало. Дождевые лужицы по обочине дороги подёрнулись первым ледком. С берёзовой лесопосадки, не успевшей ещё стряхнуть и половины прожжённых осенью листьев, встревоженно поднялись засобиравшиеся на юг птицы.

Легко одетый Кальянов зябко ёжился в продуваемой резким ветром кабине, ругая себя за не утеплённые дверцы и неисправный обогрев: «Надо же… теплом обманулся!»

День выдался для него хлопотным. Не думал он, что после утренней заправки тракторов сразу в город за бензином пошлют. Потому видавшую виды тёплую кожаную куртку не прихватил, о чём теперь жалел. Не получилось быстренько смотаться, припоздниться пришлось из-за поломки на нефтебазе заливочного автомата. В столовке даже не перекусил, как обычно, в магазин лишь забежал за водкой, чтобы по возвращении с механиком колхозным рассчитаться за вчерашнюю выпивку. Еле-еле на две бутылки наскрёб: подорожала водка, а с деньгами туго стало, который месяц зарплату не выдают. Одна надежда на живность свою – резать и на базар везти.

«Заждался небось, – подумал он о механике. – Ничего, скоро буду. Мотор чисто пашет, и дорога что надо. Спасибо нефтяникам за асфальт». Зацепившись за бежевые «жигули», одну за другой обгонял он впереди идущие машины. Даже жигулёнка самого, притормозившего перед мостом, обошёл, на что тот, обидевшись словно, камешком галечным из-под колеса хлестнул в лобовое стекло бензовоза.

– У-у! – взвыл Кальянов, по мгновенно растрескавшемуся в мелкую сетку стеклу поняв, разбилось оно, выкрашиваться вот-вот начнёт. Не дожидаясь этого, ткнул с досады кулаком в ненавистную сетку, но скорости не сбавил, пригнулся лишь ниже от хлынувшего в пробитое отверстие потока холодного воздуха. Так и гнал машину ещё с полчаса, пока, окончательно продрогнув, не свернул с асфальта на просёлочную дорогу. Отъехал с километр по ней и остановился, не заглушив двигатель. Одеревеневшими пальцами нащупал в бардачке одну из купленных бутылок, выбивающими дробь зубами сгрыз почти пробку, выплюнул и прямо из горлышка сделал несколько жадных глотков. Посидел немного, давая растечься водке по замёрзшему организму, ещё раз приложился основательно к бутылке и, опорожненную, метнул её в зияющую брешь выкрошенного лобового стекла.

Сильно продрог Кальянов, никак не мог согреться. Хотел было и вторую поллитровку распечатать, но сдержался, оставил механику: обещал ведь, обидится ещё, случись что серьёзное – запчастями не поможет.

Он вылез из кабины, прошёлся, разминая окоченевшие ноги, по колёсам постукал, попрыгал, руками для согрева помахал.

Вызревали степные морозные сумерки, и в этой сумеречной тишине услышал Кальянов слабое поскуливание. В придорожную канаву спустился, увидел тыкавшийся в тела захолодевших уже братьев живой комочек.

– Железки, что ли, вместо сердца? – обругал он тех, кто так жестоко расправился с целым собачьим выводком, взял на руки дрожавшего от холода и страха черненького, белогруденького кутёнка, явно не ценной породы, иначе не выкинули бы.

– Ничего, не пропадём, – сказал Кальянов, сунул кутёнка за пазуху и, сев за руль, тихонько тронулся к деревне, до которой осталось лишь два косогора перевалить.

Приехал он затемно, отыскал на привычном месте дожидавшего его механика, отдал бутылку:

– Расчёт, Степаныч.

– Не составишь, что ли, компанию?

– Свою долю я уже успел выпить. И Тоньке обещал пораньше приехать.

– Соскучился? – пьяненько захихикал механик, с кем-то успевший уже сообразить. – Думаешь, ждёт? Как бы не так! Спит, поди, без задних ног… Давай-ка лучше раздавим эту белоголовую да до чернявой Нинули дойдём. Любит она тебя, бугая племенного, на самогон точно раздобрится.

– Нет, Степаныч, как-нибудь в другой раз.

– Смотри, тебе виднее. Я, между прочим, и один могу зайти, – пустился на хитрость механик, неплохо зная Кальянова и желая этим подзадорить его. – Не обижайся после, если с носом оставлю.

Обычно Кальянов на такие закидоны реагировал буйно. Спору нет, хороша Нинуля, в самом соку баба и свободная, бездетная, но устоял он на этот раз, не поддался на провокацию: то ли щенок, пригревшийся за пазухой, зашевелился, зачмокал, как ребёнок, которого домой нести надо и молочком скорее напоить, то ли хихиканье механика задело – действительно, обижает он Тоньку свою. Не помнит, когда и ласкал её в последний раз.

Машину в гараж не поставил, во двор к себе загнал. При дефицитном бензине любители на дармовое добро и при стороже найдутся, выкручивайся после за недостачу. Хватит с него недавнего случая, когда под хмельком разрешил дружкам четыре ведёрка бензина взять, а те, обнаглев, все сорок слили и водицы взамен набухали. Вся колхозная автотехника с месяц от разбавленного водой бензина чихала. Хорошо, жена выручила, в конторе работая, как-то потихоньку всё уладила, малым штрафом лишь отделался.

– Опять назюзюкался? А ведь обещал! – встретила его недовольная жена, не ложилась ещё спать, чем обрадовала Кальянова: ждала, ошибочка, значит, Степаныч, вышла…

– Промёрз сильно, – ответил он. – Вот и выпил для согрева. Без лобового стекла полдороги ехал.

Он вытащил из-за пазухи сразу заскулившего от непривычно яркого электрического света кутёнка.

– А это что ещё за гостинец?

– На Кузьминовском повороте подобрал. Какая-то сволочь в кювет выкинула.

– Тебе-то на кой?

– Жалко стало. Живой ведь…

– Ну ладно, – смягчилась она, женским чутьём уловив желательную перемену в муже. – Как знаешь со своим найдёнышем. В баню только сходи, не остыла пока. Как знала, что намёрзнешься, протопила.

«Ждала!» – опять благодарно подумал Кальянов, взял приготовленное свежее бельё и пошёл в баню. Она во дворе, с сенцами рядом. И кутёнка с собой прихватил:

– Пойдём, найдёныш. Отогреемся и помоемся…

К весне найдёныш подрос и вытянулся. Как и предполагал Кальянов, оказался он обыкновенной дворняжкой, каких в деревне немало, лишь торчком стоящие уши могли дать повод усомниться в его родословной. Всю зиму он возился с ним словно с дитём малым, пожалуй, больше и охотнее, чем с первенцем своим, успевшим за его пьянками школу кончить и полгода уже отслужить в стройбате.

С появлением Найдёныша и пить стал Кальянов реже. Конечно же при его близости к бензину и запьянчевском механике о том, чтобы завязать совсем, и речи не могло быть. Случались выпивки, но ни в какое сравнение не шли они с прежними вечерними загулами. Найдёныш сильно способствовал. Уже по открываемой хозяином калитке угадывал он его состояние. Если тот приходил пьяным, не встречал его радостным заливистым лаем, забивался куда-нибудь подальше, дожидаясь, пока угомонится. Доискивался если тот, команды выполнял неохотно, осуждающе облаивал его пьяные выходки.

Умницей оказался Найдёныш, помощником по дому стал. Быстро узнал он всю дворовую живность, со всеми сдружился, даже с задиристым петухом и с ушлым котом ладил. Чужих, случайно или намеренно заявившихся во двор, с ходу гнал прочь, правда, беззлобно, но давая понять, что негоже на дармовую кормёжку зариться. На всё во дворе и возле дома тотчас отзывался лаем, по оттенку которого можно было безошибочно определить о происходящем или о пришедшем.

На работе, куда вскоре стал брать его с собой Кальянов, собачьи способности проявились ещё зримее. Многому научил его хозяин. И путёвки вместо себя получать: подбежит к диспетчерской будке, тявкнет приветственно первому подошедшему шофёру, мол, здрасте вам, скажите тёте Насте, куда Кальянову прикажет? – и заулыбается тётя Настя, путёвку для его хозяина передаст; тогда бежит он к нему с путёвкой в зубах, ждёт выезда, вспрыгнет в кабину и весь день мотается с ним, зорко в дорогу вглядывается, тревожным лаем предупреждает, если что неладно впереди. И куски от других без его разрешения приучил не брать, мало ли что подкинут, всякие люди бывают. Вон у городского друга на заводе, на участке по обработке цветного литья, собак на проволоке пустили в нерабочее время дорогой металл охранять, так не успевали оттаскивать их, сдохших. Разобрались когда, оказалось, ворьё цветную стружку в мясцо клало и незаметно собакам подкидывало. Попробуй догадайся, чья работа, если стружки вволю… И до деревенских бродяжек, до их собачьих свадеб не допускал, может, и зря, не подумав, каково кобелю будет в одиночку время весеннее, разгульное коротать?

Одного не добился Кальянов, по его разумению, – главного: к своим выпивкам не приучил Найдёныша. И раскупоренную водочную бутылку в нос ему совал, чтобы к запаху привык, и в пищу осторожненько спиртное подливал… зря всё! Не поддавался Найдёныш на уловки хозяина и вновь, как только присоединялся тот к собутыльникам, облаивал его и за рукав домой тянул.

– Что же ты, сукин сын, со мною вытворяешь? – огорчался Кальянов. – Не поймёшь никак, что нельзя мне совсем без выпивки. Тоня, и та, в отличие от тебя, не возражает, если не часто я…

Такое противостояние не предвещало собаке ничего хорошего: хозяин-барин, как говорится. Случилось это самое нехорошее в предрождественский вечер, когда хватившего лишку Кальянова понесло полузабытую было зазнобу свою с Рождеством поздравить. Дошёл он до Нинули, достучался. Найдёныша в сенцах определил, чтобы уличных собак не дразнил. Не вышло. Будто специально решил Найдёныш свиданку тайную сорвать, через лазейку в сенцах на крышу дома по сложенным высоко дровишкам выскочил. В момент его собаки учуяли, такой брёх подняли, что перепуганная Нинуля на всякий случай быстренько гостя спровадила. Перед самым интересным делом вынужденный уйти Кальянов сдержал всё же шевельнувшийся в нём гнев на собаку, пнул только в сердцах и опять в гараж заявился, где механик последнюю бутылку открывал, раздобытую молодым крановщиком по случаю пригона нового автокрана.

– Полную мне, – попросил Кальянов. – Настроение хреновое.

Удивлённый механик, привыкший уже к питейной умеренности Кальянова, не послушался, лишь на треть гранёного стакана плеснул. Это не устроило Кальянова. Он сам долил дополна, поднял стакан за новый автокран, но выпить не успел: подпрыгнул Найдёныш, за рукав дёрнул, и от неожиданности Кальянов сильно пошатнулся, расплескал водку.

– Сучье отродье! – взорвался он, не соображая, что делает, схватил подвернувшуюся под руку недопитую бутылку, запустил ею в собаку. – Убью!

Не увернулся Найдёныш, взвыл от боли, кинулся прочь, поджав подбитую ногу.

– Озверел, что ли? – остановил механик Кальянова, потянувшегося к увесистому гаечному ключу. – Разве можно так?!

Но по его взгляду видно было, что не собаку он пожалел, а разбитую бутылку.

Устыдился Кальянов, припрятанные в спичечном коробке деньги достал, попросил молодого крановщика ещё раз поискать водки или самогона:

– На все бери.

– Не много будет, дядя Толя?

– В самый раз!

Давненько Кальянов не возвращался домой так поздно и без Найдёныша, что особенно злило его.

– Бросил хозяина, – буровил он пьяно. – Отблагодарил за добро, выходит. Ладно… разберусь завтра.

Днём ещё наметившаяся позёмка разгулялась вовсю. Низовой ветер без устали гнал и гнал навстречу Кальянову сухой, до рассыпчатости промёрзлый снежок, порывисто взвихривал его, вызмеивая по верхам сугробов, поднимал над улицей, угадывал сыпануть в лицо, набиться до хруста за пазуху и под воротник овчинного полушубка.

– Нет, не прощу! В ту же канаву вонючую выброшу, откуда подобрал, – не успокаивался он, под напором ветра всё больше и больше забирая с дороги, к еле различимым средь начавшейся вьюги осинам. – Ишь сколько столбов понаставили… Когда успели? – удивился он неожиданно возникшим перед ним деревьям, однако быстро сориентировался, сообразил взять напрямую к своему дому по задам через огороды.

Идти по бездорожью было тяжело. С трудом переставлял он валенки, давно полные снега. Повалило и сверху. К низовому ветру подключились другие, более злые – и верховые, и боковые, переплелись между собой, закружились в отчаянном снежном плясе, вконец изматывая Кальянова, пожалевшего, что отказался от вызвавшегося проводить его крановщика. Медленно, но всё же двигался он вперёд. Пока не зацепился за невидимую, снегом присыпанную жердину огородной загородки и упал, даже не силясь подняться. Хмель хорошо делал своё дело: почудилось ему, что дома он, в своей постели, даже удобнее голову повернул на уплотнившемся сугробике, словно на подушке:

– Всё, Тонь… сплю я.

Он прикрыл утомлённые и заслезившиеся от ветра и снега глаза, но что-то горячее и липкое мешало ему уснуть.

– Тонь, не надо… Тонь, – просил он неслышно.

В неодолимом своём желании уснуть Кальянов скинул рукавицу, потянулся смахнуть с лица это непрекращающееся, измучившее его липкое и горячее, наткнулся на что-то волосатое и волевым усилием открыл глаза.

– По-шёл! – слабым голосом выговорил он, приподнялся чуть, пытаясь оттолкнуть Найдёныша, лижущего его ещё окончательно не потерявшие чувствительности веки. – По-ш-шёл…

Но не отбежал Найдёныш. Чуял, что обессиленный хозяин не сможет нанести ему новой боли. Он залаял, забегал возле него, тыкаясь в грудь и лицо, растормошил всё же, на ноги поднял.

– Кому ска-зал?! – шагнул к собаке Кальянов с угрозой, но тот только обрадовался этому, стал нарочно понемногу отбегать вперёд, в направлении к дому. Немного прошёл Кальянов, опять рухнул. Найдёныш выроненную рукавицу к его руке подтащил, залаял с новой силой.

– Щас… щас я, – копошился в снегу Кальянов, сунул всё же озябшую руку в рукавицу, а Найдёныш тянул его уже за воротник полушубка, домой звал, почти беспрестанно лая, не давая хозяину вновь свалиться и уснуть.

Ещё два огорода одолели они таким образом, на изгороди следующего, уже собственного огорода Кальянов было повис, но перевалиться не сумел и тяжёлым мешком сполз на снег, и никаким лаем, никаким лизанием не мог поднять его Найдёныш.

А буран бесновался. Словно бы ликовал от своей силы над пьяным человеком, свалившимся у своего огорода, в каких-то ста шагах от дома.

Не видел и не слышал Кальянов, как прилёг, прижался к нему обессиленный Найдёныш, похоже, не потерявший надежду поднять его, но вскоре понявший, что это не получится, догадавшийся вскочить, на трёх лапах побежать за хозяйкой. Он скулил, скрёбся в дверь и окошко, доставая до него с наметённого сугроба, пока не добудился до спасительницы, тревожно забывшейся в ожидании мужа.

На санках притащила она его домой. В сенцах растирала снегом полуобмороженного и полуживого…

Но, пробудившись лишь к полудню, Кальянов не поверил всему случившемуся, пытался даже обидеться на прибежавшую к нему, отпросившуюся с работы жену:

– Чего выдумала! Выпил, правда, крепко, но… Помнится, сам дошёл.

– Если бы не Найдёныш, точно бы дошёл до… могилы, – заплакала она и, махнув рукой, выбежала из дома, бросив в сердцах: – Замёрз бы лучше, изверг!

– Ишь как на мужа! – крикнул ей вслед Кальянов, но сразу замолчал и встревожился не на шутку: видать, натворил дел, такой жену он видел впервые. Полежал немного, пытаясь воссоздать в памяти вчерашнее. Но ничего не вспомнил, будто память начисто отказала. С трудом поднялся. Чувствуя ломоту во всём теле, оделся кое-как, в гараж собрался – похмелиться и о вчерашнем потихоньку выведать.

– Найдёныш! – позвал он собаку. – Пойдём.

Но тот не откликнулся, не подбежал, как обычно.

– Ну, погоди, сукин сын… – захотел Кальянов озлиться на собаку, но вновь сильно кольнула его тревога: неспроста всё это, ох неспроста!

Он ещё раз покликал собаку и вышел на улицу. Буран отбушевал, лишь на открытых взгорках ещё нет-нет да и взвинчивались под слабеющим ветерком снежные бурунчики.