Душа посиделок, весёлая и ловкая на слово бабка Груня как-то разом потухла и в крещенские морозы слегла, уверившись: всё, не подняться. Подолгу детей от себя не отпускала. Торопилась и с подругами напоследок наговориться. Наедине неслышно почти разговаривала со своей старенькой избой:

– Расстанемся скоро. На последнее пристанище отнесут. Осиротеешь без меня, никому не нужная. Младшенькая Зинка на тебя и не глянет. Успела новый дом для неё срубить, не тебе чета. Таиска тоже к тебе не разбежится из города, хотя старшенькая и рядышком совсем. Справно живёт. Хваткий мужик ей достался. Подталкивать его, как простодырных других зятьёв, не надо. Настоящие хоромы выстроил и легковушкой обзавёлся. Гальку же, средненькую, аж в Среднюю Азию занесло. Что там хорошего нашла? Всё же и ей посчастливилось. Казённую квартиру получила, трёхкомнатную, с ванной и газовой плитой. Разве заманишь её теперь к твоей подымливающей печке? Всё собиралась печника зазвать, переложить хотела. Не сумела вот… Прости уж, сама видишь, как болезнь в меня вцепилась. Может, Стёпка, сынок единственный, образумится, без моей пенсии работать в колхозе станет. Оженится, глядишь, и тебя подправит, ребячьими криками оживит. Хотя вряд ли. Скорее за бесценок продаст, не посмотрит, что на завидном месте ты стоишь, в центре, считай, и огород при тебе с полгектара, до речки, чернозёмный. А может, никто и не позарится на тебя. Мало ли в деревне пустых домов, светлее и моложе? О внучатах моих и не мечтай. Колхоз хорошо помогает тем, кто в город не сбегает, на свадьбе в подарок ключи от новой квартиры дарит. Чую, худо тебе без меня придётся…

Хоронили бабку Груню в такой же, какой сама была, говорливый день. Вовсю сыпали скороговоркой ручьи, некстати весело расщёлкались прилетевшие скворцы.

Недолго терпел Степан, стал сразу же после девятидневных поминок покупателя на дом искать.

– Не спешил бы, – просила его Таисия. – Перед людьми стыдно. Скажут, похоронить не успели…

– Плевать хотел! – отвечал Степан. – Не они меня кормят. За дом же, возможно, хорошие деньги выручу. Будет на что дальше смотреть.

– До года бы потерпел, – поддержали Таисию и сёстры. – В память о нашей мамке.

– Да ну вас! – отмахнулся он. – Мужиками своими командуйте. А тут я хозяин. Как захочу, так и будет!

Зная его тяжёлый характер, приумолкли сёстры, отступились. Подумали: выкинет ещё какой-нибудь фокус братец родненький, беды не оберёшься. Рассудили: пусть продаст, им тоже изба не нужна.

Однако не продал Степан избу. То ли сестёр всё же послушался, то ли покупателя не нашёл. К последней материнской пенсии добавив небольшие деньги от сбывки кое-какого домашнего добра, уехал он из деревни. И пропал, как в воду канул! Даже на годовщину смерти матери не объявился.

Без него сёстры всё организовали: и на сорок дней, и полгода, но по родительской избе ничего не предприняли. Гвоздика не забили.

Осиротела изба. Правда, окошки не заколотили досками и божницу в красном углу оставили. Но со временем паутинкой она затянулась. Глиняная обмазка саманной стены слоями отваливаться стала. Потемнел и потрескался вторично использованный, с колхозной фермы снятый, шифер крыши. Замутились нечищеные окна…

Даже Зинаида не заглядывала в родную избу, не говоря уж о ташкентской Галине и потерявшемся Степане. Иногда лишь, в ливень застряв в легковушке, Таисия вынужденно ночевала с мужем с материнском доме. Картошку они, сотки три, сажали на огороде, постепенно зарастающем.

– Помазать избу, побелкой освежить бы, – подсказывали Зинаиде деревенские. – Больно вид улицы портит, словно щербинка почернелая в белозубом рту.

– Таиске не надо, а мне и подавно, – отвечала Зинаида. – В своём дому не успеваю красоту наводить.

Меткая в предсказаниях бабка Груня не угадала всё же скорые события вокруг её старенькой, детьми забытой избы.

Сквознячок перемен первой ощутила на себе в далёком «хлебном» Ташкенте Галина, неожиданно ставшая для родной российской деревни иностранкой. Только не обеспокоилась: мало ли что деется, мол, потешатся новоявленные политики, и всё на свои места встанет. И муж её, просиживая вечера у телевизора, запутался. По-старому они жили, ориентируясь, главным образом, на Москву, пока не отключились от неё узбеки, передачи на своём языке не повели. Опять же не поверили.

– Пробный шарик катнули, – успокаивали друг дружку. – Образумятся вот-вот…

Крепко ошиблись. Потому что в магазинах и на общественном транспорте обижать их стали. Аттестацию ввели, вроде чистки, после которой Галине с работы пришлось уйти. Золотые руки каменщика помогли удержаться на стройке её мужу, но ущемили и его, из-за незнания узбекского премиальные урезали. А тут и цены на продукты резко подскочили, и при холодной осени, как назло, не грели отопительные батареи…

– Выживают! – запоздало спохватились они, написали и позвонили Таисии, через неё объявления на обмен квартиры дали. Только не нашлось желающих ехать в Ташкент, в этот с короткой памятью город. Тогда решились они свою приватизированную квартиру продать, но и здесь запоздали: ташкентская власть запретила выгодную сделку.

К этому времени, отслужив, их сын вернулся. По пути домой заезжал он в деревню, новость родителям принёс:

– К свадьбе готовьтесь. Дождалась моя… Обговорили всё.

И дочка, чуточку покраснев, сунула матери распечатанное письмо:

– И я замуж выхожу за деревенского. Согласия вот вашего просит…

– С ума посходили! – накричала на них мать. – И так тошно! Ещё вы… Добить нас с отцом задумали? Свадеб захотели… Представляете хоть что это такое? Где мы сейчас таких денег возьмём?

– Я в деревне на выгодную шабашку договорился. Сразу наличными. Как раз к свадьбе.

– А мой, пишет, уже заработал. Знает он наше ташкентское положение и просит не отказаться от денежной помощи.

– Купить тебя хочет? – удивилась Галина, пуще разошлась. – Всё! Кончен разговор на эту тему. Успеете ещё!

– Всё равно женюсь! – твёрдо сказал сын. – Завтра же поеду в деревню.

– И я с ним, если не согласитесь, – осмелилась дочь, не по годам рослая и фигуристая.

Всю ночь ворочалась Галина, никак не могла уснуть после нервного разговора с детьми. Толкнула мужа:

– Спишь себе… Не прикрикнул даже.

– Незачем! – приобнял он жену. – Выросли детки. Дочке, конечно, годок-другой поневеститься бы, школу только кончает. Ну и ладно. Главное, без нажима, по-доброму они сходятся… Болтаться не будут. Сама видишь и по телевизору, и наяву какая любовь пошла. Раз – и на матрас! Так что радуйся за деток. Укоренятся они в деревне, и мы к ним притянемся.

– Тебе, вижу, сбагрить их скорее хочется, – пробурчала Галина, понемногу успокаиваясь. Логичны всё же рассуждения мужа. Думала, прикидывала, снова толкнула его, захрапевшего было: – А на какие шиши свадьбы справим?

– Выжму заработанное. Не откажут, поди, и с премиальными по такому случаю. Продадим кое-что. Займём на крайний случай.

– А с жильём как? С доченькой ясно. Родительский дом жениха большой, уместятся. А сын? Он ведь к тёще не пойдёт в постояльцы. Самостоятельный больно.

– В бабкиной избе поживут пока. Не генеральские дети! А там с долгами расквитаемся, на приличный дом денег наберём. И себе рядышком присмотрим. Домов-то в деревне навалом брошенных.

На том и порешили.

Свадьбы сыграли друг за дружкой. Одним махом ташкентские хотели, чтобы дешевле обошлось, да сватья не согласились, на две недели гулянку растянули.

После свадеб всегда дружные сёстры неожиданно сильно разругались из-за материнской избы.

– Потешились и будет! – завелась Зинаида. – Пускай молодые жильё себе ищут. Не позволю им долго в мамкиной избе жить. К приезду сына готовить её буду. Пристройку под кухню сделаю. Крышу перекрою, обновлю фронтон… Сразу заиграет!

– Но… но ему целый год ещё служить, – удивилась услышанному Галина. – А мой уже вернулся, женился вот… К тому же права у них на бабушкин дом одинаковые. Почему же предпочтенье своему сыну отдаёшь?

– А потому, сестрица моя непонятливая, что не покидали мы родину, как некоторые. Вот и везите свою невестку в трёхкомнатную ташкентскую, – закричала невыдержанная Зинаида. – Через неделю чтобы изба очищена была! Иностранцы, видите ли, на готовенькое приехали…

Старшая сестра молчала, словно поддерживала младшую. К тому времени она тоже оказалась безработной, под сокращение попала, и теперь всерьёз замахнулась на весь материнский огород. Цветами, клубникой и всяческими овощами заняться решила, чтобы потом на бузулукском базаре сбывать выращенное. Потому и молчала, обдумывала, как об этом сказать.

Плюнула ташкентская на сестёр, сильно хлопнув дверью, на улицу выскочила. Одумалась Зинаида, следом выбежала, вернула.

– Куда на ночь глядя?

– До сватьёв дойду. Попрошу денег на покупку дома. Глядишь, скорее помогут, чем вы, родные.

– Да ты, Галина, слепая, что ли? Или дурочкой прикидываешься? Какие дома? Давно все разобрали! Даже Кирюшкину развалюху, для бани разве годную, недавно наперебой покупали, большие деньги его родственникам отвалили: с лихвой дедовы похороны окупились… Полдеревни чужаков наехало. Ждали, пока вы нарисуетесь! – съехидничала Зинаида, дух перевела. – Потому и цепляюсь я за мамкину избу, покупателей прочь гоню. И тебя, если уступлю сейчас, потом колом не выгоню. Колхоз же не строит больше, нищенствует, в долгах весь. Достали вот немного материалов, у подвернувшихся нефтяников по дешёвке взяли. На мамкину избу хватит. Так что извини, конечно, Галка, но давай ладком договоримся. До майских праздников пускай живут, так и быть, а там не пеняй на меня… Чтобы после разговоров никаких…

– Тебе расписку дать или как?

– Слова достаточно. Вот при старшей сестре.

– Кстати, пол-огорода мои. Имейте в виду, – вклинилась Таисия. – Хотела на всём развернуться. Ну да ладно, обойдусь как-нибудь. Не одна же?!

– Это мы ещё посмотрим, – повернулась к ней Зинаида. – Сейчас и земля в цене. Расхватывают только так!

– Да вы что? Не родные, что ли? – заплакала Галина и вдруг ожесточилась. – Не уступлю, коли так повернули. И не надейтесь! Судиться буду. На правах беженки, если хотите. Вам материнская изба – подспорье лишь. Не пропадёте вы без неё. А для нас она – спасительница! Не уступлю, что хотите думайте…

Разругались сёстры, о братце своём забыли, в чью пользу после похорон документы на материнскую избу подписали.

А Степан в это время выходил к поезду на крупной сибирской станции. Его долговязая фигура в кирзовых сапогах, в отвислом с коротковатыми рукавами пальто быстро вызвала подозрение.

– Далеко? – остановил его старший милицейского наряда.

– Не беспокойся, начальник. Вчистую я. – Степан показал востребованные бумаги, хрипло откашлялся. – В деревню еду. Домой. Изба там у меня. Заждалась, видно, родимая…