– Выбирайте, – продавщица бросает на прилавок несколько брюк. Она очень похожа на молоденькую студентку-практикантку, что в нашем сельмаге шахматные фигурки показывала: такая же улыбчивая и разговорчивая.

Мамке нравятся коричневые, по цене самые дешёвые. Тут же у прилавка начинает прикидывать их на мне.

– А вы примерьте, – показывает продавщица на зашторенную кабинку.

В кабинке я быстренько скидываю домотканые свои выходные, осторожно влезаю в ещё не купленные новые. Брюки что надо! В зеркале хорошо смотрятся, но мамка всё оглядывает, всё прикидывает.

– Не подойдут, коротковаты, – говорит она, относит брюки, другие приносит, чёрные. В поясе эти, как и коричневые, в самый раз, но длиннее, приходится подворачивать.

– Эти берём, – решается мамка. Дороговаты пусть, зато шерстяные и на вырост: до третьего класса носиться будут.

Ещё рубашку покупаем, правда, не белую, что мне сразу приглянулась, а голубого цвета, чтобы, по мамкиному рассуждению, не слишком быстро грязнилась и застирывалась.

Ещё ботинки хромовые приобрели, приятно поскрипывающие и такие блестящие, хоть глядись в них, как в зеркало.

Главное, ради чего приехали в город на колхозной полуторке, сделали. Два мешка картошки шофёр Никола подвёз прямо к дому, где квартирует моя сестра Люба. В лесном техникуме она учится, сейчас в деревне, на каникулах. Куплены мне к школе обнова и тетрадки в косую линейку, какие в сельмаг наш не завезли. Не забыли и про маленькую Надюшку, сестрёнку мою, бантик розовый для неё выбрали.

Быстро мы управились, задолго до условленного часа, когда Никола, загрузившись на станции колхозным добром, должен нас забрать у моста через Самарку. Нагулявшись по магазинной улице, с непривычки устав от городского шума и толкотни, заходим в парк, садимся передохнуть на скамейке напротив памятника Ленину. Ленина я сразу узнал, точь-в-точь как на открытке, присланной старшим братом Петром с Дальнего Востока. Он там служит сейчас – старший лейтенант, командир танка.

Пока мамка пересчитывает оставшиеся после покупок деньги, я от нечего делать читаю объявления про кино. Мамка досчитывает, спокойная сидит, даже улыбается чему-то.

– Пойдём в кино? – предлагаю я мамке. В деревне у нас плохо с фильмами: то киномеханик запьёт и не приедет, на три деревни он, то приедет, а тут моторчик у него не заведётся…

– Успеем ли?

– Успеем! Рядышком совсем. Видишь, на двухэтажке крупными буквами написано «ПОБЕДА», а рядышком, сверху вниз, «КИНОТЕАТР».

– ПО-БЕ-ДА, – по слогам читает она. За время учёбы в церковно-приходской школе в своё время больше молитвам её учили. На удивление быстро соглашается. Потому решилась, что дома не до кино ей. – Пойдём, раз такой ты у меня глазастый.

Покупаем самые дешёвые билеты, садимся на последний ряд. Можно и поближе пересесть, свободных мест много, так и делают соседи, как только кино начинается, но разве мамку с её совестливостью стронешь с места, указанного в билете?

Невесёлое кино, не понравилось мне, про Хиросиму какую-то японскую, на которую американцы атомную бомбу бросили, после чего люди этого города стали плакать, болеть и умирать. Зря пошли, лучше по мороженому бы съели.

Мамка утирает глаза концом белого платочка, жалеет японцев, будто взаправду это. В кино что угодно могут показать. Им-то что, делающим кино? Собрали денежки и ладно, а мамка вот до моста успокоиться не может, говорит, не понарошку показывают, о том слышала она по радио. Жалко мамку, не ходили бы лучше!

Август отсчитывает свои последние жаркие денёчки. Скоро в школу. Жду, никак не дождусь первое сентября. Наконец, этот день наступил. Утро тёплое выдалось, солнечное и безветренное, в самый раз обновой пофорсить.

– Не раненько собрался? – спрашивает мама, глянув на ходики, без устали мотающие маятник вот уж столько лет, сколько помню.

– Потихоньку я пойду…

– Ладно, иди, раз не терпится. – Она поправляет мне ворот новой рубашки, приглаживает короткий чёрный чубчик: к школе батя меня подстриг, и после привычной копёнки волос, выгоревших за лето до рыжеватости, я не узнаваем.

Поскрипывая новенькими ботинками, прохожу мимо тёти Васёны. Не поздоровайся я с ней, точно не признала бы.

– Чисто жених! – удивляется она. – Молодец Татьяна, разодела!

«А чем не жених? – думаю. – Жаль, Нинка Красивенькая не видит, спит ещё, наверное».

Впрямь раненько я собрался: Вовка Иванов ещё завтракает, на Кировской улице тоже никого из школьников не видно. Медленно иду. Кажется, все встречные только и смотрят, как я красиво одет. Лишь у школы догоняет меня Вовка. Договариваемся с ним вместе сесть, но учительница по-своему нас рассаживает, с девчонками. Мне с Нюськой сивенькой из Кагановичей достаётся предпоследняя парта в ряду. Ничего не поделаешь. С учительницей не поспоришь, сразу двойку по поведению поставит и за родителями пошлёт. Лучше с девчонкой посидеть, чем батин ремень спробовать. Брат Санька это хорошо знает, частенько ему от бати достаётся. Способный Санька, но хулиганистый, оттого и не выучился как следует, к брату Василию после семилетки укатил, рабочим в горячий цех устроился.

Учительницу Александрой Ивановной зовут. Интересно получается, как и брата Саньку, по-взрослому он Александр Иванович. Не одни мы у неё первоклашки, на другом ряду третьеклассники сидят, на нас свысока поглядывают. Александра Ивановна делит чёрную доску белым мелом на две части. На большей пишет примеры, и пока третьеклассники решают их, с нами занимается.

Мне совсем неинтересно палочки и крючки выводить или нараспев тянуть первые буквы алфавита, сразу бы за примеры: я и складывать, и вычитать умею, и таблицу умножения знаю. От сестры научился, подсказывала она, а я старался.

За мной на последней парте развалился куроедовский Толька Цо. Не хватило ему места в первом ряду. По годам ему в шестом бы учиться, в каждом классе по два года сидит.

На другой же день, как учиться начали, этот Цо в туалете ко мне с папироской пристаёт:

– «Казбека» курнёшь?

Я терпеть не могу курево. Хватит с меня того, что батя по ночам спать не даёт, встанет среди ночи курить и кашляет, кашляет… И слово своё бате и себе данное помню, не забылась порка за стащенные сигареты.

– Не, – говорю. – Скорее атомная бомба взорвётся!

Поговорка эта после кино про Хиросиму появилась. Мамка всю дорогу из города вздыхала, переживая увиденное, говорила, что ничего страшнее не видела. Тогда и поговорку про атомную бомбу я придумал, которую сказывал, если решительность проявить требовалось.

– Не желаешь, значит. Что ж, извини… конфеток для тебя не припас, – ехидничает Цо, больно по носу щёлкает. – Иди, гни свои крючки.

Старшеклассники, с интересом наблюдающие за нами, не заступаются, смеются только, отчего ещё обиднее становится.

– А ты… ты, – выпаливаю я, – лоб такой, а всё в третьем классе сидишь, штаны протираешь! Я же твои примеры запросто решу и таблицу умножения лучше знаю.

– Неужели? – Цо никак не ожидал возражения, уверенный, что «замарусю» и в класс побегу Александре Ивановне жаловаться, удивился: – Что ж, проверим давай. Скажи-ка, сколько будет шестью шесть?

– Тридцать шесть.

– А семью три?

– Двадцать один.

– Ого! – теперь уже знаниям моим удивляется он. – Келдыш!

– Сам ты Келдыш! – толкаю его. – Пусти, чего загородил? Вот приедут братаны мои, покажут тебе за щелчок и за Келдыша.

– Ох, и напугал, аж намочился! – ухмыляется Цо, всё же от двери отодвигается, похоже, побаивается моих братьев. На самом деле отстал он, оказывается, вовсе не поэтому. На следующем же уроке арифметики незаметно от учительницы суёт мне листок с примерами.

– Посмотри, – просит. – Не получается что-то…

– Не-е, – мотаю я головой, слишком свежа его издёвка в туалете. Понимает, конечно, почему отказываюсь, шепчет:

– Извини за щелчок. Чего не бывает! А Келдышем я не обзывался. Напротив, хвалил тебя. Если хочешь знать, Келдыш – математик знаменитый, могу про него книжку принести.

– Ладно, – говорю, – давай примеры.

Потому соглашаюсь, что хочется за третьеклассника попробовать, хотя приятно, конечно, слышать его извинение.

Быстро, весело прокатились школьные полсентября. Всякое случалось: и я ненароком кого-либо задевал на переменках, и мне доставалось. Нас, первоклашек, ясное дело, больше обижали. Не раз приходилось мне «атомную» поговорку свою произносить. И накликал! На последнем уроке в субботу Александра Ивановна сказала, что завтра под Тоцком учения будут с атомной бомбой и чтобы мы дома сидели.

Цо толкнул меня:

– Твоя взяла! Теперь точно курить не будешь.

По дороге домой я убеждаю Вовку Иванова:

– Не бросят. Понарошку всё. Потому и учениями называются, учатся то есть. Не по-настоящему бросят, не американцы же и не фашисты, свои учения проводят.

– Бросят! – уверен Вовка. Умный он пацан, по-взрослому рассуждает. – Яма от бомбы большущая будет. Деревьев посшибает множество, а оставшиеся чёрные листья будут ронять… Вот увидишь!

– Посмотрим, чья возьмёт, – остаюсь я при своём мнении. – Недолго ждать.

Коля Мужик, чуть не дотянувший возрастом до первого класса, как и Нинка Красивенькая, поджидает меня на скамейке возле нашего дома, семечки грызёт. Он уже слышал о бомбе. По радио, оказывается, передавали. Подговаривает меня:

– Махнём… поблизости посмотреть.

До Тоцкого, по рассказам мамки, не так и далеко: в войну с Федей не раз пешком туда ходила она продавать солдатам, готовящимся на фронт, сливочное масло и махорку, чтобы хлебушка на вырученные деньги купить.

Нравится мне Колина задумка.

– Можно бы, – говорю. – Не проскочить только, часовых по всем дорогам наставят.

– Проскочим! У моей родни в Пронькине, недалеко совсем от Тоцкого, путёвый пацан есть, все ходы и выходы знает. С ним и проскочим. До ночи сегодня поближе пробраться надо к ихнему штабу, ночку там переждать, а утречком оглядеться, сообразить, что к чему. Главное – под бомбу не попасть, ближе к военным командирам держаться, они уж себя точно поберегут.

– Котелок варит! – хвалю его за план. – А как с родителями быть? Нельзя же не отпросившись.

– Ерунда! – У Коли и на это ответ готов, отличник прямо. – Понарошку скажешь матери, что на рыбалку с ночевьём пойдём с Емелей. С ним я уже договорился за ведро ранеток. Придётся у Ветловых стащить, пока не собрали. Емеля на пронькинском пруду посидит, рыбки наловит и посмотрит, как бомбу взрывать будут, – ближе всё же. Понял? Мамка моя с ним отпускает. Она видела Емелю, просила только, чтоб осторожнее были. И твоя должна отпустить.

Легка на помине выходит с вёдрами мамка, за водой собралась. Коля Мужик торопит меня:

– Отпрашивайся. Быстрее нам надо, не успеем.

– Не разрешит, – отвечаю тихонько. – С пустыми вёдрами…

Видя мою нерешительность, Коля сам начинает:

– Тёть Тань, можно нам с Емелей на рыбалку с ночевьём?

– Нет! – решительно отказывает мамка, словно разговор наш подслушала. – Дел слишком много набралось, и баньку топить будем.

Напуганная завтрашней бомбой, на все лады ругая тех, кто надумал сбросить её в людном месте, всего по прямой в каких-то двадцати километрах от нашей деревни, мамка, кроме привычной стирки перед баней, ещё сбор с огорода последних помидоров затевает, даже до капусты добирается – рубим крупные кочаны.

Лишь перед пригоном стада, в накинутой фуфаечке после баньки выхожу я на улицу. Возле дома Коли Мужика стоит ненашенская машина с брезентовым кузовом. В кабине за рулём дремлет солдат. Командир его, как и мой старший брат, с тремя маленькими звёздочками на погонах, весело болтает с красивой и незамужней тётей Феней, мамкой Коли Мужика. Сам Коля возбуждённо рассказывает набежавшим ребятам о своих сегодняшних приключениях.

– Не проскочил! – говорит он мне и начинает рассказывать, наверное, повторяясь. – Всё по уму делали с пронькинским пацаном. Одну-единственную ошибку допустили – в Маховку зашли, не знали, что маховских всех до единого вывозят в Пронькино и другие ближайшие деревни. Совсем, видать, рядом с местом учения были… Вот так и угодили по-дурацки на крючок, словно караси глупые. Обойди мы стороной Маховку, всё в порядке было бы. Эх, не повезло!

Ему можно позавидовать: не проскочил пусть, зато военные до дома его прокатили – не каждому так повезёт! С такими мыслями и засыпаю я, чтобы пораньше встать.

На следующий воскресный день, удавшийся солнечным, мамка ни на шаг не отпускает меня от себя, задолго до объявленного времени начала учений времени загоняет домой:

– Порисуй лучше, чем на страхотину атомную смотреть.

Она садится за шитьё и, с утра наработавшаяся, незаметно придрёмывает. Воспользовавшись этим, выскальзываю во двор, но находящийся там батя, как ни прошу, не оставляет с собой, опять загоняет в избу, замок снаружи на дверь вешает. Пробую через окно в палисадник выскочить, где батя не увидит, но мамка, как назло, уже вторые рамы успела поставить. И окна наши, жаль, не на Тоцкое, лишь в сенцах окошко в нужную сторону. Остаётся только им воспользоваться. Дотягиваюсь до него, поставив на табуретку два посылочных ящика.

Неожиданно и быстро всё происходит. Только успеваю к окошку приткнуться, ладошкой пыль с надтреснутого, скреплённого замазкой стекла вытереть, как от сильного наружного давления стекло это шумно лопается и рассыпается вдребезги. Осколком ранит мне щёку. Невольно отшатываюсь от тёплого, жаркого даже, дыхания воздуха, не удерживаюсь на посылочных ящиках. Падаю и вижу поднявшийся чёрный столб, закруглившийся сверху, словно огромный чёрный груздь вырос на высоченной ножке…

На грохот, вызванный мной, выскакивает в сенцы мамка. Придремавшая, никак не поймёт она – что случилось? По моему лицу струится кровь, дверь снаружи закрыта…

Перепуганные родители раствором марганцовки, ещё с мая приготовленного для нашей Пестравки от комариных укусов, промывают мне ранку. К счастью, неглубокая она, и ударился я не шибко, так что скоро отпускают меня на улицу.

Там всё спокойно и обычно, словно ничего не произошло, лишь встревожено кружащие над деревней птицы и выдавленные во многих окнах стёкла напоминают о сброшенной бомбе. Зато разговоры теперь только о ней. Колю Мужика мать загнала в погреб, чтоб знал, как обманывать, и, не видевший даже с моё, с открытым ртом слушает он Сержанта, заблаговременно залёгшего на Красном бугре и всё увидевшего с начала и до конца.

Несколько дней после взрыва сельсовет стеклит стёкла. Пользуясь бесплатностью стекления, некоторые стёкла про запас набирают. Окна нашей избы целыми остались, в сенцах лишь выдавило. Батя сам стеклит, без сельсоветских обходится.

Постепенно разговоры про бомбу стихают. Село продолжает жить своими бесконечными делами, которые никакая бомба не отменит.

Ровно через год, следующей осенью, при сборе желудей для колхозного свинарника шофёр Никола завозит нас ошибочно к Маховке, деревянно белеющей новыми щитовыми домами. Сразу припоминается мне рассказ Коли Мужика и становится понятным – почему людей выселяли из Маховки. Разметало, выходит, её взрывом всю, словно и не было… До того сильна бомба оказалась!

Никола разворачивается на косогоре, с которого хорошо просматривается дальний колок с редкими деревьями. Почернелые, с разветвлённой без листьев кроной, схожи они с тем огромным атомным грибом-деревом, виденным мной в окошко. И рассуждения Вовки Иванова припоминаются. Прав он оказался – не понарошку бросили, по-настоящему. Жаль, нет уже Вовки – на пруду спасал братишку своего, а сам не выплыл… Не смогли откачать.

Жёлуди сваливаем во двор свинарника.

– С пронькинских и дракинских лесов! – кричит Никола старшему свинарю дяде Вите, батиному другу. – Атомные жёлуди!

– Ничего страшного, – отвечает дядя Витя. – Съедят без приправы, бзыкать лишь шустрее будут.

– А мы от их мяса не отравимся? – беспокоится Никола.

– Живы будем – не помрём! – смеётся старший свинарь, прошедший войну. Красная Звезда красуется на его спецовке. Не расстаётся он с боевым орденом: переодеваясь, перекручивает его – выходная ли одежда, рабочая ли.

Притаскиваю домой полный мешочек желудей. Мамка, узнав, откуда они, вываливает их подальше к огороду:

– Заразимся ещё!

– Не помрём – так живы будем! – говорю я по-дядевитиному, перевираю, потому мамка улыбается, хочет поправить меня, но задумывается вдруг и соглашается со мной:

– Верно, однако: не помрём – так живы будем…

Красный петух наш внимательно слушает мамку и уводит своих послушных кур от высыпанных красивых желудей.