В сенцах громыхают вёдра, следом хлюпает отсыревшая дверь, впуская в избяное тепло мальчишеское:

– Христос воскрес!

От неожиданности чуткий Серый даже через латаное одеяльце больно достаёт меня коготками до живота.

– У-у, – замахиваюсь я на кота, но тот, поняв свою оплошность, вовремя отскакивает к печной задвижке, смотрит оттуда на меня светящимися в полусумраке глазёнками.

– Попадёшься ещё! – грожу ему, потирая окорябанное место.

– Воистину воскресе! – мамкин голос добрый, ласковый.

Свешиваюсь с печи: с кем это мамка христосуется? А, Ванька, братан мой двоюродный заявился, а я всё дрыхну. Словно подсолнечную шелуху, стряхиваю с себя остатки сна, нащупываю босыми ногами приступочку, соскакиваю на земляной пол. Насчёт деревянных туго. Батя говорит, не к чему они сейчас, мол, вот-вот Пестравка отелится, телёнка до майского тепла возле печки держать будем, а гусыня уже под койкой сидит в плетёной кошёлке, гусенята вот-вот жёлтенькие по земляному полу забегают…

Так и есть, без меня мамка справилась: в передней под божницей на белоскатертном столе красуется высокий пасхальный кулич, стеклянная ваза полна крашеных яичек.

– Чего же не разбудила? – чуть не хнычу с досады: так хотел мамке помочь, пораньше встать – и на те, проспал.

– Пожалела, больно сладко похрапывал, – не понарошку оправдывается мамка. – Только не горюй, вон они, с голубочками-то.

И вправду, по-моему она сделала. На покрашенных, синих яичках белые пятнышки, словно голуби в небе голубом парят. Не зря вчера этих голубочков на тетрадном листочке вырисовывал и вырезал.

– Колоться хошь? – толкает меня Ванька, пока мамка стол накрывает.

Мне и яичка с голубочками жалко и попробовать хочется, вдруг повезёт.

– Чур, первым бью, – ставлю условие, выбираю с вазы яйцо покрупнее, заострённое с одной стороны, мечу чуточку вбок подставленному Ванькой угодить, где скорлупа мягче. Зря стараюсь, моё трескается. Беру второе яичко: – Твоя очередь.

– Не надо, передумал, – дрейфит вроде бы Ванька, напротив, лишь подзадоривая меня этим.

– Нет уж, бей!

Усмехнувшись, он легонько тюкает моего в лобик, и опять приходится отдавать ему проигранное.

– То-то же, знай наших! – доволен Ванька. – Не простое яичко, золотое. С полсотни успел им наколоть. Не веришь? Глянь, в сенцах полнёхонек мешочек.

В сенцах, за пустыми вёдрами, впрямь стоит вместительный холщовый мешочек, полный разноцветных яичек.

– Да деревянное яичко-то! – не выдерживает Ванька. – Беспроигрышное потому.

– Не отличишь от настоящего! – восхищаюсь я подделкой, настолько гладкое оно и по форме похожее на настоящее, куриное.

Мамка зовёт завтракать.

– Дашь на время? – шепчу Ваньке, дуя на горячие щи.

– Угу, – кивает он. Не до разговоров ему, всё внимание на куске баранины – аж вспотел от усердия. Выходит, тоже постничал, хотя при бабке Прасковье ему куда сытнее живётся, чем мне. Бабка очень скупая, но для Ваньки, который с ней живёт, ничего не жалеет. Ишь, как вырядила! И ботинки новые, и костюмчик нестиранный ещё, не сравнить с моими домоткаными нарядами. А щи – вкусные! Наваристые! Батя у крёстных барашка резал, половину принёс. Отквитаемся, как наш подрастёт. Досыта нахлебались, можно и прогуляться теперь. Одеваюсь, спешу за Ванькой вслед.

– К обеду возвращайся, – провожает мамка. – Яичек с куличом поешь. Не забудь скотину напоить. Мы – к тёть-Тамаре на Куроедовку, не скоро будем.

– За яичками потом зайду, – говорит Ванька. – Не таскаться же с ними.

«Хорошо, – думаю. – Поможет воду скотине принести».

Серый раньше нас выскальзывает во двор, пружинисто вспрыгивает на отогревшуюся завалинку, жмурится от солнышка. Хочу погладить его дымчатую спинку, но не даётся он, отскакивает, не забыл ещё мой утренний замах на печке.

Двор наш сух, лишь у плетневого сарая вытаивает грязный лёд. Часть его, поколотая ломом, кинута поверх навозной кучи, возле которой деловито копаются куры с красным петухом. Под лабазом, в огороженном ветловыми жердями коровьем загоне, жуёт свою жвачку Пестравка, поглядывает на Бельчика, подбежавшего ко мне – принёс ли что? Видя, что пустой я, обиженно возвращается к своей собачьей конуре, где валяются обглоданные бараньи кости: понятное дело – голодному сытые не товарищи. Жалко Бельчика, приношу ему еду из дома. Рад он, благодарно тявкает, хвостом виляет.

– Бог своё дело знает, – заявляет Ванька, когда выходим на улицу. – К Пасхе всегда землю сушит. Прошлой весной в этих числах вовсю на лыжах катались, потому что Пасха поздняя была, в конце апреля лишь, а ныне Пасха ранняя, вот и снег рано растаял. Бог он есть, точно!

Я не спорю с ним. Он третий класс кончает, а я только собираюсь в школу, хотя назубок все буквы знаю и читать могу. Бывало, сяду возле окошка, навырезаю буковок из газеты и слюнями, взобравшись на подоконник, приклеиваю их к оконному коробу, слова всякие придумываю. Однажды из трёх букв изобразил, большие буквы подобрал, заголовочные, издалека прочесть можно. Вот батя и прочёл… Спасибо дядя Андрей куревом зашёл поживиться, отвлёк, а то бы батя свои изображения ремешком на спине оставил. Это он умеет!

Снега почти нет, только в палисадниках лежит, жидкими ручейками сочится, да кое-где на крышах, куда солнышко не достаёт. Всё же возле дяди Фрола на перекрёстке дорог грязь, как залив, каким саманные кирпичи при кладке домов связывают. Приходится Ваньке крюка в своих ботинках давать. Мне же в кирзачах можно напролом, но за компанию иду с ним. Ему в лапту не терпится поиграть, но ещё рановато, ближе к обеду соберутся лаптушники. Мне же скорее яичко деревянное испробовать хочется. Но, как нарочно, лишь взрослые навстречу попадаются, им не предложишь ведь колоться. Хорошо, Юрка Хрулёк возле дома своего крутился, два яичка мне проиграл.

Решили к Епифановичу идти. Там всю пасхальную неделю яички катают. В самый раз успеваем, только-только в ухоженном чуть покатом дворе игральную площадку подготовили: утоптали отогревшуюся землю, неровности выровняли, песком присыпали. Деревянную лопату к табуретке черенком прислонили, приклёпанным её железным лезвием вогнали в землю для устойчивости, глиной присыпали, утоптали гладко, чтобы плавный скат для яичек получился. Стали «канаться»: кому посчастливится верх длинной хворостины кулачком прикрыть, тот и начинает игру. Починком будет. Немного до верха остаётся, а мои пальчики в самом низу. Поверх моих поместились девчоночьи мягкие, под моими же – корявые и шершавые, они-то и прыгают вверх.

– Я – починок! – объявляет обладательница этих пальцев бабка Акулина.

– Обманываешь, бабуся, а грех ведь на Пасху обманывать, – встревает не участвующий в игре Ванька. – Ты пальцы сильно растопырила. Подожми их, и следующему в самый раз будет.

А следующий я. Уличённой бабке с неохотой приходится уступить мне звание починка. Дожидаюсь, пока все играющие катнут с лопаты яички.

– Все? – спрашиваю я, достаю яичко с голубочками и приступаю к своим починковским обязанностям.

Мне предстоит так катнуть яичко, чтобы попасть в любое из раскатанных по площадке. При попадании – забираю это яичко, а его хозяин выбывает из игры. И так до своего промаха, когда в игру вступает следующий по жеребьёвке. Моё же яичко останется лежать на площадке, и всё теперь зависит от того, как дальше пойдёт игра. Починку хорошо – яичек много, не промахнёшься. Попади, попробуй, когда мало их! В этом, казалось бы, простеньком деле сноровка нужна и глаз меткий. У меня ещё в прошлую Пасху неплохо получалось. А Ванька не любит он «катанку», выбивают его быстро.

Первой попыткой попадаю в яичко тёти Фёклы. Так ей и надо, горбоносой, не будет зазря крапивой жечь. Как-то в прошлое лето, неурожайное на огурцы, огуречник её обчистили. Лёнька Сержант, похоже: всё хвалился, что сочные огурцы уродились у Фёклы.

Так или нет, но досталось мне – угораздило возле её огорода удочку размотать…

Следующей выбывать из игры бабке Акулине, но упрямится она, спорит, а зря – все видели: коснулось моё с голубочками её рыжего, только камешек малюсенький перед её яичком лежал, оттого и откатилось моё после касания. Вот бабка Акулина и схватилась за соломинку. И камешек, наверное, сама подложила неприметно.

– Да ну её, – тянет меня Ванька. – Охота тебе спорить, с девчонками да бабками возиться. Пойдём лучше снег с Краковяковой крыши скинем: занятие интересное, и угостит, глядишь, чем-нибудь. Яичек же и так целый мешочек. Солить, что ли?

Краковяк здесь же, ждёт. Он – пастух наш деревенский. Слышал, пришлый он, из пленных поляков. После войны в деревне объявился, нанялся пасти на сезон, пропастушил срок, потом ещё на один согласился, да так и прижился здесь. Совсем плохо говорит он по-русски, лишь матерится чисто, почище наших бывалых остряков. Выпивает он редко, только если кто, жалеючи, по настроению или в счёт оплаты за пастьбу стопочку-другую нальёт по пригону стада. Однако в последнее время, как родственница его навестила, пить крепко начал, хотя пастушье своё дело, как и прежде, хорошо справляет. На гулянках стал появляться и, захмелев, просить гармониста сыграть «Краковяк» – танец такой польский, и топать тогда своими крупными, сильно насолидоленными сапогами да припевать что-то… Так и прилипло за ним: Краковяк да Краковяк. Настоящее имя постепенно забываться всеми стало, и сам он к липкому прозвищу быстро привык, охотно и радостно отзывался на него.

Быстро с крышей справляемся, удивляем Краковяка.

– Молодца, робята! – хвалит он и заводит нас в неухоженную избу, сажает за грубо сбитый, давно не крашенный стол, на котором сиротливо стоит гранёный пустой стакан. На подоконнике рядом с пустой миской и плохо вымытой ложкой валяется опорожнённая бутылка.

– Сяс, робята, сяс, – бормочет он, копаясь в таком, как и стол, грубо сбитом шкафу. Наверное, в одно время их кто-то из одного и того же материала сбил.

«Конфеты ищет», – думаю я, но ложки, оказывается, он для нас искал.

Потом вытаскивает из протопленной жарко голландки чугунок с картошкой, ставит на стол и лезет под кровать. «Конфеты ищет!» – думается опять. И вновь ошибаюсь. Поллитровку, закупоренную бумажным кляпом, достаёт. Оглядывает стол, бурчит в усы:

– Не хватат, – и во второй раз зарывается в шкафу.

«Теперь точно за конфетами!» – сладостная мысль навязчиво сидит во мне, не отпускает.

Краковяк ставит на стол ещё два стакана, зубами вытаскивает еле поддавшуюся бумажную закупорку, льёт по стаканам мутноватую жидкость.

– Спасибо, робята! – говорит он и опрокидывает содержимое стакана в себя без остатка, весело крякнув. – Харош!

Запускает ложку в чугунок, жуёт шумно и аппетитно.

– Чиго сядите? – вспоминает про нас. – Пийте. Эт, как ликарства… Лемонад! – и смеётся, довольный найденным для такого случая красивым словом.

– Давай! – толкает меня Ванька. – За Пасху!

Не знаю, как он, а я до сих пор самогонку не пробовал, и теперь, глотнув этой гадости, ошарашенно сижу, как вытащенная из речки рыба, с открытым ртом, прислушиваясь к растекающейся во мне жидкости.

– Ешь! – беспокоится за меня Ванька. Ему, наверное, приходилось уже пить такую гадость, знает, что делать, и я торопливо хватаю несколько ложек недосоленной картошки.

– Каково? – спрашивает Ванька.

– Противная! Больше не буду.

Краковяк забыл про нас, поёт весёлое, нам непонятное, видимо, на своём языке.

– Конфеты есть? – спрашиваю я у него, вдруг осмелев.

Он обрывает песню, удивлённо смотрит на меня, словно впервые видит.

– Нет… Конхфет нет! – вздыхает. – Вот лемонад тольки.

Он доливает остатки самогона в свой стакан, выпивает, не закусывая, и продолжает петь, теперь что-то тоскливое.

Мы потихоньку вылезаем из-за стола, выскальзываем на свежий апрельский воздух. На пригорке вовсю играют в лапту, и мы спешим туда.

Меня играть не берут, мал ещё. Усаживаюсь на сваленные фуфайки, наблюдаю, как Ванька то и дело промахивается при ударе, но поправляет свой промах вёрткостью в беге, не давая салить.

Солнышко докатывается до середины дня. Пора Пестравку с овечками поить. Я хочу встать, звать Ваньку домой, но какая-то доселе неведомая мне сила не позволяет мне подняться, кружит голову, смежает веки. Резко качнувшись, начинает вертеться земля, раздвигается бесшумно, и падаю, проваливаюсь я в бездонную чёрную яму. Кто-то хватает меня за плечи, пытается удержать, вытащить, но я всё лечу и лечу вниз, и конца не видно моему падению. Вдруг веет теплом, жарко становится, душно даже. Появляется скала с ветвистым деревом. Одна из веток цепко хватает меня и не отпускает. Под деревом сидит незнакомец с кульком конфет. Он протягивает его мне, но неожиданно появившийся Краковяк вырывает сладости, бросает себе под ноги, втаптывает в землю.

– Зачим портешь мальчека? Он лемонад любит, а ты конхфеты яму, – выговаривает он незнакомцу и прогоняет его. Достаёт из кармана своего огромного пастушьего плаща знакомую бутылку с бумажным кляпом, наливает полный стакан мутноватой жидкости: – Давай по последней!

Я отталкиваю Краковяка и… открываю глаза. Рядом преспокойненько, блаженно растянулся Серый, мурлычет себе. Внизу, за столом батя уговаривает дядю Лёшу:

– Давай по последней и кончаем праздновать.

Тихонько слезаю с печи, хлопаю дверью. В сенцах мамка закрывает старенькой фуфайкой окошко.

– Крепко спишь, – говорит она, не сердится. – Достучаться не могли. Пришлось раму выламывать.

Ванькиного мешочка с яичками за ведёрками не видно. Я выхожу во двор. Начинает тошнить, прячусь за навозную кучу, чтобы мамка не видела.

«За обман, наверное, за яичко деревянное Боженька наказывает», – думаю я, силясь припомнить, как всё было. До лапты припоминается, дальше – ничего, пустота. Подхожу к Пестравке, вижу стоящее возле неё ведро с недопитой водой. В воде плавают сенинки: поил, значит. Не сам, так с помощью Ваньки. Пестравка понимающе смотрит на меня и тяжко вздыхает.