Речка наша становится весной многоводной и строптивой: затопляет огороды, выкрадывая чернозём, поднимается до приречных строений, силясь подмыть их, острыми кромками льдин ранит беззащитные ветлы… Жди теперь, пока угомонится она, в берега войдет, от мути очистится.
В такие дни, особенно субботние, мамке достаётся – десятки вёдер колодезной воды таскать для бани, для стирки. От меня, малого ещё, какая помощь, мешаюсь больше. Не раз подступала она к бате, мол, пора собственным колодцем обзавестись, но тот всё отмахивался: не горит, успеется. Допекла всё-таки, однажды вечером обрадовал он:
– Столковался с Богатырём. Придёт, как Ильменёвский колодец подправит. Так что магарыч готовь.
– Богатырь без магарыча обходится, – говорит мамка.
– Никак без него нельзя! Обвалится колодец.
– Не волнуйся, приготовила.
Люблю, когда про богатырей, до утра готов сказки батины про их удальство слушать. Думал, богатыри, как Царевна-лягушка или Кащей Бессмертный, лишь в сказке бывают. Оказывается, в нашей деревне свой Богатырь есть, который запросто колодцы строит и ремонтирует и может без магарыча обойтись, на всякий случай приготовленного мамкой. А что такое «магарыч»? Про журавель знаю, про бадью – тоже. А магарыч? Наверное, где-то внутри колодца для крепления ставится.
– Покажи «магарыч», – прошу мамку. – Вправду без него колодец обвалится?
– Может, налить? – смеётся батя.
– Тебе самому, гляжу, не терпится, – серчает мамка. – Чем смеяться над ребёнком, рассказал бы ему о колодце.
Слушается батя, берёт спичечный коробок, высыпает на стол спички, объясняет что к чему.
– А если сруб из досок сколотить? – интересуюсь я.
– Можно. И ровнее будет, и красивше. Только такой сруб быстро сгниёт, земля же вокруг, сырость. Потому дубовые венцы ставят, дольше они держатся.
Теперь все мои думы только о Богатыре. Еле дождавшись утра, бегу к Ильменёвскому колодцу. Километра два до него от нашего дома. Стоит он на отшибе, в самом конце бывшей Ильменёвки, от которой остались лишь четыре обветшалые, под соломенными крышами избы. Жильцы этих изб, наверное, и уговорили Богатыря колодец подправить. Батя говорил, молодежь давно не селится там, ближе к центру деревни строится, где самое необходимое: школа, магазин… Понятное дело, попробуй-ка каждодневно от колодца до центра по нескольку раз ходить, особенно в непогоду. Батя до женитьбы на мамке тоже возле этого колодца жил. Теперь от их избы и следа не осталось, заровнялось всё, заросло, словно не улица здесь шумела, а лишь эти самые четыре избы стояли.
Издали виден колодец высоким журавлём. Около никого. Я подхожу к нему, заглядываю в его пугающую глубину, вижу еле проблёскивающую сквозь замусоренную щепками, соломкой и прочим сором воду, трогаю позеленевшую от времени деревянную прохудившуюся бадью.
Июльское солнышко начинает припекать, и я в ожидании Богатыря хоронюсь в тени лохматого, начинающего усыхать клёна. Чую, сегодня примется он за свою богатырскую работу.
Колодец стоит на дороге в соседнюю Кузьминовку. Туда, похоже, и пылит колхозная полуторка с молочными бидонами в кузове. Следом на синем велосипеде катит Федя Попов, Поп по-уличному. Запоздало он с удочками собрался, утренний клёв уже прозевал.
А может, вовсе не на Ильмень он, а прямиком на другую большую речку Ток, где, сказывают, и сомы в человеческий рост водятся. Батя собирается всё в те края, к тётке Марье меня свозить, в Андреевку, да никак не соберётся.
За Федей Попом, обогнав бричку, пронёсся тарантас. Важно восседающий на нём пузан в шляпе даже не взглянул на колодец, поддал только ещё хлыстом чёрному как смоль жеребцу. А вот щупленький мужичок в бричке не побрезговал колодцем, повернул к нему свою смирную лошадку. Знает он, наверное, как и батя мой, что раньше чуть ли не очередь за водой у Ильменёвского колодца образовывалась. Скорее бы богатырь колодец наладил, тогда не только Федя Поп тормознулся бы, но и пузан из тарантаса вылез вкусной водицы попить.
Пока я рассуждал, мужичок успел лошадку к колодезному столбу вожжами привязать. Вот он достаёт из брички моток толстой верёвки, снимает доску, на которой сидел, обвязывает её посередине и крепит на колодезном срубе. Потом садится на сруб, жалобно скрипнувшим под ним, курит, надрываясь кашлем, и ловко суётся ногами в колодец.
«Помощник Богатыря, – догадываюсь я. – Приехал посмотреть».
Я выхожу из своего укрытия, подхожу к колодцу, осторожно заглядываю вовнутрь.
Вижу, как, опершись ногами в крепкие ещё венцы, для надёжности обвязавшись в поясе верёвкой, помощник богатыря осматривает сруб. Даже мне сверху видны несколько прогнивших, выжатых землёй венцов. Помощник богатыря простукивают каждую плаху, как докторша меня, приболевшего, простукивала.
Из крайней избы выходит Родимушка. Она валенки приносит бате подшивать, и я быстренько ныряю под клён. Не хочется бабке на глаза попасться, ещё расскажет мамке, что зазря у ихнего колодца болтаюсь, в другой раз не просто будет отвертеться.
Помощник Богатыря довольно долго в колодце возится. Наконец, вылезает, садится на скрипучий сруб, жадно курит, противно кашляя и весело толкуя с подошедшей Родимушкой. Затем сматывает верёвку, кидает в бричку, укладывает на место доску для сидения. Он собирается обратно.
«Поедет Богатырю докладывать, – решаю я. – Пора и мне домой, пока мамка не хватилась».
Вечером снова прихожу к колодцу. Вижу сваленные новенькие дубовые венцы, очищенные от коры и подрубленные по концам для связи с другими венцами. Всё так, как батя мне объяснял.
«Ясненько, – думаю. – Значит, завтра Богатырь точно к делу приступит».
Назавтра же мамка спозаранку на бахчи собралась, на прополку. Мне так не хочется ехать – вдруг Богатырёву работу прозеваю? – что хныкать начинаю, но, узнав, что на колхозной полуторке поедем и скоро вернёмся, мигом соглашаюсь: когда ещё на машине прокачусь, одна она на весь колхоз. И Богатырь вряд ли рано начнёт, ему же свет в колодце нужен.
– Пошли скорее, – сам тороплю мамку. – Опоздаем чего доброго, пешком потом придётся идти.
Успеваем в самый раз. Народу насело полный кузов. Детишек шофёр-весельчак Никола в кабине всех уместил. Меня, последнего, на колени берёт:
– Рулевым будешь!
Не обманывает. Как только выезжаем за деревню, ручонки мои на руль кладёт, показывает, что нужно делать, и даже руки свои ненадолго с руля убирает, отчего довольным поездкой на бахчи остаюсь, но всё равно ни на минуту про Богатыря не забываю, и как только возвращаемся, тотчас к колодцу бегу.
Издали вижу посверкивающее на солнышке новое цинковое ведро, какое и у нас дома есть: недавно их в сельмаг завезли, всем хватило.
«Не успел!» – чуть не плачу. Не дай шофёр Никола порулить, точно разревелся бы с досады, что из-за бахчей Богатырёву работу прозевал.
Возле кучи выброшенной колодезной грязи лежат заменённые, прогнившие до черноты остатки венцов. Внутри колодца посветлело и от белеющего ошкуренного нового дуба, и от чистой, без единой соринки воды, в которой, словно в зеркале, отражается небо. Верхняя надземная часть сруба осталась прежней, но прихваченная железными скобами теперь не шатается и не скрипит как раньше.
– Пить захотел?
Раздосадованный неудачей я и не заметил подошедшую с ведёрком бабусю.
– Сейчас достану, соколик.
Она ловит ведро, что теперь за бадью, неторопко перебирая железную цепь, опускает его в колодец.
– Легко-то как! Мне, старой, и то под силу.
– Богатырёва работа?! – спрашиваю и восхищаюсь я одновременно, хотя и так ясно чья?
– Угадал, соколик. Его! Спасибо ему. Помог и денег с нас не взял. Повинился ещё, что до такого безобразия колодец довёл. А ведь и не должен он бесплатно наш колодец ремонтировать. Сельсовет ему копеечку за этот колодец не платит. Списанный он, оказывается.
Слушаю её, правда, не совсем понимая, о чём она толкует, пью холодную, очень вкусную воду и плетусь домой, всё не успокаиваясь:
– Надо же прозевать… Э-эх!
Возле нашего дома стоит знакомая бричка. Смирная лошадка спокойно пощипывает разросшуюся у палисадника траву.
– Помощник Богатыря приехал! – радуюсь я. – Может, и Богатырь здесь. Говорил же батя, приедет сразу как с Ильменёвским колодцем справится.
– Богатырь у нас? – обращаюсь к мамке, накрывающую в избе стол.
– Богатырь-то у нас, а вот тебя где носит? – отчитывает меня мамка. – Живо мой руки и за стол.
Чудная мамка! Какая тут еда… Ничего не понимает! Я выскакиваю во двор, бегу к огороду, где батя колодец хотел рыть, возвращаюсь, заглядываю в приоткрытую мазанку.
– Потерял что? – слышится батин голос из палисадника.
Они сидят с помощником Богатыря на завалинке, возле постреливающего спелыми стручками акации. Богатыря не видно.
«Где же он? – думаю, оглядываю сад. – Не обманула же мамка».
– Кого ты ищешь? – спрашивает батя. – Если дружка своего Кольку Мужика. Так он давно спрашивал тебя.
– Богатыря ищу!
– Случилось что? – живо вскакивает помощник Богатыря, сильно волнуется за своего начальника.
– Погоди, Петро, – успокаивает его батя. – Разберёмся давай.
Он поворачивается ко мне, строго спрашивает:
– Так в чём дело?
Уяснив причину моего метания, еле сдерживая рвущийся наружу смех, разъясняет гостю:
– Понимаешь, Петро, как вышло-то. Меньшой наш не знает тебя, то есть что ты и есть Богатырь, а от нас наслышан о тебе как о колодезном богатыре… Вот и весь сказ!
Тут батя даёт волю своему смеху. Смеётся и Богатырь.
– Испугался, однако. Думал, дома неладно… Пойду-ка я, дядь Вань, что-то в груди ноет, не слечь бы, – говорит он, закашливается надрывно, надолго.
– Может, по стаканчику для сугрева? – предлагает батя.
– Нет, дядь Вань. Пойду отлежусь лучше. За колодец не беспокойся. Полегчает маленько и начну. – Он опять закашливается. – С Ильменёвским колодцем мне обождать бы с недельку, температуру и противный кашель сбить. Да стариков стало жалко: разве без воды жизнь? Потому и почистил, и подправил малость. На сезон хватит, а там уж капитально отремонтирую. Зима-то в этом году снежная выдалась и весна была бурная. Талая вода в колодцы попала, стенки срубов покорёжила, просыпавшейся землёй их заилила, дел мне наделала. Как назло, хворь ещё не вовремя… Но ничего, дядь Вань, выкрутимся. И уличные колодцы к зиме подготовим, и вам справим…
Тихонько отъезжает он на бричке, которую тянет послушная лошадка, а я смотрю вслед и удивляюсь: «Да какой же он Богатырь… если бате, далеко не богатырю, лишь до плеч достаёт?» Долго бы ещё стоял в недоумении, не выйди мамка и, надавав полотенцем, не загони в избу.
Теперь каждодневно поджидаю я Богатыря. Даже на пруд не иду, где все мои дружки и Федя Поп со своим велосипедом. Боюсь, вдруг опять прозеваю. Батя сказал, что с виду лишь он такой щупленький, а в деле – настоящий богатырь!
– Болеет всё, – говорит батя, когда опять про Богатыря спрашиваю. – Простудился сильно.
Кончился июль, за середину августа перевалило, а Богатырь всё не идёт. Вскоре мамка надевает тёмное платье, завязывается чёрной косынкой.
– Пойдём, – зовёт. – Богатырь умер.
– Как умер? – вырывается у меня. – Он же не старый ещё!
– Выходит, сынок, Боженьке так угодно…
Мы идём на Куроедовку, где Богатырёв дом, напрямки через речку, мимо сморенных жарой высоченных вётел. Кажется, сегодня они какие-то печальные, словно тоже узнали про Богатырёву смерть, оттого и горюют. И вода под переходом невесело журчит. Я иду за мамкой, и никак не верится мне, что Богатырь умер – разве богатыри умирают?
Возле Богатырёвой избы толпятся люди.
– Рак его съел, – слышу в разговоре старушек возле двери.
Увидев Богатыря в гробу мало изменившимся с последнего прихода к нам, чуть не кричу:
– И никакой рак его не съел! Вон он лежит!
На меня осуждающе цыкают. Мамка быстренько одёргивает меня, на мой торопливый шепоток отвечает, что потом, дома, всё хорошенько обскажет. Я замолкаю, но мне всё кажется, что взрослые ошибаются, что вот-вот встанет он, удивлённо посмотрит на собравшихся и скажет: «Долго же я спал!», потом увидит меня и вспомнит: «Ох, совсем про дядь-Ванин колодец забыл!»
На похороны Богатыря, несмотря на уборочное время, собирается много народу. Его гроб маленький и, наверное, совсем лёгкий, потому что мужики, несущие его на полотенцах в две пары, меняются не часто. Когда деда Константина хоронили, сторожа колхозного сада, частенько угощавшего нас, ребятишек, румяными яблоками, в три пары несли и через шесть-семь дворов опускали гроб на табуретки, вынесенные вместе со столом. Иногда до следующих табуреток менялись на ходу. И крышку от деда-Константинова гроба вдвоём тогда несли, а сейчас батя один справляется…
На кладбище, после прощального слова сельсоветовского председателя, самые близкие стали подходить к Богатырю и целовать ленту на его пожелтевшем лбу.
Батя накрыл гроб крышкой, прибивает гвоздями. Копальщики, молодые и крепкие ребята, пропускают под гробом верёвки, которыми живой Богатырь пользовался в своей колодезной работе, снимают гроб с табуреток и плавно опускают в вырытую яму.
– Прости, Петро, если что не так было, – говорит батя, словно умерший сможет услышать его. – Слишком мало ты пожил… – и вдруг, засопев, бросает в яму три горстя глинистой земли.
Надрывно причитает Богатырёва жена, плачут его детишки. Гулко стучат комья по крышке опущенного гроба. Люди прощаются с Богатырём. Я тоже бросаю вниз не успевшие высохнуть глиняные комочки:
– Прощай, Богатырь. Так и не удалось мне увидеть богатырскую удаль твою.
Дружно, в шесть лопат кидают землю копальщики. Быстро вырастает среди выгоревшей кладбищенской травы свежий могильный холмик.
Когда начинают устанавливать деревянный крест, слышу за спиной:
– Памятник бы ему на могиле поставить – колодезный сруб с журавлём и бадейкой. Сколько лет колодцы в порядке держал! От них и болезнь нашёл, потому что ради людей себя не жалел.
– Что и говорить. Безотказный, добросовестный мужик был. Чую, без него колодцам нашим недолго жить…
Оглянувшись, в одном из говоривших узнаю старика Кузьму, проживающего в одном из четырёх домов у Ильменёвского колодца, последнего колодца, отремонтированного Богатырём.
С похоронных поминок батя приходит с незнакомым лысоватым дядькой.
– Зять Богатыря, – представляется гость мамке, с кладбища сразу же вместе со мной поспешившей домой. – Малость вот не успел на похороны. Зато решил повременить с возвращением в город. Так сказать, на сельские хлеба прибыл.
– За Петра работать будет, – добавил батя. – Достань-ка, мать, магарыч колодезный, помянём ещё.
Мамка достаёт ёмкую бутыль с мутноватой жидкостью, тот самый «магарыч», без которого, как батя говорил, колодец обвалится. Смешно вспомнить!
– Помянем девять дней, и начну, – говорит дядька прощаясь.
– О чём он? – спрашивает мамка, когда тот, сильно пошатываясь, уходит.
– За наш колодец берётся. Говорит, навык по этому делу имеет.
– Что-то не верится, – качает головой мамка. – Не глядится он…
Однако, верный данному слову, Богатырёв зять берётся за дело, на следующее же утро после девятидневных поминок приезжает к нам на знакомой бричке с впряжённой в неё смирной лошадкой.
– Вот и прибыл, так сказать, – говорит он. – На помин тестя принять бы малость.
Батя не возражает. Они ещё раз прикладываются к «магарычу». Затем заметно повеселевший дядька бодро вскакивает, легонько щёлкает меня по носу:
– Прокатимся?
Ещё спрашивает – кто же из пацанов откажется! Мамка лишь не отказала бы. Она разрешает, и я быстрее дядьки вскакиваю в бричку. Мы привозим с Богатырёва двора дубовые заготовки для колодезного сруба, скорее всего приготовленные Богатырём как раз для нашего колодца, скидываем их поближе к огороду, где батя окончательно наметил рыть колодец.
– Начало положено, так сказать, – обращается он к подошедшей мамке, показывает на заготовки и привезённый инструмент, руки потирает. – Обстаканить бы!
Не совсем понимаю, о чём он говорит, но мама, видно, поняла:
– Тесть твой, вечная ему память, дело сначала делал.
– У меня свои правила… Уважить их надо бы, тёть Тань, иначе дела не будет.
– Сначала дело…
– А если, так сказать, лучше подумать?
– И не уговаривай…
– Ладно. – Дядька, явно недовольный мамкиным отказом, забирает топор и пилу с ножовкой, решает уехать. Меня, собравшегося было вскочить на бричку, не берёт:
– Далеко я…
Объявляется он только к сентябрьским заморозкам.
– Ездил в город, срочные проблемы, так сказать, утрясти, – объясняет он причину своего долгого отсутствия, энергично трёт руки. – А холодновато стало. Согреться бы!
Батя разливает остатки «магарыча». Однако же «согревшийся» Богатырёв зять не спешит браться за наш колодец.
– Проездил вот, потратил время, – говорит он. – А дело к зиме. Ревизию уличным колодцам необходимо произвести, подправить где, подлатать… чтобы потом не мучиться.
– Резонно, – соглашается с ним батя.
Теперь с утра самого ездит Богатырёв зять по уличным колодцам. Частенько к нам заезжает, и если удаётся ему до выпивки беседу с батей довести, то и меня с собой берёт.
– Пусть, так сказать, учится малец колодезному делу, – говорит-повторяется при этом – Не помешает!
Только не получается у него поучиться. Останавливается он у колодца, толкается около, во внутрь заглядывает и, как я заметил, ничего не сделав, кроме простукивания топором по верхним венцам сруба, заходит в одну из ближайших изб, по ему только понятному выбору. Меня же оставляет присмотреть за лошадкой. Я рад этому. С удовольствием глажу её, разговариваю с ней, Смирнушкой называю. Увлекаюсь, не замечаю возвращения Богатырёва зятя. Он весёленьким приходит. Словно довольный кот, мурлычет что-то себе под нос, кидает в деревянный ящик с инструментом помятую тетрадку с заложенным в неё «химическим» карандашом.
– На перспективу работаю. По насущным, так сказать, пожеланиям трудящихся, – показывая на тетрадку, говорит он совсем непонятное мне: – За зиму всё обмозгую с научной точки зрения и с весны развернусь как следует, фундаментально, так сказать. Образцовые колодцы у нас будут, с других мест за передовым опытом приезжать станут. Смекаешь?
– Не-е…
– Не переживай, Вовчик. Подрастёшь – узнаешь!
Вечером он завозит меня домой. Подгадывает подъехать непременно к приходу с работы бати, чтобы, перебросившись парой фраз, выйти с ним в сенцы, почему-то украдкой от меня и мамки, на какой-то – по выражению Богатырёва зятя – «посошок». А может, вовсе не то мне послышалось, тихо ведь, шёпотом почти было сказано. Потому смиряю своё любопытство, к родителям не обращаюсь. Засмеют ещё, как с «магарычом», без которого колодцы обвалятся, получилось.
Так и прокатался Богатырёв зять до зимы, никакого ремонта колодцам, как я видел, не сделав. И к нашему колодцу не приступил, поскольку снег валить начал, позёмить стало…
Опять весной, в половодье, мамка мучается с тяжёлыми вёдрами. Правда, помогать ей начинаю – трёхлитровыми бидончиками воду вместе с мамкой от колодца, что возле дома деда Фрола, таскаю. Только моя помощь не очень-то видная, ходьбы больше! Всё же таскаю водичку и Богатырёва зятя не перестаю ругать: не мог колодец нам сделать. И другие не подремонтировал. На каждом из них успел побывать и всё хорошенько просмотреть. Не слепой ведь и кое в чём уже разбираюсь. Даже самый лучший на улице дед-Фролов колодец рушиться начинает.
И мамка недовольна Богатырёвым зятем. Наслышанная о его «хождениях в народ» просит батю:
– Откажи ему. Толку всё равно не будет, а народ насмешим своей доверчивостью. Все ведь поняли, наверное, что за фрукт он. А ты, в отличие от других, всё наливаешь этому работничку-пройдохе, в собутыльниках держишь.
– Неудобно как-то теперь, – явно недоволен критикой батя. – Пусть уж начнёт, тогда и посмотрим. Вдруг потянет.
– Ой ли!
Подслушал словно Богатырёв зять нелестное суждение о себе, после майских праздников, покатавшись без меня по уличным колодцам, за строительство нашего наконец-то взялся. Инструмент привёз, с дубовыми заготовками с утра возится.
– Начну, пожалуй, со сруба, – пытается остановить он идущую на огород мамку, ладони трёт – Или с копки ямы начать?
– Какая разница? Лишь бы дело делалось, – отвечает мамка.
Не останавливаясь, проходит она мимо него. Похоже, не хочет замечать это давно понятное потирание. Батя же – на посевной, и Богатырёву зятю приходится начинать работу, как теперь я понимаю, без похмельного стакана. С этим работничком-пройдохой чему только не научишься!
– Первым делом подготовлю фронт работ, – рассуждает он невесело, забивая острое зубило в дубовую заготовку.
При постройке загона для кабанчика батя примерно такие по толщине брёвнышки одновременно тремя зубилами раскалывал – для ровного располовинивания. Об этом и говорю Богатырёву зятю.
– Не учи учёного, – отмахивается он, продолжая упорно долбить по единственному зубилу. Дерево трескается совсем не так, как хотелось бы, образуя две далеко не одинаковые части.
– Говорил, тремя надо!
– Не путайся, мальчик, под ногами! – кричит он.
Таким злым впервые его вижу. Оттого, думаю, он такой сегодня, что неудача с расколом вышла и «похмельного стакана» мамка не налила. Обидевшись на злюку, ухожу к бричке, жалуюсь Смирнушке:
– Тоже мне работничек нашёлся. Не может, а взялся курам на смех. Был бы жив Богатырь, мигом бы смастерил!
Привязанная коротко лошадка тянется к почерневшей соломе на крыше сарая. «Не покормил даже, – опять плохо думаю о Богатырёвом зяте. – Ещё угробит лошадку».
Достаю с лабаза навильник оставшегося с зимы зелёного ещё сена, отношу лошадке, расслабляю вожжи, чтобы могла свободно до корма дотянуться. Сажусь на боковину брички. Вижу лежащую в бричке круглую с зубьями железку, с отверстием посередине, точно такую же, как и на тяжёлом железном противовесе на нижнем конце деревянного «журавля». Ильменёвского колодца. Даже отколы, кажется, схожи. Запомнились мне эти отколы с того самого летнего дня, когда у колодца, отремонтированного Богатырём, вертелся.
«А может, эта железка, что в бричке, та же самая? – рассуждаю я. – Тогда, почему же снял её Богатырёв зять? Другой, лучшей, что ли, её заменил? Но Богатырь ведь до грамма отрегулировал железками противовес, чтобы старым людям легче было воду доставать!»
Любопытство погнало меня к Ильменёвскому колодцу. Издали увидел возле него людей. Незаметно подошёл поближе, за деревом притаился. Всех троих признал, прислушался к их разговору. Старый Кузьма толстой алюминиевой проволокой прикручивает к противовесу порыжевший от ржавчины плужный лемех с отвестием… Рядом с ним громко переговариваются Родимушка и другая бабуся, что водой меня сразу же после ремонта колодца поила.
– Вчерась вечером висела пропавшая железка.
– Может, со слепу ошиблась?
– Не ошиблась. Вижу ещё, слава богу, хорошо. Бычок мой в сарай не хотел заходить, всё тёрся об эту самую железяку с зубиками. Еле загнала.
– Тогда Богатырёва зятя работа. Он тут, видела, чегой-то с утра сегодня крутился, у противовеса раненько, как твой бычок, тёрся.
– Больше вроде бы некому.
– Этот хлюст с городу вполне может схулиганить. С утречка снять железку, а вечером её же и повесить обратно за… стаканчик хмельного при закуси, – подключился к их разговору Кузьма. – Анадысь у Васёны бадья оторвалась от цепи, в колодец упала. Так она, бедная, с неделю за ним ходила зазря. Причины разные находил, чтобы в колодец не лезть. Пока бутылку не выставила да сала шматок, и не подумал бадью вытащить. Так-то вот! Напустил туману научного, всю зиму нам головы морочил, а сам, как оказалось, ни хрена моржового, извиняюсь за выражение, не мыслит в колодезном деле. К тому же лодырь из лодырей. Кажись, и за Васёниной бадьёй не сам полез, нанял кого-то, сказывают, за полбутылки. И на любой работе, наверное, он таков, раз в городу своём не удержался с образованием. Шарлатан, одним словом! Тестя бы хоть уважал, не позорил своим поведением. Жаль, Петя рано ушёл. Туго колодцам, а с ними и нам тоже без него стало…
Слушаю старого Кузьму, соглашаюсь с ним. А ведь и вправду Богатырёв зять – шарлатан. Хотя и не знаю толком смысл этого слова, но уверен – худое оно, раз старик в сердцах его произнёс.
Пока я бегал к Ильменёвскому колодцу, Богатырёв зять – Шарлатан, располовинив с десяток дубовых заготовок, сел отдохнуть в холодочке. Наработался, видно, с непривычки: рубашка на спине взмокла, жидкие волосы некрасиво прилипли к лысине, дышит часто и тяжело. Увидела мамка уморившегося работника, пожалела, велит мне попить ему отнести.
– Бражка! – радуется Шарлатан.
С чего только, удивляюсь. Попробовал я её, пока нёс, не понравилась – кисло-горькая, противная. А Шарлатан вон с жадностью пьёт, большую кружку без отрыва опоражнивает, веселеет.
– Отец скоро будет? – спрашивает, мокрым платочком то и дело вытирает лицо и лысину.
– Не скоро… Посевная же!
– Ещё бы, – показывает он на кружку, просит: – Сходи к матери. Пусть ещё нальёт.
Мамка отказывает. Шарлатан не удивляется отказу, ничуть не серчает, как бывало. Даже пробует продолжить долбёжку, но тут же отбрасывает в сторону маленькую кувалду…
– Не ладится работа, – признаётся он. – Не с той ноги, видно, сегодня встал.
«Ясное дело, что не с той, – думаю. – Первый раз, наверное, за работу взялся. Кататься лишь горазд!»
– А съезжу-ка на Ильменёвский колодец, проверю – всё ли в порядке? – в тон моим мыслям говорит Шарлатан. – Поедешь?
– Не-е… – отказываюсь я. – Мне к дружку надо.
Вру, конечно, насчёт дружка. Просто не хочется с ним, Шарлатаном, ехать. Знаю, какое у него там дело: старый Кузьма ждёт не дождётся его приезда…
Не знаю, как он съездил к Ильменёвскому колодцу, только, вижу, заметно присмирел, безвылазно возится у нас, колодезный сруб мастерит: половинит заготовки, пилит, топором тюкает… Есть чем работать, хороший инструмент от Богатыря остался.
– Неужто за ум взялся? – удивляется мамка и впервые ошибается.
Повозившись несколько дней, Богатырёв зять вдруг исчезает, оставив в четыре венца поднятый сруб, щелистый и заметно перекошенный.
– Укатил наш работничек в город, сбежал по-нашему, – сообщает мамка закончившему посевную бате. – Не попрощался даже и на посошок не попросил. Устыдился или понял, что на дармовщинку больше не погостевать? Как думаешь?
Батя промолчал, лишь крякнул с досады.
В следующее половодье я уже вовсю начинать таскать колодезную воду, почти освобождаю мамку от этой необходимой работы. С трудом, но сам достаю её бадьёй, разливаю на два ведра.
– Молодец, сыночек, – хвалит мамка, радуется за меня, за зиму подросшего и окрепшего. – Теперь нам и колодец не нужен, лишь бы уличные подольше стояли. Без Богатыря пропадут ведь!
Сказала – как приговорила. За лето никто не отважился заняться ремонтом колодцев, даже чистку заиленных не произвели. К зиме совершенно их не подготовили, и до Нового года ещё приключения начались. Вначале на самом оживлённом колодце ураганом журавель перекосило, бадейку сорвало. Вместе с оборванной цепью упала она внутрь. Поневоле пришлось дядькам близлежащих домов собраться. Постояли, покурили они, пожалели, что нет Богатыря, кое как длинными жердями задвинули журавель на место, а вместо цепи проволоки на скорую руку накрутили, ведро повесили. Никто не захотел в обледенелую горловину лезь. Решили – пущай полежит бадейка внутри колодца, пока водица черпается. На этом и успокоились. Потом – на другой колодец пьяный водитель на тяжёлом бензовозе наехал, начисто верхнюю часть сруба снёс. Собрались другие дядьки, наскоро сколотили из горбылей временную коробку, вместо снесённого сруба поставили. При этом низ коробки не закрепили как следует с наземными венцами сруба, тоже стронутыми. Весной, когда оттаяла земля, эти верхние венцы свалились в колодец, мешая набирать воду.
– Ну и мужики пошли, – ругалась на всю улицу известная на всё село своей беспокойностью Лиза-депутатка. – За одного Богатыря не могут сработать. Срам!
Устыдились дядьки-мужики. Долго рядились, наконец уговорив на колодезные дела крепкого Митяя, умеющего железки гнуть и топором тесать.
Решил Митяй с колодца тёти Васёны начать, в котором бадейка за тину уже стала донышком цеплять. Эту чистку я не прозевал, с начала до конца посмотрел. Вот дядя Митяй натягивает длинные, считай, до пояса резиновые сапоги.
– Охотничьи, – подсказывает мне, притопывает, приплясывает ими.
Затем на голову поглубже, по самые уши, натягивает кожаную фуражку и по привязанной к колодезному столбу верёвке, обмотанной другим концом вокруг его пояса, лезет вовнутрь. Помогают ему двое дружков, на другой верёвке ведро опускают, с трудом его, полное грязью, вытаскивают, вываливают подальше. Долго возятся. Дядя Митяй вылезает из колодца мокрый и грязный с головы до ног. Не снимая сапог, роняя с них приставшую грязь, вскакивает в бричку, доставшуюся от Богатырёва зятя, еле выговаривает, стуча зубами:
– П-поеду б-баню т-топить. Т-так и п-пом-мер-реть не д-дол-лго!
К другим колодцам не подходит он, как ни просят его, как ни уговаривают.
– Ни за какие деньги! Тяжёлое это дело, не сдюжу.
Понимающе кивают дядьки-мужики, представляя себя внутри колодца. Впервые, быть может, осознают всерьёз, что не случайно покойного колодезного мастера Богатырём звали…
Всё больше и больше ветшают колодцы, из строя выходят. Видя такое дело, сельсоветовский начальник ничего лучшего не придумывает, как махнуть на них рукой и водопровод по улице провести. По его настоянию и за хорошую оплату вызванная из района бригада до морозов успевает трубы проложить и колонки поставить.
Сельсоветовский начальник собирает народ, хвалится:
– Спасибо мне скажете. Теперь никакой Богатырь вам не потребуется. Пейте на здоровье!
Но разве сравнить водопроводную воду с колодезной? Никак не привыкнуть к ней, железной ржавчиной отдающей.
– Старые трубы в траншеи закопали, – слышу я в разговоре мужиков. – Списанные, наверное…
К тому же наспех проведённый водопровод вскорости ломаться начинает. То трубы, одна к другой плохо подогнанные, разойдутся на самую малость, но вполне достаточную для попадания землицы; то возле прохудившейся колонки на радость уткам и гусям, непросыхающее болото от выбивающей еле видимым фонтанчиком воды образуется; то от водицы знакомым запашком потянет, оттого что навозная жижа с колхозной фермы в трубу просочится…
Ругают, слышу, дядьки-мужики сельсоветовского начальника, плюются, вижу, недовольные. И всего-то! Чем трепаться, лучше бы за колодец возле деда Фрола взялись! Он ещё не совсем обвалился, как другие…
О том бате говорю. Прислушивается он ко мне, подбивает для ремонта колодца нескольких дядек-мужиков. Но сам не может вместе с ними поработать – уезжает в районную МТС, машинно-тракторную станцию то есть. Извиняется он за такое, «магарыч» – смешно вспомнить! – им обещает. Поругиваясь, те вычищают всё же грязь, разбирают верхнюю часть сруба, но когда дело доходит до смены подгнивших внутренних венцов, разругиваются сильно и окончательно разбегаются. Чтобы заигравшаяся малышня не попадала в этот последний, ещё живой колодец на улице, заваливают его. Сбросили журавель, столб спилили. Возле них вижу деда Фрола.
Он радуется мне, верхом на Смирнушке правящего к пруду. Со Смирнушкой мы стали большими друзьями, после того как Митяй, отказавшись от колодезных дел, передал Богатырёву лошадку с бричкой в колхоз. Я частенько наведывался к ней на конюшню. Корочку хлеба приносил, ласково гладил Смирнушку, разговаривал подолгу. Конюх дядя Семён видел всё это и стал мне разрешать брать её на купание…
– Давай-ка, внучок, деревяшки во двор оттащим, – останавливает меня дед Фрол, кричит через дорогу бабе Марфе: – Верёвку неси.
Одним концом верёвки дед Фрол охватывает лошадкину шею, другим стягивает петлёй столб и журавель.
– Трогай! – командует, скорее, не мне, а лошадке. – Тащи последнее, что от колодца твоего хозяина осталось.
Смирнушка косится на меня.
– Трогай, – повторяюсь я за дед-Фролом, легонько поддаю пятками по её бокам.
Слушается она, с трудом стронув привязанные деревяшки, дотягивает их до нужного места. Дед Фрол освобождает лошадку от верёвки, не отпускает меня.
– Подсоби-ка подвинуть, – просит. – Одному не сладить.
Я спрыгиваю с лошадки, и мы вдвоём, поочерёдно берясь за концы тяжёлых деревяшек, подтаскиваем их впритык к сараю.
– Теперь порядок! – Дед Фрол садится на только что привезённый столб, вытирает рукавом выцветшей рубашки потное морщинистое лицо, неторопливо, мелкими глотками пьёт принесённую бабкой Марфой воду, протягивает наполовину опороженный ковшик мне. – На, охолонись.
– Водопроводная? – спрашиваю.
– Трубная. Какая же ещё…
– А мы с Куроедовского колодца пьём, что Богатырь возле своего огорода поставил. Богатырским его называю. Мамка к водопроводной никак привыкнуть не может. Да и я тоже. Утром и вечером туда хожу за водой.
– Молодец ты, Вовка, – хвалит меня бабка Марфа.
С изгороди – загородки ловко взбираюсь на лошадку, довольный похвалой обещаю:
– Я и вам буду приносить. Сегодня же вечером забегу за битончиком. Разве без колодезной воды жизнь?!
– Точно как Богатырь рассуждает, – слышу я бабкино. – Хороший помощник у Татьяны с Иваном растёт. И нам вот помочь собрался…
– Уважительный мальчишка, – поддерживает её дед Фрол. – Не по годам смышленый и серьёзный. За колодцы сильно переживает. Позаботится, знать, о них как повзрослеет, на родной улице Пети Богатыря колодезное дело по-своему продолжит…
«А почему бы и нет! – думаю. – Подрасти бы лишь скорее, сил да ума-разума в школе набраться!»