– Бабусь, расскажи ещё что-нибудь из своей жизни, – просит Надежда.

Бабушка задумалась… «Уж прямо и не знаю даже…» Потом оживилась: – А давай-ка я тебе скажу про тётку твою Зинаиду да её мужа-моего зятя Степана. Они ведь тоже… из моей жизни! – Бабушка рассмеялась.

– Про мамину сестру, что ли? тёть Зину?

– Про них со Степаном. Слушать будешь-нет?

– Конечно! Давай-рассказывай!

•

– Ох… рассказать кому, так ведь засмеют, ей-богу! А кто и осудит… Ну что было, то было. Слушай. – Жили мы тогда в старом доме, от цирка недалёко, дверь – в дверь с Зинаидой. Зять мой, Степан, хоть и молодой, но мастер был на все руки и до любой работы большой охотник. Мебель добротну сладить – пожалуйста, крышу железом покрыть-починить – пожалуйста, корыто ли буржуйку с трубой сколотить – всегда готов! Кто чего ни попросит, бывало, всё умел, никому не отказывал. Оно ещё чего удивительно-то, много ли молодых умеют хотя бы гвоздок в стенку вколотить? Вот, то-то и оно. А Степану уменье от своего отца досталось. Стёпка за счёт этого уменья-то хоро-ошие деньги зарабатывал! С Зинкой ладно жили, детей нарожали. А чего не рожать? Дом – полна чаша. Всё есть: поись, обуть-одеть. С ребятёшками опять же я помогала. Веришь, прям, нарадоваться не могла, ей-богу. Ну, думаю, у самой жизь не удалась, так хоть дочке повезло с мужиком. Не пьёт-не курит. Все деньги – в дом. В будни Степан в жестяной мастерской работал, а по выходным его нарасхват созывали в ближние деревни на халтуру: ладить, кому чего. Работы шибко много было, ну он и возьми себе в помощники-то соседа-Ромку, парня женатого, но шарамыжного-о-о… О-ой… Двоих детей настругал, нигде не работал. В доме – шаром покати, а он пил чуть не кажный божий день. Откудаф деньги брал, чёрт его знат! Я всё боялась:

– Смотри, Степан, Ромка – парень непутёвый, кабы пить да гулять не научил!

– Ну, мать, скажешь тоже: «ка-абы пи-ить не научил»… – передразнивал он. – Как можно научить пить?.. Разве только руки завязать да в глотку силком наливать… Ха-ха-ха!

Много ли мало ли время-то прошло, только замечаю, зятёк-от мой стал навеселе домой приходить. Пачку денег торопёхонько бросит на стол и тут же спать заваливатся. Дальше – больше. Уж и денег с халтуры своей перестал приносить. Работат, работат, а всё без толку! Бывалочи, стану говорить-увещевать, а он ухмыльнётся и – спать. Постепенно Стёпка так к пьянству пристрастился, что – беда! Спьяну и огрызаться начал. Зинка первой-то молчала – терпела, от меня скрывала, ак скрывай-не скрывай – шила-то в мешке не утаишь. Потом она, конечно, взялась ругаться. Скандалы пошли, а там уж и драки. (А люди тоже хороши: вместо того, чтобы деньгами за работу платить, так они четушками рассчитаться торопятся – так дешевше).

В те поры я ещё молодая была, силы немалой. Начнёт, бывало, Стёпка Зинку колотить, дети орут. Визг, гам… Ой, как вспомню… Я на крики прибегу, смотрю: он пыхтит, зубами скрипит, желваками страх возьмётся нагонять, на губах да на глазах пенки собираются… Тьфу, страмота! Меня увидит, впялится и ну наскрозь прожигать!

– Ну и чего ты уставился? – говорю. – Не думай, никто тя не испугался! Ишь взбычился, душегубец проклятый! Ты чего руки-то распускашь, а?

Сколь раз бывало сгребу его в охапку, и ну бороться! На крыльцо выкатимся. Вороты – настежь, видно, как народ в цирк валит. А у нас свой цирк: кувыркамся со Стёпкой, как два нанайца!

– Да в концах-то концы, ты долго измываться над семьёй будешь, а? Долго ты будешь халкать эту отраву? – кричу, а сама его понужаю, сама ему нос кручу да за лохмы дёргаю. – Тебе чего надо, жизь человечью али несусветное пьянство, дурень ты чёртов! Да чтоб у тя руки поотсыхали, када стакан к глотке подносишь!

Стёпка орёт благим матом, вырыватся:

– Кар-раул, убивают! Люди добрые, помогите! Мил-ли-иц-ция!..

Народ у ворот столпится. Хохочут все, как ненормальный, в ладоши хлопают: «Молодец тётка! Хорошо мужика мнёт!»

– Мама-аша, давай отдохнём ма-аленько, – надрывно хрипит зять.

Бывало, плюну с досады да отпускаю, ну чё и от людей же стыдно. Стёпка, красный как рак, тяжело дышит, ощупыват свой нос рубильный, прости господи, зыркат свирепыми глазами. Разодраной рубахой пот вытират. Сидим с ним на крыльце, отдыхивамся. Да… Вот така жизнь развесёла у нас пошла. И никаке трёпки ему не помогали, нет. Пил всё, что под руку попадало. Одекалон попадёт – его выпьет. Даже капли глазныя, ты не поверишь. Одно время он ко мне зачастил. (Им вторые ключи сдуру отдала). Я у них с детями домовничу, а он у меня хозяйничать взялся. Помню, чего-то с глазами неладно было. Хватилась, закапать хотела, капли не найду никак! Искала-искала, а потом пузырёк пустой в помойном ведре нашла. Выпил! Ну что ты скажешь! А тут ищо луче учудил. – Просит как-то:

– Мать, дай трёшку на похмелку.

– Ага… разбежалась! Тебе последние отдай на пропой, а сама без хлеба оставайся… Умнай какой!

– Башка как чугун, веришь… – канючит стервец.

– Да оторвать её, башку твою, давно пора к чёртовой матери, и делу конец! – не выдержала я. – Не будешь мучить ни себя, ни семью.

– Ну дай хоть… вон твоего растиранья маленько, – показыват на банку яда змеиного со спиртом. Я настойку-то для поясницы берегу, иногда прихватыват.

– Да ты чё, сдурел совсем? – вытаращилась на него, – ишь чего удумал! Да отрависся ведь! – Не дала, конечно. От греха спрятала подальше. Одинтурат у меня был – его и выпил.

Ну а дальше… э-эх… выгнали его с работы за пьянки. Забросил дом, семью. Зинка с вечера, бывало, просит: «Стёп, давай завтра сводим ребят в зверильницу». – «Ладно…»

Утром хватится, а его уж и след простыл. Кака там зверильница! Вечером ползёт ни уха, ни рыла. До двери не дойдя, свалится чурбан-чурбаном. Обфурится весь. Пока Зинка не увидит да не затащит его в комнату, так в мокре и валятся. А чуть оклематся, драться кидатся! Дошло до того, что с себя всё шмотьё распродал – в единственных штанах остался! Господи, и чего только мы с Зинкой ни делали, чтобы от пьянства его спасти: и совестили, и к врачу звали лечиться, он – ни в какую: «Я алкаш что ли?» К слову сказать, всё-таки приметы о многом говорят. Вот Зинка моя, бывалочи, в девках, как встанет к корыту состирнуть чего на доске ли без неё – всё пузо обольёт. А это – примета верная: в мужья пьянчужка попадёт. Так оно и вышло!

Ну как же Степана-то остановить? И придумала Зинка, када он спал, подрезать его единственны штаны. Ну и, видать, торопилась, одна штанина получилась выше колена, друга – ниже. Как трусы. «Теперь… – говорит, – ты у меня, кажется, пойдёшь куда-нибудь в такую холодрыгу». Заоднем, спрятала пимы да ботинки, и преспокойно спать легла. (Дело-то зимой было). А он, окаянный, ты не поверишь, тихонько встал ни свет ни заря, да в энтих штанах отрезанных и в тапках домашних на босую ногу убежал к Ромке!

Ромка, я тебе уж сказывала, шалопай такой же. Жена забрала детей да ушла к матери – не выдержала. Я как-то заглянула в его конуру, Стёпку искала, а там – грязища, батюшки-светы! Мухи, что собаки злыя, мечутся по комнате. Окно засижено. Цветок жухлый на окошке мается. Тёмно. Стол – чуть не во всю комнату, из досок струганный, в крошках весь. Раскуроченная буханка оржаного хлеба, лук – две ли три нечищеных головки порублены. Тут же заляпаны стаканы с засохшим вином стоят. А на столе, ты не поверишь, в огромной бутыли брага играт, кипит-пузыри-ится. Ой, весело жили, нечего сказать! Кажный день – како-нибудь событье. Как вспомню…

Ну так вот, спим однажды ночью беспробудно, вдруг в самый сон – взрыв! Повскакали все! Война! Бомбят! Где, чего?.. Высыпали в колидор в чём спали. А та-а-м… уфф! Вони-и-ща! Не продохнуть… Что случилося – ничё не понимам. Ромкина дверь – нараспашку. Сам Ромка с зятем моим ползают по полу, в пенистой жиже барахтаются, тряпками мокро собирают да в тазик выжимают. Ромка, чуть не плачет с досады: бутыль с брагой взорвалась! Соседски мужики, увидав горе тако, принюхиваются по-собачьи, вонь эту с наслажденьем втягивают да советы наперебой дают, как лучше добро спасти. Кой-кто кинулся помогать. Всё собрали. Размётану взрывом бражну кашу сложили в тряпицы и ну сосать, ты не поверишь, ей богу не вру! Бабы чертыхаются. Перепуганные, было, ребятёшки, хохочут… Боже праведный… Вот так весело ночка прошла!

А я после этого случая и подумала себе: «Ну всё, голубок, держись. Хватит дурью маяться. Сам не хошь, так я тебя вылечу!»

На следущий день, чуть только обвидняло, побежала я на Зелёный базар. Давай потихоньку бабулек выспрашивать, как да чем от пьянки излечиться можно. Те смотрят на меня жалостно.

– Да не я, – говорю, – зять пропадат!

Подсказали: вон-де, старуха снадобье продаёт, чемерицей называтся. Оно-де, охоту к пьянкам напрочь отбиват. Бабулька, мол, всё знат, всё подскажет. Кинулась я к бабке энтой… Та сказала, что с её снадобьем сразу же после одного-двух стаканов бражки-наливки сильно драть начнёт, и навсегда пропадёт охота пьянствовать. Ладно, я дома тут же поставила настойку. Чемерицы насыпала чуть поболе, чем старушонка наказывала, чтоб уж надёжное действо возымела. От зятя в чуланку спрятала. Да и Зинке не сказала ничего. И чуть только бражка подоспела, я Стёпку-то и приглашаю:

– Давай-ка пробу сыми да Рому пригласи.

Зять удивлятся, с чего это тёща раздобрилась: выпивку навяливат[6].

– Ничё не пойму! Сама что ли ставила? В честь какого праздника?

Однако, Романа позвал. Тот моментом прибежал, да ещё со своей кружкой. Сел, нетерпеливо на бутыль запоглядывал. Слюну жадно сглотнул… Не выдержал, пока я на стол собирала.

– Александровна, ну чё ты там телишься-то? дай уже опохмелиться что ли! Чё жилы-то тянешь! – Подставил кружку, – давай плесни маленько, – залпом выпил, закашлялся.

Я сробела… Сила небесная, как быстро снадобье-то подействовало!.. Кабы не отравить… Смотрю: нет, ничё. А зять тоже не терпит, трясётся. Маханул стакан, погладил себя по брюху: «Уф… отпустило…» А я Стёпкиных любимых пельмешков с требушиной настряпала, да и в фарш тоже энтой чемерицы-то подсыпала маленько. Для пущей крепости.

– Ешьте, закусывайте. – Пельмени подкладываю да бражку подливаю.

– А сама-то чё не пробуешь? – спрашиват Ромка. – Выпей хоть за компанию.

– Да не тянет чё-то…

– Не надо, тёща, не пей, нам больше достанется! – изгалятся Стёпка, поддевая вилкой пельмень.

Мужики разомлели. Я на них посматриваю: как чемерица влияет. А им – хоть бы хны! Им весело! Ромка шатко прошёл к окну, оттуда – вприсядку да вприсядку, хлопат себя по шее то одной рукой, то другой. Пляшет да поёт:

Стёпка обмяк, расплылся на стуле, громко шлёпат в ладоши да имя по столу чечётку отбиват, во всю глотку горланит, помогат дружку:

Запели-заплясали наперебой. Скоро их совсем растащило. Брага уж назад прёт, но ведь не встали, стервецы, пока всю не выдули! Тут Зинаида пришла с работы, а у нас – веселье, пир горой! Степан жену увидал:

– Нет, Зинаида, что ни говори, а тёща у меня золотая! Золло-отая… Смотри, какой она праздник зятю устроила!.. Не то, что ты-ы… Э-эх… Зинка-а-а… – и заплакал! Саданул в сердцах стаканом об стол, стакан-от – вдребезги! Руку всю в кровь изрезал. Ох, господи ты боже мой! Вот те и «Тына – я»!

•

– Ну и как, помогло снадобье? – спросила Надежда.

– Куды там… Говорят же: «Горбатого могила исправит», так и тут. Долго ещё пил, пока с белой горячкой в сумашедший дом не угодил. Черти ему всё блазнили. Полгода пролежал. Вышел и – опять за пьянку! Не знай, как только Зинка его терпела-не выгнала? Всё жалела. А потом… он вдруг… одним разом пить-то и бросил! Ей-богу!! В один день! Сам бросил, как отрезал! И не только пить, а и курить не стал. Во как! Оно-то, может, и до сих пор бы пил… да тут с Ромкой, дружком-то его-собутыльшиком, случай приключился: повесился Ромка, царство небесное, не к ночи будь помянутый… – бабуся перекрестилась.

– Ой! Как это?.. – воскликнула Надя.

– А так, повесился и всё. По пьяни. Да… А Стёпка пришёл с похорон чернее чёрного, выпил стопку за упокой души Романовой… шлепанул пятернёй по столу: «Точка!» При всех поминальшиках так и сказал: «точка»! Я, мол, на могиле Ромкиной поклялся: капли в рот не возьму отныне. Дескать, не могу больше так жить-пропадать. Да… сильно Ромкина смерть его тряхонула!

А тут сидим как-то втроём, уже после похорон, Степан глядел-глядел в одну точку, да и взялся нам с Зинкой душу открывать:

– Для чего жил? Не пойму. Ведь всё есть: жена, дети. Ты вот, тёща, тоже есть… Все чё-то делают-шевелятся. А у меня… каждый день одна печаль-забота: чем бы похмелиться да как больше чинариков захарканных насбирать! Тьфу! – он обхватил голову и давай на себя сердиться: – Я, мордоворот бесстыжий, копейки у нищих стариков клянчил. Стаканы-кружки со слюнявой бурдой по пивнушкам сшибал-облизывал. Господи! – замотал он головой. – Ну не для этого же меня мама родила! – Степан закашлялся, слёзы из глаз так и брызнули. – Дожился, что детям родным противен стал, стыдятся меня-я! – зеват, как пьяный, веришь. – Про тебя, Зинка, уж не говорю. А ведь руки есть. – и трясучны руки вытягиват да нам показыват. – Вот они, руки-то мои! Всё могут, всё умеют! И работать и деньги зарабатывать! – взахлёб орёт: – Простите вы меня, простите!

И как замолотил кулаками по столу, как заревел благим матом! Закатался головой, забился по столешнице! Ой!.. Ну и мы с Зинкой тоже в сопли-слёзы кинулись. Я зятя по вихрам наглаживаю-успокаиваю: «И, правда, сколь жить так можно». Ничё, дескать, всё наладится. «Главно, Стёпа, что ты сам это захотел!» И Зинка ему своё наговариват. Кой-как успокоили мужика. Да… Хорошо хоть ребятёшки в школе были, а то бы и они зауросили за компанью!

– А почему я ничего не знала-то? – спросила Надежда.

– Дак, тебя же ещё и на свете не было!

Конешно, Стёпку, как и Ромку, така же участь ждала, кабы сам за себя не взялся. После энтого-то… говорю же, крепко призадумался парень. Ну и слышь… в церкву стал ходить. Ей-богу! В нашу, Белую. Да… А с Зинаидой моей они зажили луче прежнего. Да ты, Надюшка, и сама видишь, как они ладно живут. Так что, видать, не всегда молва до конца-то права быват: про горбатого да могилу. А тот праздник, что я им с Ромкой устроила, Стёпка всё время вспоминат. Годы пропитые жалеет.

Ну а про «лекарство» моё так никто и не знат по сих пор. Вот, рази, окромя тебя только… А ты промолчишь, да и я никому не скажу.

Бабуся хитро посмотрела на внучку, спрятала улыбку

•

Воспоминания, воспоминания… теснятся, обгоняя друг друга. Вспомнился Наде роскошный подарок: кукла-Бэлла. Вот-вот-вот… поплыла она в памяти во всей своей красе…