Старые мелодии… Они уносят в детство. Многое стёрлось, притупилось в памяти, но мысль скользит в прошлое и, мало-помалу, вытягивает одно за другим воспоминания.

В каком году это случилось, точно уж и не вспомню. Знаю только, что через две ли три недели после летних каникул.

•

Полдень. В разгаре урок на важную тему: «Воровство – преступление».

В душном классе шум, гам! За окнами жарит нещадно. И сами окна без занавесок раскалены – не прикоснуться! Жгучее солнце распласталось на полу и на партах, слепит глаза. Вот оно – «бабье лето» во всей своей красе! Эх, сбежать бы из этой бани на речку, вдохнуть бы молодецкой грудью чистого ветра и бултыхнуться с мосточка в холодную водицу! Искупнуться бы до синих соплей и гусиных мурашек, а потом шлёпнуться мокрыми трусами на горячий голыш и греться-греться, как на печке, зубами выбивая дрожь… Хорошо!

Но… не до купанья теперь – у нас серьёзный разговор.

Аврора Глебовна, заикнувшись на полуслове, в который раз обмакнула белую тряпицу в ведёрко с водой, что стояло на её учительском столе, вытерла варёное лицо и в который раз окутала этой тряпкой загривок. Бочком, словно боясь расплескать раскисший живот, обтянутый лёгкой, насквозь потной кофтой, протиснулась между партами к окну. Ухватилась за ручку и рванула: «У-уф-ф! парилка!» – рама с треском размахнулась. Ворвалась бойкая улица с трамвайным перезвоном и рыканьем машин. Заструился лёгкий сквознячок… из школьного сада понесло крепким запахом прелой травы и волглой земли.

Солнце выскользнуло из класса – духота растворялась…

Аврора Глебовна стояла, прислонясь спиной к стене и, переминаясь с ноги на ногу, смотрела на улицу Она шумно и глубоко вздыхала и ещё долго приходила в себя. При этом маленькая голова её без шеи, крепко сидящая на буйных плечах, покачивалась, блёклые губы кривились в усмешке. Тонкие пряди волос выбились из-под рыжего «валика» на затылке и свисали мокрыми нитками.

Мы тревожно наблюдали и видели вконец измученную немолодую женщину, погружённую в свои мысли, которой в этот момент не нужны ни мы, ни школа, ни уроки. А есть лишь одно большое желание: скорей бы уж день пролетел! Над головой Авроры Глебовны серебрилась паутина. А за стеклом, в глубине сада, будто раскинув к Владыке-светилу ветвистые руки, не шелохнув листочком, замерли сонные деревья. Ни комара, ни мушки! И только две оранжевые бабочки купались в янтарном мареве: то вверх, то вниз метались и зависали в своём прощальном танце.

Но вот преподавательница взглянула на часы, повернула к нам красное лицо и, наспех закалывая волосы, удивительно легко направилась на своё место. Она впрессовалась в кресло и углубилась в чтение записей. Через минуту Аврора Глебовна, как всегда звонко и нараспев, завела:

– А вот сейчас, ребята, после нашего разговора, – она кивнула в бумаги носом, – сейчас ответьте-ка мне… ааа… каким же должен быть настоящий пионэр? – учительница подняла опухшие веки, обвела всех пытливым взором.

– Пионер – всем ребятам пример! – радостным хором догадались ребята.

– Та-ак, если пример, то, значит, пионэр не должен… что? не должен совершать… эээ… плохие поступки, правильно? А какие?

– Не курить, не пить водку, – вразнобой выкрикивали ученики.

– Не обижать маленьких, не мусорить, не губить природу, не убивать птичек и… животных.

– Не пить брагу! – пробасила сидящая впереди меня Ноннка Брагина. Она – отличница и много знает.

Учительница поперхнулась: «Д-да, Брагина… не пить… брагу! а… откуда ж ты знаешь про… Ах, да! хоссподи…» – она сдавленно хохотнула.

– Не ворова-а-ать! – громче всех заорала я, расталкивая своим бром остальные голосишки. – Пионер должен… должен своё… собственное отдать, чем взять чужое! Вот! – отчеканила я вдобавок.

– Молодец, Надя! – похвалила Аврора Глебовна. Она высвободилась из кресла и остановилась возле меня. – Вор – это… ааа… преступник. – Преподавательница положила мне на голову ладонь, что означало высшую степень похвалы. – Именно преступник, который занимается кражами и присваивает чужое. А настоящий пионэр всеми своими поступками должен быть… эээ… честным человеком! Это – главное! Но! есть разные воры. Есть воры – преступники, а есть воры – больные люди, которых… тянет воровать…

Неожиданно зазвенел звонок. – Обед. Пионеры, с грохотом рванули из класса: кто в столовую, кто размяться-побеситься в коридоре. Наставница, прихватив бумаги, удалилась следом.

– Идёшь? – привычно спросила Ноннка. Она каждый раз обедает в буфете. Для меня же такая роскошь не по родительскому карману.

– Не-а! С собой принесла! – небрежно соврала я.

Ноннка убежала, а я и две девчонки с другого ряда остались на местах.

•

Следующий и последний урок – география. Ведёт она же, Аврора Глебовна. Мне спешить некуда: денег на обед нет, да и обеда тоже нет: дома ничего не нашлось, остатки хлеба вчера вечером съели. Конечно, не грех бы в буфет наведаться – вон как в животе-то урчит! Ладно, не впервой! Оно и лучше: хоть «Географию» почитаю. «Тэк-с, ну-ка посмотрим, чего там пишут?.. Аврорушка в прошлый раз обещалась к доске вызвать. Ох, эта чёртова география! И кто её только выдумал? Скучища! Да ещё карты всякие. А контурные – вообще бестолковка… тьфу!» Я вытягиваю тяжеленный портфель из ящика парты. А он… возьми, да и выскользни! Портфель, книжки, карандаши, тетрадки – всё грохнулось на пол! Всё, что было в сумке, рассыпалось-раскатилось под столы-сиденья. Я пролезла вниз. А та-ам – глянуть страшно! – настоящая свалка: ластики, карандаши, бумажки, огрызки яблок! «Надо же, а! Ну ведь только что говорили: «не мусорить!» Пионеры сраные!». Ползая под Ноннкиной партой, я всё больше злилась на соседку: «А эта… дак и вообще… вечно корчит из себя… Прям, она здесь одна пионерка нашлась: «бра-агу не пить!». Умная такая, а мы, прям, дураки… Жрать она, видите ли, попёрлась! Убери свою помойку, а потом уж и… лопай в буфетах-то!»

Перемена в разгаре, а я, вся в пыли, ползаю под партами. Уже сложила в портфель барахлишко и, как достойная пионерка, собираю чужой мусор, конечно, в свой же портфель! ну… чтобы выбросить потом в урну. Ползаю и ворчу под нос и – вдруг!., о-оой… Деньги! Нич-чего себе! – Целых Три рубля![4] Я так и обмерла: красивая бумажка царственно возлежала в сторонке и притягивала внимание. Сердце моё гулко забухало! Радость от нечаянной находки спёрла дыхание… таких денег я, отродясь, в руках не держала! Я даже не заметила, как загребущая пятерня моя сиганула к зелёненькой красавице, а дрожащие пальцы хватнули её и крепко зажали в потном кулаке: «Моё!» Обрывки мыслей суматошно бились в мозгу: «Кто же потерял такие денжищи?.. Аврора?.. Как? Когда? Вернуть… что ли?» Но я гнала эти предательские мысли прочь. И… поднималось во мне злое, доселе незнакомое алчное чувство: «трёшка – моя!» Я выпыхнула калёный воздух и, стараясь заглушить стук сердца, осторожно высунулась из-под парты: рядом – никого! Те девчонки, разложив салфетки, ели и увлечённо похихикивали о своём, а из коридора доносился ребячий гвалт. Я вышмыгнула наверх и уткнулась в учебник. Щёки горели, буквы расплывались, и меня трясло, как осиновый лист на ветру, да так, что наворачивались слёзы.

Внезапно распахнулась дверь, и в класс вбежала Брагина! Рядом выросла Аврора Глебовна с маленьким вентилятором и картой-рулоном под мышкой. Ещё в коридоре галдели школьники, и не прозвенел звонок на урок. Ноннка бросилась к своей парте! От нехорошего предчувствия мне стало и вовсе не по себе… Не мигая, я безотрывно следила за соседкой. Та выдернула из парты сумку и лихорадочно выкидывала на скамейку тетрадки и книжки. Девчонка что-то искала. У меня оторвалось сердце: «Деньги… Да как же я сразу-то не додумалась?.. Ну сейча-ас бу-удет…»

Брагина пошарила в отделах сумки, потом опрокинула сумку и похлопала по донышку – вылетел огрызок карандаша, да синяя промокашка медленно пропорхала на пол. Ноннка заглянула под парту: «где же?..». Учительница повесила карту, подошла: «Ну что?..» Брагина растерянно смотрела на Аврору Глебовну.

– Интересно, – удивилась учительница, – такого у нас ещё не бывало!

И тут раздался настойчивый звонок на урок.

– А ну-ка, ленинцы, встаньте-ка… – траурным голосом приказала Аврора.

Громыхая партами, пионеры встали и притихли в ожидании: что же объявит классная? А учительница склонилась ко мне и нежно спросила:

– По-моему, Надежда… ты нам хочешь что-то сказать?..

Класс разом чуть не свернул себе шеи, и на меня уставилось множество любопытных глаз. Бедное моё сердчишко… щас оно выскочит из горла! Аврора Глебовна прищурилась и тоже засверлила острыми глазками. Мы встретились взглядом – ух, меня, аж пронзило током! Я стараюсь отвести взгляд, но не тут-то было! – Меня снова и снова ловят Аврорины цепкие буравчики и прожигают до костей.

Всё быстрей и быстрей вертелось колесо посрамления. И чудилось, что все знают мой секрет и насмешливо ждут моего позора. Кажется, вот-вот я провалюсь на месте! Аврора встала посередине комнаты и уже оттуда смотрела на меня чёртом:

– Значит… эээ…. ты ничего не хочешь сказать?

– Нет…

Учительница постучала указкой по столу.

– Итак, повторяю: кто… э-э-э… взял деньги у своего товарища? – спросила она громко и с расстановкой. – Родители дали Нонне эти три рубля на еду на целую неделю. Теперь девочка… э-э-э… будет голодать. Это понятно-нет?

Ответом была тишина.

– Ребята, вы же пионэры…

Все молчали. Аврора Глебовна бросила на стол указку, – мда-а… Ну… тогда постойте – подумайте.

•

Это невыносимо! – Розовый туман заливает глаза кипящим оловом да так, что они вот-вот полопаются! Щёки с ушами полыхают, а по спине ползёт-пробирается живая струйка. С портрета, сцепив холёные пальцы с длинными ногтями, на меня с укоризной косится великий русский поэт – честь и совесть России – Александр Сергеевич Пушкин: «Верните три рубля, барышня!» И червь сомнения уже закрался в мою душу: сказать-не сказать? Уж и язык зачесался брякнуть: «Здесь… Нашла… Вот они, деньги, возьмите!» И уж я совсем было открыла рот… Но! моя совесть заартачилась, а гнусная мыслишка поддержала её: «Ага!.. Отдай вам деньги, а вы мне за это напрочь пришлёпнете звание «воровка»! – Фигушки!». И я захлопнула рот и камнем сжала кулак с деньгами! Стояла и злилась на растяпу-Брагину: «Не ку-ушала она!» Переживёшь! Я, вон, почти всегда в обед не кушаю, и ничего! В другой раз и не завтракаю даже. Хлеба с сахаром куплю на твою несчастную трёшку.

– Значит, никто не хочет сознаваться? – противно заскрипела Аврорушка. – Хорошо, будем стоять до тех пор, пока вор… э-э-э… сам не отдаст Брагиной деньги, – жёстко решила она. – Подождём.

Нутро моё всё свело, в груди что-то покалывало и разливалось жгучей, пронзающей болью. Совесть лютой зверюгой грызла мою падшую душу. «Не твои деньги!» – захлёбывалась в крике внутри меня честная пионерка. Но я живо представила, какое же будет мне позорище, когда пропажу обнаружат именно у меня! И я уже слышала за спиной: «Воровка! Это она, она украла! Прячьте от неё свои деньги!» И рука сильнее сжимала кулак: «Моё! Моё!» Непонятное ощущение парализовало меня. Нет, я не испугалась, но неожиданно перестала понимать, что же такое со мною происходит-то? И я, как бы со стороны удивлялась сама себе: что за жалкая и мерзкая личность только что ящерицей ползала в пыли под этими партами, а теперь молчит, как партизанка?

Откуда-то за окном громыхало радио. Под вентилятором, обхватив голову пухлыми руками, добросовестно похрапывала наша Аврора. Локти разъезжались, голова падала, но чуткие руки подхватывали голову и водружали на место. Безмятежный вид классной дамы у кого-то мог бы, наверное, вызвать умиленье: голова сладко спит, живот мирно покоится на коленях, руки тоже при деле. А мы… мы стоим в душном классе, вдыхая гнилой и тяжёлый воздух.

И это был ад.

Уже прозвенел звонок. – Школьные занятия закончились, а мы продолжали отбывать наказание. Этот горький час экзекуции вымотал, истерзал совсем. Ребята зашикали:

– Эй, ну чё в сам деле! кто взял трёшку-то, отдайте! Сколько ещё стоять-то будем?

– А чё ты на меня-то вылупился? я что ли? Вот ты и отдай, если украл!

В коридоре слышался топот ног. К нам то и дело заглядывали дотошные лбы, хлопая дверями. Наконец, Аврора встрепенулась. Она осоловело осмотрелась кругом, слышно хрустнула плечами и с удовольствием по-зевнула. Приколола съехавший набекрень спутанный валик и завела свою противную песню:

– Ну что… эээ… горе-пионэры… И урок мне сорвали и в воровстве не признались. – учительница некрасиво поджала и без того узкие губы и закрыла классный журнал. Помолчав, сердито проговорила: – Зряшные вы люди, раз так. – Она убрала тетрадки в саквояж и, вытащила кошелёк. – Брагина! Возьми три рубля да, смотри, эээ… не посей ещё и эти где-нибудь!

•

Да, был трудный день: у меня сегодня выпили море крови! Измученная и голодная я без сил тащилась из школы. Спасённая трёшка обжигала руки, и я сунула её в карман форменного платья. Я шла и никак не могла опомниться: передо мною ярко маячила картина греха. Чуток оклемавшись, пыталась домекнуть: чё же это я наделала-то?.. А если и, правда, как-то узнают? Стыдобища! Дак…я, в самом деле, воровка что ли? Больная? Аврора же сказала, что некоторые воровством болеют. Ничего себе! Достукалась! Прямо на тропинке жидконогая девчонка весело крутила скакалку. Она прыгала, и дела ей не было, что надо уступить дорогу больному человеку.

Иду-плетусь, как заведённая… Надо мною – небо с тяжёлыми облаками. И, кажется, что оно вот-вот упадёт и размажет меня по асфальту! Да так и надо воровке! Плетусь и сама не знаю, как привели меня ноги не домой, а к бабусиной избёнке. Аж на окраину, которая была вся в кособоких домишках, осевших под тяжестью прожитых лет. То была ещё нестарая избушка-малушка. Среди окружающих её неказистых подружек-лачужек, бабусина смотрела на мир весёлыми чистыми оконцами. Со двора выглядывала кокетливая стайка в лихой соломенной шапке, нахлобученной набекрень, из которой вместо павлиньего пера торчали вилы.

Подхожу, а у ворот на лысом брёвнышке сидит моя бабуся со своим престарелым котом-Василием:

– Али ты, цыплячьи твои мозги, не знашь своего дела, а? – отрывисто отчитывала она мурлыку, потрясая пальцем. – Вот скажи-ка ты мне на милость: сколь ещё раз говорить-то тебе! Ну? Лень-матушка одолела? Нет, чта-бы самому… дак, надо носом тебя ткнуть! Гляди-ка сколь мышей развёл! Стыд-позор: коту с мышами из одной миски хлебать! Самому-то не стыдно?

Бабуся увидела меня.

– О, Надюшка! Ты чё ко мне-ко? из школы прямо? а мать-то знает? – громко обрадовалась и тут же заволновалась бабуся: – Чё-то случилось или как?..

– А-ай… – я так и повалилась рядышком без сил.

– Чего «ай»? Зачем?

– …

– Ты, дева, чё-то, смотрю… не в себе, вроде… В школе не так, или чего? Ну-ка говори-давай! – пристально посмотрела на меня бабуся.

Я молчала, опустив голову.

– Ладно, не хошь говорить, не надо. Айда в избу, щас ись будем, я тут каши тыквенной наварила, как знала, что ты придёшь!

Во дворе курочки-попрошайки метнулись навстречу. «Да кыш вы! Не до вас…»

Бабуся на стол собирает, а сама, вижу, на меня исподтишка поглядывает. А мне не сидится, я в сумке роюсь, деньги ищу. В платье все карманы перетрепала… нету… Странно…

Поели каши, бабуся опять за своё:

– Верченная ты какая-то сёдня, на месте не посидишь… чего стряслось-ко? ведь нутром чую… Чё-то потеряла, ли чё ли? А… уж и не заболела ли ты?

Я кивнула: «Болею». Бабуся кинулась ко мне, голову щупает: «Чем?.. Да, вроде, нормальная голова-то».

– Воровством болею.

Бабуся так и села на табуретку: «Чем-чем… болеешь?!»

– Да воровка я, поняла? Три рубля украла. Теперь лечить меня надо.

– Ох, господи ты боже мой, я-то думала, горе какое стряслось! А это… Бить тебя надо, девка, вот и всё леченье! – пришла в себя бабуся. Потом засыпала вопросами: – Постой-ка, а где ты взяла трёшницу-то энту? У кого? Как дело-то было? Да и трёшка где? И я тоже… хороша кукла, не спрошу по-нормальному.

– Дак говорю же: под партой нашла! Под Ноннкиной и вот сюда вот спрятала, – я полезла в карман, – Ноннка эти деньги-то свои потом с учительницей искали.

– Ак чё ж ты не отдала-то?

– Ну да! подумали бы, что я у Ноннки из сумки… обзывались бы потом всю жизнь…

– И то верно. Чё ж делать-то? Нехорошо ведь оно – чужое-то брать… грех большой. Ох, кабы несчастья какого не приключилось! – обеспокоилась не на шутку бабуся.

Она плеснула водицы в герань, что на подоконнике, задумалась… Ноготками постучала по стеклу. Там, за окном, бурливый день затухал. Кровянистый холст неба золотился радужными всполохами, на склоне рассыпались таинственные холмы и горы, сверкали молнии.

– Видать, быть дожжу… – глядя на зарницу, сказала бабуся. – Ты давай-ка не переживай, уроки садись делай. У меня заночуешь, а утром решим чё и как. А я пойду-ка – от Макарчихи позвоню твоей матери на работу, а то хватится, а тебя – нету! Запрись-айда, я щас.

– Ты ей только про это… не говори!

– Я ж-то баушка тебе или хто? – уже за воротами успокоила бабуся.

•

– Дак не нашла деньги-то? Нет? Жалко вашу девчонку-растеряху. Хорошо, хоть учительница дала, а то, поди, мать-то с отцом ругались бы. А ты тоже хороша: не – себе, не – людям. Ну ладно, слава богу: как пришли, так и ушли, всё правильно. Подберёт тот, кому нужней.

Как и угадала бабуся, пришёл дождь. И стал яростно лупить землю. Расплескался окрест. Дождинки как бесенята резвились-выплясывали, звонко шлёпая по лужам, по асфальту.

На душе кошки скребли. Я прильнула к стеклу, заляпанному осенними листьями. – Под дождём, согнувшись, торопились редкие пешеходы. Промокшая женщина за руку тащит мальчишку с огромным зонтом. Тот, не поспевая за ней, трусит часто-часто перебирая ногами. Вдруг его кудлатая голова повернулась в мою сторону и, завидев меня, стала жадно разглядывать.

«Вор-ровка!» – шепнул мальчишка. А, может, мне показалось…

•

Утренняя рань. Лежу под лоскутным одеялом на большом кованом сундуке близ оконца. И мне плачется – глубоко со вздохами и всхлипами от тоненькой и жалостливой песни моей бабуси. Слёзы застилают глаза и скатываются на мокрую подушку.

Ну как же мне жалко-то одинокую Рябину! Щас бы побежала помочь ей перебраться к сильному могучему Дубу-защитнику…

«Почему-у-у… Ей же пло-о-хо-о… Плохо-о! Не хочу-у-у…» И я уже реву во весь голос!

Это она – моя бабусенька, мой звонкий колокольчик, мой чистый ручеек и есть та рябинушка. Это она поёт про себя, молоденькую и горемычную, потерявшую мужа в войну и прожившую с двумя ребятишками одинокую жизнь. А тут я ещё со своим воровством… А… вдруг она… вот сейчас возьмёт и умрёт? О-ой… И я уже захлёбываюсь горячими слёзами… И мне плохо: «бабу-у-уся-а…»

– Во! Надюшка, да ты чевой-то это?

Раскрасневшаяся у печки бабуся стряхнула в полотенчико муку с рук, присела ко мне на сундук и обняла. Она целовала и вытирала горючие мои слёзы, гладила по спине и голове и укачивала, на коленях, как маленькую. И шутливо причитала: «Хтой-то тебя обидел, мою внученьку? А ну, покажи-ка мне его!! Ну не плачь, не реви-давай, а то и я щас зареву! Хорошо ли будет? – Бабуся улыбалась. – Погоди-ка, я тя счас пирожком уважу… Любишь ведь пирожочки с бзникой?[5] А трёшка… плохо, конечно, но это ещё и не горе, а всего лишь с полгоря!»

Я, прижавшись к ней, моей бабусеньке, плакала, очищая душу и, словно булыжник упал с моего сердца! И так чисто, так хорошо стало, будто я снова родилась на белый свет.

А за окном тихо скатывалась ночь, и занималась новая заря…