Политика перестройки, предложенная во второй половине 1980-х гг. М. Горбачевым, не смогла вывести советское общество из кризисного состояния. С начала 1990-х гг. страна вступила в полосу радикальных преобразований, сопровождавшихся крушением социализма, распадом СССР, кардинальным изменением ценностных ориентиров, переходом к рыночным реформам.

Переход от монокультуры, возникшей в сталинский период, к полистилистичности, полисубъектности культурной жизни сопровождался освобождением от цензурных запретов, прежних стереотипов, однолинейных оценок и подходов. Это потребовало переосмысления задач культурной политики, предполагающее децентрализацию управления культурой.

В культурной жизни Уральского региона отражением этих процессов стал рост общественной активности, появление различных объединений, попытки местной власти установить контакт с «неформальными» группами, изменение статуса прежде «закрытых» городов в открытые для международных контактов.

В Перми возникают общество любителей хореографического искусства «Арабеск» (1986), ставшее организатором международного конкурса, и первый частный театр в России – «Балет Е. Панфилова» (1987). В Челябинской области благодаря усилиям ученых и общественности к 1990 г. удалось предотвратить затопление аркаимской долины, а ее территория была передана Академии наук под организацию заповедника. Группа художников образовала объединение «Традиция» (1992), объявивших своим творческим кредо поиск собственного пути, опирающийся на фундаментальные ценности мировой художественной культуры. В Свердловске развернулась борьба общественности города за сохранение историко-архитектурных памятников; состоялся выпуск экспериментального молодежного выпуска журнала «Урал». Большой резонанс получила художественная выставка «Сурикова, 31» (1987), представляющая ранее не признаваемое искусство. Повсеместно наряду с официальной прессой стали появляться новые газеты и журналы, студии кабельного телевидения. Частью кооперативного движения в регионе стало возникновение коммерческих структур, занимавшихся организацией гастролей эстрадных звезд.

С начала 1990-х гг. в связи с переходом к рыночным реформам по всей стране складывается новая ситуация, определяющая современное состояние культуры. Противоречивый, подчас конфликтный характер взаимоотношений между культурой и рынком обнаруживается в основе каждого отдельного социокультурного явления и в современной художественной жизни в целом. Коммерциализация культуры, засилие массовой культуры, понижение общего культурного уровня дает повод говорить о деградации культуры, ее упадке, превращении в «продукт потребления». С другой стороны, рынок выступает фактором обновления культуры, средством формирования более гибкой системы организации культурной практики, перехода к новым формам существования художественной культуры. Сокращается «время сопротивления» новым видам искусства, которые, сосуществуя со «старыми», достаточно быстро становятся достоянием широких масс, во многом благодаря деятельности средств массовой коммуникации.

Среди характерных черт современной культурной ситуации можно назвать «разгосударствление» и деиделогизацию культуры, демократизация культурной жизни, освоение западных норм и стандартов, нечеткость ориентиров общественного развития и культурной политики, сокращение материальной поддержки сферы культуры со стороны государства.

Интеграция России в мировой сообщество сопровождается включением ее в процессы глобализации, освоением опыта мировой художественной культуры ХХ в., в том числе художественных практик постмодернизма.

Возрастает роль масс-медиа. Появляются многочисленные коммерческие телеканалы, радиостанции, газеты и журналы, книжные издательства. Особое место среди форм и механизмов трансляции информации и культурной коммуникации занимают новые информационные технологии. Компьютеризация, наличие глобальных информационных сетей создают новое «время-пространство» для функционирования художественной культуры. Интернет открывает доступ к огромному количеству информации о художественных выставках и концертах, о новых книгах и спектаклях, создает условия для индивидуального самовыражения.

Доминирование коммерческой культуры, увеличение разрыва между «массовой» и «высокой» культурой. По-новому встает проблема соотношения между уникальностью произведения искусства и массовым тиражированием.

Многообразие и интенсивность культурной жизни (появление художественных галерей, музеев, театров, активная гастрольная деятельность, разнообразие проходящих фестивалей) как будто бы расширяют возможности выбора, но материальное положение большей части населения ограничивает реальную доступность приобщения к культуре.

В условиях рынка обостряется вопрос сохранения культурного наследия, исторического облика городов, памятников культуры и истории.

Говоря об общих характеристиках развития культурной ситуации в современной России, следует подчеркнуть то влияние, которое оказывает на них процессы регионализации. Повышение значимости регионов стало одним из главных факторов внутреннего положения страны. За полтора десятилетия был пройден путь от «парада суверенитетов» (самоутверждение регионов) до установления так называемого жесткого федерализма (усиление «вертикали власти», повышение управляемости регионов).

По существу, впервые в российской истории регионы получили возможность реализовать потребность в самоутверждении, в отстаивании своей духовной состоятельности и культурной самодостаточности. Необходимость в поиске себя, обновлении своего образа, переосмыслении отношений с другими регионами и столицей, в конечном счете, ведет к переформированию внутрироссийского пространства на новых, демократических основах. Началось своего рода «конструирование» регионов как особой реальности. Региональные историко-территориальные образования, обладающие ярко выраженной локальной специфичностью, всегда акцентировали собственную принадлежность к российскому государству и не воспринимались как нечто обладающее самостоятельной ценностью.

Если национально-культурные общности, проживающие на территории Российской Федерации, накопили опыт осознания своей этнической и культурной самобытности, в значительной степени сохранили представление о своей истории как части истории страны, то регионы имели в своем багаже только мифологизированные образы советского периода, имевших чаще всего «производственный оттенок» («автомобильных цехов», «всесоюзных здравниц», «кузниц» и «житниц» страны), искажавший их подлинный облик и историю.

Борьба за реальный федерализм способствовала росту регионального самосознания, заострила вопрос о региональной идентичности. Сибиряки, уральцы, северяне – это не только образы из публицистики, но реальные наднациональные образования, с которыми идентифицируют себя жители отдельных регионов страны. Констатация наличия региональных сообществ на этом этапе стала переходить в новое качество, потребовавшего ответы на вопросы, связанные с функционированием регионального сообщества как единого организма, изучением локальной истории, осмыслением феномена региональной культуры.

Характерным в этом отношении является подъем краеведческого движения, начавшаяся широкая рефлексия, касающаяся истории и художественной культуры Урала, переосмысление оценки не только отдельных явлений, но и целых периодов. В качестве примера можно привести подготовку и проведение конференций «Города Урала в контексте русской культуры», «Церковь и религия на Урале» в Челябинске, открытие в Перми выставки-публикации «Эпоха. Власть идей. Художник» и конференции «Искусство Перми в культурном пространстве России. Век ХХ», восстановление памятников Верхотурья и Невьянска, строительство Храма-на-крови на месте расстрела царской семьи в Екатеринбурге.

Если рассматривать, как складывается художественная ситуация на Урале именно с точки зрения обретения своего лица, то обращает на себя внимание появление отдельных ярких явлений в культуре края. Специфика момента заключается в том, что они не складываются в общую картину художественной жизни, тем самым не выводят ее на новый качественный уровень. Вырастая из этой почвы, они не признаются до конца «своими», сохраняется ощущение, словно их семена занесены «со стороны». Кажется непривычным для Урала подчеркнутое внимание к эстетической природе художественного творчества, сознание самоценности произведения искусства, философичность, вкус к метафизическим вопросам бытия, попытки обрести себя в контексте мировой культуры.

Отношение к процессу регионализации изменилось, когда акцент был перенесен на укрепление единства страны. В стремлении регионов к большей самостоятельности (проявлявшейся, в том числе, в стремлении противопоставить себя федеральному центру) стали видеть подпитку центробежных тенденций. Однако процесс, начавшийся в регионах в предыдущее время, не был прерван, а лишь частично изменил форму, продолжая оставаться фактором развития территорий.

На региональном уровне формируются стратегии развития культуры, в которых находят свое отражение характер социально-экономических условий и накопленный культурный потенциал. Помимо законов, регулирующих вопросы развития и сохранения сферы культуры, принятых в 1990-е гг., в уральских областях действуют долгосрочные целевые программы.

Выработке стратегии региональной культурной политики препятствует не преодоленная до конца инерция подхода, ставящая во главу угла производственно-экономические показатели, продолжающие традиции узко отраслевого отношения к культуре. Новое качество культурной политики может быть основано только на понимании Урала как социокультурного феномена, имеющего свою историю, традиции, ценности.

Среди вопросов региональной культурной политики большое место занимает поддержка национальных культур. В современной России вопросы межнациональных отношений приобрели особую остроту. На Урале сохраняется сравнительно благополучная обстановка в этой сфере. Отсутствие напряжения в межнациональных отношениях – не столько заслуга чьей-либо деятельности в последние десятилетия, сколько плод нескольких столетий уральской истории, выработавшей свои механизмы предотвращения конфликтов на межнациональной почве, создавшей свои собственные формы общежития разных народов.

Одной из отличительных и характернейших черт уральской культуры является то, что в ее недрах родилось особое региональное сознание, отражающее фактическое единство всех уральских народов, спаянных общей исторической судьбой, образующих единство и целостность всего Урала как особого хозяйственно-экономического и историко-культурного района. Уральская культура приобрела, в известной степени, уникальный наднациональный характер. Она стала представлять собой поликультурное единство, обеспечивающее в рамках региона возможность свободного межкультурного и межэтнического взаимодействия.

Возникнув, региональное сознание превратилось в мощное консолидирующее начало жизни края, надежную основу взаимопонимания, равенства, единства всех живущих здесь, независимо от их этнической принадлежности, своего рода «уральскую толерантность». Возможность национальных конфликтов оказалась сведена к минимуму за счет региональной самоидентификации людей разных национальностей.

Существующая линия на укрепление межнациональных отношений, в частности, в Свердловской области, акцентирующая различия этнических культур, к сожалению, не достаточно учитывает сложившееся единство уральских народов и уральской культуры. Она строится на механическом перенесении опыта других регионов, где вопросы межнациональных отношений имеют другой характер и другую историческую основу. В отношении Урала это является шагом назад, возвращением к уже пройденной стадии его развития.

Необходим баланс между воспитанием уважительного отношения, знания истории и традиций национальных культур и утверждением понимания их единства. Фундаментом эффективной политики в сфере межнациональных отношений может стать пропаганда, привлечение внимания и культивирование широкого интереса к истории Урала, его культурному наследию, духовным традициям как исторически сложившемуся уникальному единству, сблизившему и породнившему разные народы, ставшему их общей судьбой, что тесно смыкается с задачами патриотического воспитания, ставя их на прочную почву.

Задачи сохранения историко-культурного наследия обусловлены уникальным характером промышленного Урала. В советское время то, что должно было иметь статус «индустриального наследия» мирового значения, воспринималось в качестве рудиментов в борьбе за технический прогресс, примет «отсталого демидовского Урала», от которых хотелось всеми силами избавиться.

«В 1954 году, пока Чермозский завод, принадлежавший княгине Абамелек-Лазаревой, не ушел навсегда под воду, я приехал с экспедицией областного краеведческого музея, чтобы запечатлеть его, дабы сохранить для истории, – писал пермский пейзажист А. Тумбасов. – Меня больше всего привели в изумление громоздкие молоты в листобойном цехе, будто ископаемые мамонты. Эти диковинные молоты, насажанные на березовые кряжистые рычаги, вздымались и бухали – вырабатывая, как изначально, качественное листовое железо. Старик-завод хлябко громыхал днем и ночью, словно уставший и страдающий одышкой, доживая свой век.

Странно было, когда, примчавшись к Чермозскому берегу через несколько лет, я увидел – вместо завода плескались волны. Такая же участь постигла Пожвинский, Майкорский, Добрянский – старые уральские заводы»¹⁰³.

В 2003 г. в Москве, Екатеринбурге и Нижнем Тагиле проходил XII Международный Конгресс по сохранению индустриального наследия «Возрождение старых промышленных центров и роль индустриального наследия». Однако нельзя сказать, что ценность индустриальных памятников до конца укоренилась в современном массовом сознании уральцев.

Традиционно культура рассматривается в рамках модели «столица – провинция». Такой подход как будто бы констатирует самоочевидный факт, отражает форму существования самой культуры. При этом так же очевидным представляется то, что все нестоличное имеет характер «провинциальности» (в том числе, в оценочном смысле, как подражательное, второстепенное, второсортное, запаздывающее в развитии). Незамеченным, правда, остается то обстоятельство, что в рамки «провинциального» помещается существование всей страны.

На деле, речь идет не об «объективной реальности», а о способе мышления, тех ментальных схемах и категориях, которые оно использует. Данная модель может служить основой отношения к окружающему миру, основой политики. И эта модель – хорошо известная, в частности, по советской истории – называется монокультурной, созданной административно-командной системой, с целью осуществления полного идеологического контроля за обществом.

В более широком смысле формула «столица – провинция» является выражением твердого убеждении в том, что существует один, магистральный путь культурного развития – столичный и только один центр развития. Проявляющиеся в развитии других территорий отличия интерпретируются как временный «сбой», «отклонение» от главной линии. Из этого следует представление о нестоличной культуре как о чем-то, существующем на границе «культурного мира столицы», следующим за ней тенью, копирующим ее образцы и стандарты, с запозданием повторяющим основные этапы ее развития.

Введение в постсоветское время в прежнюю формулу понятия «регион» вместо «провинция» не было формальной заменой, игрой слов. Оно служило утверждению принципа полицентричности культуры, возможности одновременного существования в единой национальной культуре множества «точек роста», обеспечивающих ее многообразие и полистилистичность, было попыткой преодолеть однолинейность в описании исторического развития.

Соотнесем понятия «регион» и «провинция». Отчасти они совпадают: оба характеризуют географически обозначенную территорию. Различие, на наш взгляд, состоит в том, что «регионом» может быть и «столица» (в языке существует словосочетание «столичный регион»). И если вводить такую качественную характеристику как «региональность», то она вполне может быть применена к «столице» как определенному культурному образованию и выступать коррелятом понятия «столичность» (применительно к столичному региону «столичность» входит составной частью в категорию «региональность»).

Это не исключает того, что культура региона может нести черты провинциальности (в прежнем оценочном смысле, в качестве самой культурной жизни). Как отмечают исследователи, «провинциальность» – это качество, никак не связанное с географической принадлежностью, это, скорее, «особенность психического склада, причем не каких-либо социальных или этнических групп, живущих на определенной территории, а свойственная отдельной личности»¹⁰⁴. Провинциальность может быть свойственна жителю столицы в той же мере, как и жителю любого другого места.

Кажется, что культура региона в каком-то смысле даже обречена на то, чтобы быть провинциальной. Конечно, здесь возникали и возникают яркие явления, но, в целом, регионы «уступают» столице, в том числе и по стандартам культурного потребления. Несмотря на любые социально-политические перемены, Большой театр в стране по-прежнему остается один, также как Эрмитаж или Третьяковская галерея. Не следует забывать, что одна из главных функций столицы – «производство культуры». Она призвана аккумулировать, создавать и транслировать культурные ценности, нормы, модели и стили поведения. Если считать высшим проявлением духовной культуры искусство, задача, как видим, представляется едва ли разрешимой.

Существует иной поворот данной темы, связанный с традицией, утраченной отечественной культурой. В святоотеческой литературе есть рассказ о том, как старец со своим учеником добирались из одного монастыря в другой. Под вечер стало ясно, что они не успевают дойти до монастыря. Увидев смущение ученика, старец спокойно заметил, что они заночуют там, где застала их ночь, ибо «и в монастыре Бог, и здесь Бог»…

Вот этого сознания, что в высшем смысле (религиозном, экзистенциальном) не имеет значения, где ты находишься, сегодня мы почти лишены. Любое место на земле в этом отношении равноценно. Хотя с древности людям важно было получить еще и прямое свидетельство об этом. С появлением на Урале святого Симеона Верхотурского, как писали, «просиял свет Евангельский над Сибирью», то есть появился знак, что эта земля не забыта перед Богом.

Дело не в том, что под сомнение ставится светский характер современной российской культуры. Нужны ориентиры, которые позволяли бы человеку, где бы он ни жил, ощутить самодостаточность места и свою человеческую состоятельность. Из такого источника может родиться подлинная культура. Только тогда вопрос об отношении регионов и центра перестанет быть вопросом чьего-то самоутверждения, столкновения амбиций, а российская культура обретет многообразный характер не в декларациях, а на деле.

Еще одним фактором, требующим от регионов обретения внутренней точки опоры для своего развития, становится влияние процессов глобализации. Регионы и столица вместе втягиваются в единое мировое культурное пространство. В этом пространстве действуют единые правила, общие стандарты, которые уравнивают всех «игроков» в правах. Это служит дополнительным стимулом к поиску каждым из регионов своего неповторимого лица. Наличие выраженной индивидуальности регионов становится условием для формирования нового качества их диалога со столицей.

Современная культура Урала развивается в новом контексте, и художники стремятся осмыслять свое творчество в пространстве мировой культуры. Вероятно, мы сегодня присутствуем при зарождении и становлении новых форм региональной культуры, когда художник осознает свою одновременную принадлежность «к месту» и «миру в целом». Говорить, в таком случае, о нестоличности как однозначной провинциальности не совсем верно. Не случайно появляются суждения о том, что «провинция» также обогащает «столицу» (и не только приезжими «провинциалами, завоевывающими Москву», но и плодотворными художественными идеями). Другое дело, что в обыденном сознании, к тому же еще и усиленно подкрепляясь СМИ, это движение не заметно и не афишировано.