Среди необходимых социально-психологических характеристик идентичности называются самоосуществленность личности, ее жизненная реализованность и пр. Идентичность, таким образом, рассматривается и как понятие, характеризующие уникальную природу человека, и как антропологический контекст человеческой сущности, и как результат реализации внутренней сущности во внешних условиях. Современные исследования в области этнопсихологии стали акцентировать представление об этнической идентичности. Обобщая различные точки зрения, можно сказать, что идентичность – это самоидентификация и самоосуществление личности в определенных исторически сложившихся условиях.

Идентичность формируется под воздействием внутренних и внешних условий. Внутренние условия связаны с миром личности, с теми смысложизненными ориентациями, которые для нее характерны, иначе говоря – с миром «Я». Идентичность носит ценностно-ориентационный характер и может рассматриваться как одна из форм включенности человека в социальное пространство. На формирование самоидентичности воздействуют различные факторы, среди которых особо значимыми нам кажутся оценки и мнения других людей о человеке. Внешними характеристиками идентичности могут служить атрибуция данного индивида как принадлежащего к определенной национальной культуре, социальной или профессиональной группе и т. п. (идентичность такого рода можно рассматривать в оппозиции «Я – Другой»). По сути, идентичность является интегрирующим началом личности, обеспечивая его тождественность самому себе и тому образу, на который он ориентируется.

Региональная идентичность может быть описана как внутреннее самоощущение человека (в логике «Я – такой»). Как правило, обнаруживается тесная связь внутренних качеств личности с местом жительства. Можно предложить типологический ряд, где самоощущение человека передается через его принадлежность к определенной территориальной целостности: москвич, петербуржец, помор, донской казак, уралец, сибиряк, северянин и др. В этих названиях соединяются воедино принадлежность к определенному региональному сообществу и набор личностных качеств, закрепившихся в обыденном сознании (достаточно вспомнить традиционный для культуры советской эпохи образ петербуржца как «старого интеллигента», или сформировавшийся в ходе освоения Западной Сибири и Севера тип северянина – грубоватого «работяги» и отзывчивого человека, готового прийти на помощь).

В последнее время в разных регионах стали появляться исследования, посвященные региональной идентичности (И. Бусыгина, Г. Казакова, А. Мурзин, Г. Корепанов, М. Кисляков и др.). Последнее десятилетие изменило не только политический строй, но и существенно повлияло на картину мира. Многие ученые и публицисты констатировали «кризис идентичности» как характерную черту перемен в социальной жизни. При этом в процессе смены ориентиров и кризисе ценностей все большее внимание стало уделяться проблемам региональным, что при огромной территории страны и отсутствии четко сформулированной объединяющей весь народ идеи не могло не произойти.

Поиск оснований для многих людей стал одной из вех на пути самоосознания. Стали появляться исследования, посвященные не только проблемам персональной идентичности, но и затрагивающие разные группы «идентичностей», в том числе региональную. Анализ работ, посвященных настоящей проблеме, позволяет сделать вывод, что сугубо «территориальной привязкой» дело не ограничивается. В контексте проблемы региональной идентичности возникает представление об исторически сложившихся региональных общностях (Сибирь и сибиряков, Дон и донских казаков, Урал и уральцев). В работе В. Богомякова «Региональная идентичность “земли Тюменской”: мифы и дискурс» (Екатеринбург, 2007) рассматриваются образы региона в массовом сознании их отражение в региональных политических мифах. Региональная идентичность создает возможность для человека осознать собственную значимость, в том числе и как части определенного сообщества, ощутить свою принадлежность малой и большой родине.

Связь понятий идентичность и самосознание настолько тесная, что зачастую не удается эти понятия развести. В самом общем виде терминологическая дифференциация может быть осуществлена на уровне «ощущение-осознание». Понимая под ощущением первый шаг на пути к познанию себя и мира, а под осознанием целостную оценку человеком самого себя, можно предположить, что идентичность в большей степени связана с самоощущением человека, в то время как самосознание тяготеет к рефлексивно-осознанной деятельности.

Психологами (А. Леонтьевым, С. Рубинштейном, И. Чесноковой, И. Коном, В. Столиным, Э. Эриксоном, У. Джемсом и др.) и философами (А. Спиркиным, И. Кондаковым, К. Юнгом, Ч. Тейлором, Э. Гидденсом, Ю. Хабермасом и др.) предлагались методологические основы рассмотрения проблемы самосознания, делались попытки осмыслить его уровни, исходя из представления, что и отдельный человек и социум в целом представляют собой сложную систему взаимосвязанных и при этом относительно самостоятельно развивающихся элементов.

При всем различии подходов и представлений авторы сходятся во мнении, что при анализе самосознания существуют два сущностно-значимых вектора: соотнесение знания о себе как «присвоенного человеком сознания его другими» (Д. Мид) и знания о себе, сложившегося в процессе автокоммуникации.

Можно предположить, что для отдельной личности проблема регионального самосознания не стоит, она сливается с представлением региональной идентичности. В то время как для региона – определенного социального целого, не сводимого к сумме индивидов его составляющих, самоосознание является необходимым условием существования, поскольку опредмечивается оно в формах духовной деятельности людей и воплощается в артефактах: во многом о развитости той или иной культуры мы можем говорить, обратившись к представлению социума о самом себе (от мировоззрения до повседневности) и оценке его «другими».

Анализ региональной идентичности и регионального самосознания дает основания говорить о связи индивидуального образа человека, живущего в определенном месие и ощущающего себя составной частью регионального сообщества, и региональной культуры в целом как формы самосознания регионального сообщества. Что, в свою очередь, позволяет осмыслить место региональной культуры в системе общенациональной культуры.

Становление и формирование специфической культурной ситуации горнозаводского Урала происходит намного раньше, чем наступает осознание данного факта. Само население Урала, как и те, кто смотрел на него со стороны, по-прежнему видели край в качестве составной части Сибири, выделяющейся в силу сложившейся его промышленной специализации. Этому способствовало существовавшее административно-территориальное деление. На протяжении почти всего XVIII в. уральские горнозаводские округа входили в состав Сибирской губернии, охватывавшей огромную территорию от Вятки до Камчатки с центром в Тобольске, а затем до 20-х гг. ХХ в. территориально являлись частью Пермской, Оренбургской Уфимской и Вятской губерний. Во многом данное обстоятельство обусловливало то запоздание, с которым происходило формирование уральского самосознания, заметно проявляющее себя лишь с последней трети ХIХ в.

Начавшейся с XVIII в. период так называемой петровской индустриализации Урала, коренным образом изменил характер и логику всего последующего развития края. С развернувшимся промышленным строительством в крае разношерстная масса людей вбирала в себя крестьян из центральных областей Поволжья и юга европейской России, работных людей и мастеровых с Олонца, тульских и московских заводов, иностранцев-контрактников, сосланных мятежных московских стрельцов, раскольников из скитов Выга и Керженца, плененных под Полтавой шведов, солдат, «беглых людей» и каторжников.

Задачи государственного строительства, ход Северной войны, а главное – стоявшее перед Россией и ее народом национальное задание, как его понимал Петр I, диктовали требование безотлагательного строительства на Урале чугунолитейных, железоделательных, медеплавильных заводов. Этому способствовало наличие уже открытых рудных залежей, топливных запасов, подходящих для строительства плотин и удобных для транспортировки готовой продукции в центральные районы страны рек.

Создание горнорудной промышленности на Урале в таких условиях неизбежно приняло характер «промышленной колонизации» края, включавшей его массовое заселение, сопровождавшееся одновременным строительством сети населенных пунктов, борьбой с набегами кочевых калмыков и ногайцев, созданием системы управления и устройство всей жизни в новых условиях.

История горнозаводского Урала, по сути, начинается со строительства Невьянского (1701), Каменского (1701), Алапаевского (1704) и Уктусского (1702–1704) заводов. Параллельно с этим создаются административные центры, учреждается Канцелярия горных дел (1720). В первой четверти XVIII в. в крае действовало уже 23 железоделательных завода. Начиная с этого времени «горнозаводской сегмент уральской промышленности становится ведущим и стратегически значимым для всей Российской империи»³².

К концу XVIII в., когда на севере России все еще господствовала подсечная система земледелия, а традиционными орудиями труда русских крестьян оставались соха, борона и серп, на территории края действовало уже 176 железоделательных заводов. Благодаря Уралу Россия в это время заняла первое место в мире по выплавке чугуна и производству меди: уральской медью Россия до середины XIX в., не имея конкурентов, продолжала снабжать всю Европу.

Многое из возникшего на Урале было новым не только для России: «города-заводы» как тип поселений; горнометаллургическая промышленность в таких масштабах в качестве собственной производственно-экономической основы; социальная жизнь, концентрирующаяся вокруг промышленных центров; особое положение связанных с землей рабочих; горная система управления (горная полиция, воинские подразделения, суды); особый микроклимат и духовная атмосфера; историческое сознание, выросшее из осмысления процесса колонизации края; свои вероучителя и святые места у старообрядческой части населения; сформировавшийся здесь тип личности и неповторимый язык.

Не менее разительными становились отличия от Центральной России и в духовной жизни края. Конечно, большая роль в сохранении этой преемственности духовно-религиозных и художественных национальных традиций принадлежала старообрядцам, которые еще в «демидовской империи» составляли едва ли не половину населения (согласно ревизии 1747 г. – 43% населения). По словам Д. Н. Мамина-Сибиряка, «все заводское дело на Урале поставлено раскольничьими руками». Благодаря старообрядцам Урал, превратившись на несколько веков в один из главных центров раскола, чье влияние распространялось на огромную территорию от Вятки до Тобола, и в начале ХХ в., несмотря на усилия светских и церковных властей, сохранял это свое значение.

Автор «Хозяйственного описания Пермской губернии», созданного в 1802–1803 гг., Н. С. Попов, указывал на то, что хотя староверы, например, в Нижнем Тагиле живут довольно замкнуто, культурное влияние их столь велико, что «прочие жители подражают им по большей части». Подобным обстоятельствам край был во многом обязан сохранением ощутимой связи с допетровской культурной традицией, некоторыми чертами патриархальности в образе жизни, духовной атмосфере народного Урала, в самой человеческой природе.

Складывающееся в этих условиях население Урала представляло собой, по сути, особый этнокультурный феномен. Несколько народов сформировали этно-религиозный ландшафт Среднего Урала – это русские, башкиры, татары, марийцы, удмурты, манси. Их территории расселения на Среднем Урале в основном сложились к началу XVIII в. и с небольшими изменениями сохранились вплоть до XX в. В ходе колонизации Среднего Урала «основная его часть была освоена русскими. Вместе с тем, здесь вплоть до настоящего времени сохраняются ареалы компактного расселения татар, марийцев, манси, удмуртов и других народностей»³³.

К середине XVII в. русские «по численности и хозяйственно-культурному потенциалу стали доминирующей частью населения Среднего Урала»³⁴. За столетие произошло «обрусение Урала» (А. Головнев). По данным ревизии 1745–1747 гг., из 220-тысячного населения Среднего Урала русские составляли 79,8 %, коми-пермяки – 7,4 %, татары – 5,3 %, башкиры – 5,1 %, марийцы – 1,45 %, удмурты – 0,63 %, манси – 0,34 %³⁵.

Урал не стал «тихой заводью русскости. Более того, именно здесь была заметна мозаичность русской культуры. По-разному строили дома, говорили, одевались и молились потомки поморов и казаков, никониане и старообрядцы, обрусевшие немцы и коми-пермяки. Иногда русские общины разделялись культурными барьерами, вплоть до неприятия смешанных браков»³⁶.

Что касается отношения к другим народам, то русских отличала восприимчивость к этническим культурам и традициям, с которыми им приходилось соприкасаться. Как правило, под словом «мы» русские (в особенности крестьяне) понимали не только этнически чистых русских, но и соседей, если они подчинялись русскому царю. Основными критериями национальности, господствовавшими в сознании русского народа, являлись принадлежность к православию и подчиненность православному русскому царю»³⁷.

Конечно, невозможно представить многовековую историю освоения края, взаимодействие разных народов и этносов в ходе колонизации как легкий, бесконфликтный процесс, как гладкий прямой путь. Несколько столетий не прекращались на Урале башкирские восстания, христианизации коренных народов сопровождалась столкновения с березовскими вогулами и остяками. Но не это определяло основной характер взаимодействия русских переселенцев с окружающими народами.

Северные коренные народы Урала оставались не затронутые или почти не затронутые индустриализацией. При этом активный период православной колонизации Урала был завершен в конце XVIII в. силами миссионеров Тобольской и Вятской епархий. Большая часть народов Урала была крещена и приняла православие. «Те, кто предпочел сохранить свои религиозные традиции, переселились в северные, труднодоступные районы, или на юг, в зону влияния ислама. В результате, в конце XVIII в. на Севере Урала сформировалась граница распространения православия, за пределами которой продолжала относительно благополучно бытовать традиционная религиозность манси с присущим ей религиозным ландшафтом, а на юге обозначилась граница, за пределами которой доминирующим стал ислам»³⁸.

Русские переселенцы, первоначально проживавшие в местах расселения обских угров, заимствовали у местного населения орудия и приемы ведения традиционных промыслов. Есть сведения, что русские крестьяне, проживавшие рядом с вишерскими и лозьвинскими манси, освоили их способ ловли рыбы, а охотники перенимали форму нарт и плотов, удобных для сплава и перевоза по горным речкам.

Постепенно развивая хозяйственную деятельность, занимаясь земледелием, русские поселенцы приучали к этому и местных жителей. Так, в «Кратком известии о пермских чердынских вогуличах, собранном Его Высокопреподобием Свияжского монастыря архимандритом Платоном, фамилии Любарским» за 1788 г. написано: «Ближе к русским живущие начинают держать при ортах по 1–2 коровы. Покупают у чердынских купцов муку ржаную и ячменную. Однако же не все женщины умеют из муки печь хлеб»³⁹.

По мере общения с русскими крестьянами происходило видоизменение традиционного народного жилища, а иногда и полная его замена русским типом домостроительства. Довольно значительными были взаимовлияния в одежде. Так, манси переняли у русских различные виды нательной одежды, в частности женские сарафаны, но сохранили свои национальные головные уборы. Русские же заимствовали приспособленную к местным условиям меховую одежду. Все это позволяет говорить о взаимодействии народов, проживающих в сходных природных условиях.

Исследуя характер взаимовлияния материальной культуры русских и коми-пермяков, профессор Г. Н. Чагин приводит примечательный пример. Подвергшиеся во второй половине XIX века нивелированию под воздействием городской среды и рыночных отношений многие элементы культуры русских крестьян продолжали сохраняться в среде коми-пермяков вплоть до 1930-х гг., поэтому коми-пермяки выступили как бы хранителями русских этнокультурных традиций⁴⁰.

Культура башкир и татар во многом определялась «принадлежностью к мусульманской общине. У марийцев и удмуртов, несмотря на активные процессы христианизации, сохранялись родовые культы, в основе которых лежало поклонение предкам, а также элементы язычества»⁴¹. Как отмечают исследователи, влияние русских заметнее проявилось в повседневном костюме марийцев, чем в обрядовом, роль которого в жизни крестьян определялась сохранявшимся языческим мировоззрением.

У удмуртов, проживавших на Среднем Урале, сложились тесные связи с башкирским и русским населением, что нашло свое выражение в формах материальной культуры. Ученые-этнографы отмечают заимствования в одежде, устройстве и планировке жилища. Большее влияние испытали они от башкир в силу более ранних и тесных контактов, чем с русскими, что нашло свое выражение в декоративно-прикладном искусстве: в характере орнаментации и цветовой гамме, композиционных построениях рисунка, материале и технике вышивки, узорном ткачестве, художественной обработке дерева. Ассимиляционные процессы, как правило, более интенсивно проходили среди близко проживающих народов, исповедовавших мусульманство, – башкир и татар Осинского и Красноуфимского уездов.

Отечественная историческая наука постепенно приходит к признанию того, что в Российской империи была продуманная национальная политика. Она включала в себя структурирование пространства государства без четкой фиксации этнических границ, сложную систему отношений между центром и окраинами, имперской властью и локальными сообществами, асимметрию административно-правовых систем, способность государства обеспечивать стабильность в этнически и культурно разнородном обществе, государственный гражданский национализм с его постулатами народного суверенитета, российскую идентичность, сам феномен российского народа, составными частями которого веками являлись разные национальности.

Население в Российской империи классифицировалось прежде всего по вероисповеданиям, а не по этническому признаку, где великороссы не имели выраженного статуса имперской нации, где национальные окраины сохраняли обычное право и традиционную хозяйственную организацию при их постепенной интеграции в общую экономическую жизнь страны. Власть оказывала содействие культурно-образовательному росту местного населения, а национальные элиты инкорпорировались в правящую российскую элиту, составляя в XVIII-XIX вв., едва ли не половину русского дворянства, офицерского корпуса царской России и высшей российской бюрократии.

«Разумеется, отношения между народами, – как пишут исследователи, – не всегда были идиллическими, но в принципе они строились на основе добрососедства и партнерства. Экономическая выгода и христианское миссионерство в российской экспансии были выражены намного слабее, чем в политике стран Западной Европы. В Российской империи нерусские народы жили бок о бок с русскими, контактировали и оказывали взаимное влияние друг на друга»⁴².

Можно взять в качестве примера бывших кочевников башкир, отношения с которыми на Урале у переселенцев длительное время оставались наиболее напряженными. Нападения башкир на рудники и заводы Южного и Среднего Урала продолжались весь XVIII в. Башкирское сопротивление достигло своего пика в период Пугачевщины. Но уже в том же XVIII в., «после полосы антирусских восстаний, вызванных первым «шоком» русской промышленной колонизации и новых административных порядков, башкирское население не только успешно осваивало земледельческие занятия, но и широко привлекалось к горнозаводским работам. В XIX в. рабочие из татар, башкир и коми были обычным явлением на уральских заводах»⁴³.

Башкирскими рудоискателями были открыты сотни месторождений железной и медной руды, серебра, золота, горного хрусталя и др. Признавая роль башкир-рудознатцев в развитии горнозаводской промышленности Урала, академик И. И. Лепехин писал: «Можно по справедливости об них сказать, что медные и железные заводы в Урале, так и выгодные места по большей части башкирцам долженствуют»⁴⁴.

Башкиры, татары, чуваши, марийцы и другие нерусские народы края постепенно вовлекались в сферу горнозаводской промышленности. Сначала это были подсобные работы по добыче и перевозке руды, заготовке для заводов топлива, его перевозке и т. д., а в XIX в. на некоторых заводах, рудниках, приисках работали уже квалифицированные рабочие из башкир, а также рабочие из татар или коми.

В более широких масштабах на вспомогательные и внезаводские работы привлекались чуваши. По свидетельству академика П. С. Палласа, на Златоустовском заводе в 1770 г. трудились около 1500 наемных работников из чувашей Казанской губернии, а в конце XVIII в. на заводах Лугининых работало около 5 тыс. наемных чувашей.

Вообще, горнозаводское население не было однородным ни в этническом, ни в социальном отношении. В начале XIX в. на Урале числилось 85,8 тыс. душ мастеровых и 252 тыс. душ приписных крестьян, трудившихся на вспомогательных работах при заводах⁴⁵. К концу XVIII в. на территории Среднего Урала официально существовало уже семь городов (Верхотурье, Туринск, Екатеринбург, Красноуфимск, Алапаевск, Ирбит, Камышлов) и десятки «заводов»-поселков (их жители составляли 33,65% населения края).

В 1850 г. на горнозаводском Урале насчитывалось более 30 поселков с населением свыше двух тысяч человек. Численность живших в городах мастеровых и непременных работников выросла за первую половину XIX в. в 4,4 раза. «С одной стороны, они не относились к свободным горожанам, а с другой – играли все более активную роль в хозяйственной жизни городов, конкурируя не только с мещанами, но и с купцами»⁴⁶.

Горные округа как производственно-хозяйственные образования определяли характер расселения и организации труда на «заводах» с окружавшими их мелкими населенными пунктами при рудниках, флюсах, местах лесозаготовок и углежжения, приисками и пристанями, а также селами и деревнями, чье население было тесно связано с обслуживание заводских потребностей. Сеть дорог, сотни сложных гидротехнических сооружений на уральских реках, шахты, карьеры, используемые лесные угодья преображали сам ландшафт горнозаводского Урала, очерчивая его границы в качестве становящегося геокультурного образования, «уральского мира». По мнению историка В. А. Шкерина, в первой половине XIX в. «процесс формирования горнозаводского Урала как особой историко-географической области достиг своего апогея»⁴⁷.

В целом можно говорить, что на Урале постепенно складывается своеобразная протоиндустриальная горнозаводская культура. Основные структурные ее характеристики образовывались прежде всего из того «промежуточного» в социокультурном отношении положения горнозаводского Урала, которое он занял между традиционной народной культурой и культурой индустриального общества. Индустриальный труд, жизнь при заводах, специфический быт, значительная однородность социальной среды, полугородской образ жизни стали как бы общим знаменателем, универсальным объединяющим началом для оказавшихся на Урале людей.

Костяк «горнозаводского населения» – мастеровые, работные люди, урочные, вспомогательные работники и другие категории занятых при заводских работах – не были похожи ни на классических пролетариев, ни на западноевропейских рабочих. «Традиционность сознания уральских мастеровых во многом определяло то, что их общественный и семейный быт по духу оставался близок крестьянским устоям. Постепенно оформившись в особое сословие, они продолжали сохранять прочную связь с землей, чему способствовало наличие у мастеровых своих домов, огородов, земельных наделов и пр. Да и сам «завод» как тип поселения одновременно совмещал в себе черты города и деревни»⁴⁸.

Важно отметить, что, начиная со второй трети XIX в., потребности заводов в рабочих удовлетворялись преимущественно за счет естественного прироста заводского населения. В заводской среде устанавливается своя иерархия, складываются рабочие династии, хранящие секреты профессий, формируется культ мастерства, рождаются приобретающие широкую популярность предания о заводских силачах. Новые праздники (день рождения завода, отправка «железных караванов») вплетаются в комплекс традиционных церковных, календарных и официальных праздников. Уральские горнорабочие перенимают городские манеры поведения и стиль одежды.

Отличительным признаком уральских мастеровых было чувство родства со «своим» заводом, с которым уральский рабочий, как правило, был связан целым комплексом тесных связей. Среди специфических черт организации производства на уральских заводах следует выделить артельную, то есть общинную по духу, близкую и понятную для вчерашних крестьян, традиционную форму. Признано, что большую роль в сохранении артельных форм организации на Урале сыграли старообрядцы, которые повсюду, где бы они ни оказывались (в Подмосковье, Поволжье, Сибири), стремились к сохранению прежних трудовых традиций.

Горнозаводское население отличалось более высоким, чем в Центральной России, уровнем грамотности и сложившимися традициями промышленного труда. «Горный устав» требовал, чтобы обучение проходили все дети мастеровых. На многих заводах действовали начальные двухклассные училища. В официальных «Сведениях по Пермской губернии» за 1836 г. отмечалось, что «…заводские люди Пермской губернии имеют более образования, нежели люди тех же сословий в других губерниях. Это приписать должно большому числу училищ и горнозаводских школ в имениях главных заводчиков». К этому следует добавить, что на Урале складывались свои династии горных инженеров и техников, выступавших в роли носителей технико-технологических знаний и культурных традиций.

Что собой представлял развившийся уральский «завод» хорошо видно по картине «Гулянье на Лисьей горе», написанной в 40-е годы XIX в. Исааком Худояровым. На картине изображена панорама Нижнего Тагила, расположенного в живописной пойме одноименной реки. Особенности металлургического производства того времени привязывали завод к реке. Плотина, являясь его центральным сооружением, одновременно выступала и в качестве главного градообразующего элемента поселка.

Слева от плотины разместились корпуса завода (можно даже разглядеть движущийся среди них поезд Черепановых), еще левее в стороне от реки расположился рабочий поселок, за которым виден Высокогорский рудник. В глубине картины за плотиной и заводским прудом – центр «горного гнезда» Демидовых в виде комплекса внушительных каменных зданий, над которыми возвышается Входо-Иерусалимский собор. На площади перед собором: здание управления Нижнетагильскими рудниками и заводами, двухэтажное строение (здесь размещались химическая лаборатория, библиотека, контора по сбыту металла, музей), провиантский склад. На берегу, обращенный фасадом на пруд, расположен двухэтажный барский корпус, позднее ставший резиденцией управляющего Нижнетагильским горным округом. «Завод Нижне-Тагильский Демидовых – это целый мир. Тут есть все, что в наилучших устроенных городах», – словно в подтверждение «документальности» картины Худоярова написал один из путешествующих⁴⁹.

Горнозаводский Урала превратился в промышленный остров, отдельный «уральский мир» внутри российской жизни, который обрел свой отличительный облик, способ жизни, логику развития.

Писатель, археолог, этнограф Ф. Д. Нефёдов в книге «В горах и степях Башкирии (из путевых впечатлений и рассказов)», вышедшей в 1882 году, обобщая свои впечатления, так представлял картину уральской истории: «Заводы росли и размножались. К ним стягивались и прикреплялись рабочие люди: беглые, переселенцы, успевшие уже осесть, и крестьяне, покупаемые у помещиков и вывозимые заводчиками из внутренней России в Башкирию. Новая своеобразная жизнь зачиналась в заводах – жизнь, полная нескончаемых печалей, но не лишенная и своих радостей; в течение более ста лет она складывалась и, наконец, сложилась в определенные формы, выработался тип заводского человека»⁵⁰.

Понимание своеобразия существования горнозаводского населения Урала шло через его противопоставление прежде всего крестьянскому способу жизни. В прошении нижнетагильских мастеровых 1891 г. так характеризовалось отличие заводского труда: «…не каждый, кто обладает физической силой и умением трудиться, способен успешно выполнять нашу огненную работу. <…> Для получения благоприятных результатов [производственный процесс – А.М.] требует от рабочих людей, кроме интенсивности труда, еще знание техники дела, сноровку, выдержку, практику и вообще, так сказать, осмысленное понимание своей профессии»⁵¹.

Подчеркнутые отличия наблюдались в особенностях поведения мастеровых и заводской молодежи, формах общения, манере одеваться «на городской лад». Но еще более важным фактом является то, что в этой среде сформировался и стал устойчиво воспроизводиться особый личностный тип жителя горнозаводского Урала: «заводского мастерового», «тагильского мастерка». Есть целый ряд других широко известных наблюдений людей, посетивших Урал или живших здесь, характеризующих этот «уральский тип». Очеркист В. И. Немирович-Данченко, в 1875 г. путешествовавший по Каме и Уралу, писал: «Совсем оригинальный тип пошел отсюда. Рослый, сильный, очень похожий по складу своему на поморов архангельских. Женщины тоже более самостоятельны, чем в России…»⁵²

Зарождение общего «уральского типа» заводского человека зафиксировал в конце XIX в. Д. Мамин-Сибиряк: «…вот подстриженные в скобку кержацкие головы, с уклончивым взглядом и деланной раскольничьей ласковостью, вот открытые лица великороссов-туляков, вот ленивая походка, упрямые очи и точно заспанные лица хохлов, – писал он в очерке «Платина» (1891), – «…но все эти особенности исчезают, переплавляясь в один тип прожженного и юркого заводского человека».

В другой работе, развивая эту тему, писатель утверждал: «Тагильского мастерка вы узнаете из тысячи – это совершенно особый тип, выработанный на бойком промысловом месте. Одним словом – настоящая рабочая гвардия – народ все рослый, здоровый… – встретите – всегда и невольно залюбуетесь. Других таких молодцов не найти. Лица смышленые, движения уверенные»⁵³.

Долговременное взаимовлияние и взаимодействие культур русского, башкирского, татарского и других народов в условиях горнозаводского Урала вело к выработке общих местных черт в материальной и духовной жизни этих народов на всех уровнях: начиная от быта, форм хозяйствования, устройства жилища до языка, духовной культуры, мифологии, чему посвящена обширная научная литература. «Среди социально значимых и устойчивых понятий «мы», присущих уральским горнозаводским рабочим, следует выделить земляческие <…>, конфессиональные <…>, национальные (русские, украинцы, татары, башкиры, зыряне и пр.). Но, разумеется, базовое понятие «мы» уральских рабочих определялось их общим участием в горнозаводском производстве, комплексом возникавших в этой связи трудовых и правовых отношений»⁵⁴.

Массовая колонизация края завершилась в середине ХIХ в. В начале ХХ в. Средний Урал стал «еще более русским и полиэтничным. Эти факты не противоречили друг другу. В городах Урала обосновались группы татар, евреев, поляков, немцев, способствовавшие торгово-индустриальному развитию. <…> Столыпинские реформы вовлекли в поток переселений крестьян белорусов, латышей, эстонцев, немцев-колонистов»⁵⁵. В Пермской губернии в 1908 г. из более 3 млн. жителей русские составляли 90,9 %, за ними численно следовали башкиры (3,1 %), коми-пермяки (3 %), татары (1,5 %), черемисы (0,5 %), вотяки (0,24 %), вогулы (0,07 %)⁵⁶.

Но эти статистические выкладки, не ухватывающие сути качественных изменений в характеристике уральского населения, не должны вводить в заблуждение. Многосоставность, разнородность уральской культуры не означали отсутствие у нее внутреннего единства, но обуславливали его сложный характер. Внутри уральского пространства горнозаводская культура находилась во взаимодействии с другими культурами (субкультурами): старожильческого крестьянства, городских мещан, уральского казачества, различных местных этнических групп. Но именно горнозаводская культура, и не только благодаря своему хозяйственно-экономическому значению, стала смысловым ядром, структурообразующим началом уральской культуры, наложив отпечаток на весь ее облик.

Вместе с осознанием уникальности своего края, его роли во внутрироссийском пространстве, все более определенно проявляет себя региональное сознание, все более различимыми становятся признаки формирующейся региональной идентичности. Необходим был качественный скачок в восприятии окружающей реальности, чтобы в схожести условий жизни при заводах, знакомых чертах «заводского человека», близости в стиле произведений декоративно-прикладного искусства не знакомых между собой мастеров увидеть проявление единого начала, родственного мироощущения. Подобное, сначала скорее интуитивное открытие вело к изменению взгляда на всю картину уральской действительности.

Если раньше картина уральской действительности «представляла собой мозаичное полотно из разбросанных по разным уральским губерниям и уездам множества заводов-поселков, каждый из которых являл собой довольно замкнутый мир, то теперь обнаруживалось, что все они связаны между собой невидимыми нитями, объединяющими их в единый социокультурный организм. Как у целостного образования у уральской жизни начинали проступать общие очертания, единый неповторимый облик. Урал может быть определен не только как особая территория с конкретными географическими координатами, природно-климатическими условиями, производственной специализацией или административными границами, но и в качестве территориального образования, имеющего внутреннее основание своего развития, свою историю и индивидуальный облик»⁵⁷.

Рост уральского самосознания становится заметным в пореформенное время, в последней четверти XIX в. Этому способствовало строительство в 1880–1890-е гг. железных дорог (особенно Транссибирской магистрали, связавшей Урал с Центральной Россией), расширение внешних связей и контактов края, втягивание его в переживаемый страной общий процесс модернизации, которые разрушали обособленность и известную изолированность его прежнего существования.

Историки и краеведы развернули большую исследовательскую и общественную деятельность. В этот же период создается ряд промышленных и горнотехнических заводских музеев. Все научные изыскания, культурные акции, выставки, другие общественные начинания в различных областях жизни края складывались на рубеже веков в единую тенденцию становления уральского самосознания.

Трудности, с которыми сталкивался в крае процесс модернизационных преобразований, были обусловлены не только сохранением «поместного» строя уральской горнорудной промышленности, но и существованием в крае особого уклада горнозаводской жизни. На сложность этого пути указывала та болезненность, с которой протекала трансформация традиционного, патриархального сознания уральских рабочих далеко не похожих на классических пролетариев. В горнозаводской среде сохранялось устойчивое представление о социальной справедливости, проистекающее из «исторического долга» заводов перед населением (предполагающее обязательное обеспечение работой, минимумом социальных гарантий). Подобное положение породило парадоксальную ситуацию «прикрепления заводов к населению».

Еще в начале ХХ в. в ходе широких дискуссий признавалось, что уральский рабочий – «не пролетарий в европейском смысле слова» (Л. Воеводин), что он «со страдой, землей, крестьянскими взглядами» имеет «специфически уральский тип» (А. Митинский). Уральское сознание существенным образом отличалось от традиционного крестьянского, выпестованного общинной жизнью, для которого характерны были ориентация на авторитет, консерватизм форм поведения, почти полное отсутствие проявлений автономности личности. В этом отношении закономерно, что в уральском типе современники в качестве основных черт выделяли такие отличительные черты, как независимость, сметливость, предприимчивость, силу и внутреннюю красоту. Все это было воплощено в исторически сложившемся уникальном облике горнозаводского Урала.

В условиях общественного кризиса, когда сильно́ оставалось влияние народнического подхода (отождествлявшего понятия «народ» и «крестьянство» как самого большого российского сословия), уральская действительность давала Д. Мамину-Сибиряку основания смотреть на народ как на исторически сложившуюся и во многом продолжающую существовать в крае общность людей, объединенных общей памятью, национально-религиозными и культурными традициями.

Понятие «народ» для Д. Мамина-Сибиряка было шире каких-либо попыток его классового определения. В возможной пролетаризации Урала писатель видел угрозу дальнейшего раскола края на противостоящие социальные группы. Его протест против унизительных условий жизни уральских рабочих не означал поддержки распространения идеологии промышленного пролетариата как некоего класса, все принципиальные вопросы существования которого лежат в плоскости экономических интересов, политической борьбы. Такой подход вызывал неприятие со стороны современной писателю петербургской критики, укорявшей его тем, что писатель вместе со своей «уральской темой» остался в «стороне от главного русла», от столбовой дороги развития русской литературы.

Все это в значительной степени явилось отражением неопределенности положения Урала в общероссийском пространстве, в контексте исторического развития России XVIII – начала XX вв. Непонятным оставалось, насколько картины уральской жизни, духовной атмосферы края в изображении Мамина-Сибиряка передают тенденции развития капитализма в России вообще, а насколько – относятся к особенностям и закономерностям развития собственно Урала.

Демократические преобразования в стране должны были открыть возможность для участия широких масс населения в решении вопросов своей судьбы, проникновения во все области государственно-общественной жизни и культуры. Народная психология, направляемая смутным, политически не оформленным, скорее психологически-бытовым идеалом самочинности и самостоятельности, требовала превращения народа из пассивного объекта воздействия в активного субъекта строительства жизни. Именно с такими ожиданиями восприняли на Урале события Февральской революции 1917 года. Однако этим ожиданиям не суждено было сбыться.