Жизнь при заводах, специфический быт стали как бы общим знаменателем, универсальным объединяющим началом для оказавшихся на Урале людей – потомков переселенцев, имеющих разные исторические корни. Историки, этнографы, фольклористы, искусствоведы на своем материале прослеживают, как на протяжении XVIII–XIX вв. северо– и среднерусские культурные влияния в домостроительстве, быте, одежде, прикладном творчестве и так далее приобретают специфические уральские черты. Считается, что уже к XVIII в. на Урале преодолевается «фольклорно-этнографическая мозаичность», обусловленная особенностями колонизации, формируется своеобразный горнозаводский фольклор. Все стороны жизни человека (рождение и смерть, религиозно-нравственные представления, труд, быт, праздники) и история края (заселение Урала, возникновение заводов и рудников, открытие месторождений самоцветов и освоение уральских недр) нашли свое воплощение в складывающемся горнозаводском фольклоре.

Известны наблюдения Д. Мамина-Сибиряка, касающиеся изменения самого человеческого типа жителя горнозаводского Урала: «…вот подстриженные в скобку кержацкие головы, с уклончивым взглядом и деланной раскольничьей ласковостью. Вот открытые лица великороссов-туляков, вот ленивая походка, упрямые очи и точно заспанные лица хохлов… Но все эти особенности исчезают, переплавляясь в один тип прожженного и юркого заводского человека…» – писал он. Появление такого уральского типа «заводского человека» явилось выражением особого «уральского» способа жизни, возникшего и развившегося специфического мироощущения людей, связанных с эксплуатацией природных богатств, горных недр, их промышленным освоением и, одновременно, не оторвавшихся окончательно от земледельческого труда, сохраняющих традиционалистское, фольклорное сознание.

В целом можно говорить, что на Урале постепенно складывается своеобразная горнозаводская культура. Основные структурные ее характеристики образуются прежде всего из того «промежуточного» в социокультурном отношении положения промышленного Урала, которое он занял между традиционной народной культурой и культурой индустриального общества. Горнозаводская культура, выступая как одна из форм трансформации национальной культурной традиции, неповторимым образом совместила и примирила в себе различные не только в типологическом отношении начала, но и конкретные черты, относящиеся к разным этапам в ее стадиальном развитии.

Рассматривать промышленный Урал XVIII–XIX вв. и горнозаводскую культуру как переходный этап в эволюции России от традиционного, феодального общества к индустриальному можно скорее с точки зрения исторической логики, но не конкретного исторического развития. Самой «петровской индустриализацией» горнозаводский Урал был поставлен во многом в искусственные рамки существования. В дальнейшем всю первую половину XIX в. центральная власть способствовала консервации «уральской ситуации» (отказ при Александре I от идеи создания «горных городов» с населением, освобожденным от крепостного права; недооценка значения для развития края строительства механических фабрик, железных дорог, высших учебных заведений).

Промышленный Урал, по существу, был лишен возможности формироваться в соответствии с логикой, диктуемой ему потребностями индустриального развития. В этих условиях Урал как бы выпадал из большого исторического времени необходимых превращений, начал двигаться по кругу, придав в своем внутреннем культурогенезе изначально «промежуточным» формам своего существования смысл чего-то исторически законченного. Тем самым горнозаводской Урал превратился в самостоятельный локальный исторический феномен протоиндустриального типа. Эта же характеристика может быть отнесена и к феномену горнозаводской культуры.

Возникновение горнозаводского Урала было связано с потребностями России (прежде всего армии и флота) в металле, создании собственного промышленного металлургического производства. Однако главным обстоятельством, определившим всю историю горнозаводского Урала, следует считать то, что сформировался он не как часть общего процесса индустриализации России. Государственная власть в лице Петра I на тот исторический момент нашла решение своих проблем в создании «промышленного анклава» внутри аграрной страны (на русском севере сохранялась еще подсечная система земледелия). Горнозаводский Урал оказался в положении промышленного островка в море крестьянской России.

Если Европа на пути создания современной индустрии последовательно проходила целый ряд подготовительных этапов, связанных с преобразованием всего общества в индустриальное, то Россия находилась в иных исторических условиях. В силу обстоятельств Петр I вынужден был требовать немедленной отдачи и скорейшего результата. Ради этого он не останавливался перед использованием любых средств, выжимая все из тех традиционных структур национальной жизни, которые он так страстно отвергал. Его главными ресурсами были энергия людей, природные богатства страны (в этот период – Урала) и дешевая сила крепостных.

Становление горнозаводского Урала с начала XVIII в. представляло собой создание в ходе лихорадочного строительства первых заводов внешне европеизированных («индустриализированных») форм организации производства, управления и быта людей из наличного «материала» тогдашней российской жизни и российского общества, приспосабливаемого к новым условиям. Так, хозяйственно-экономическую базу всего горнозаводского Урала составляла горноокружная, а не отраслевая система уральской промышленности.

Горноокружная система была отражением хозяйствования поместного типа, при котором каждый округ являл собой многоотраслевое самодостаточное, практически натуральное хозяйство. Все внутри «демидовской вотчины» – от добычи руды, строительства плотин и домен до изготовления сальных свечей и обуви – рабочими производилось «своими силами». В то же время хозяева платили за своих рабочих все налоги, подушную подать, осуществляли для них закупки продовольствия, несли попечительские обязательства (строили больницы, поддерживали образование).

Костяк «горнозаводского населения» – мастеровые, работные люди, урочные, вспомогательные работники и другие категории занятых при заводских работах – не были похожи ни на классических пролетариев, ни на западноевропейских рабочих. Традиционность сознания уральских мастеровых во многом определяло то, что их общественный и семейный быт по духу оставался близок крестьянским устоям. Постепенно оформившись в особое сословие, они продолжали сохранять прочную связь с землей, чему способствовало наличие у мастеровых своих домов, огородов, земельных наделов и пр. Да и сам «завод» как тип поселения одновременно совмещал в себе черты города и деревни.

В заводской среде устанавливается своя иерархия, складываются рабочие династии, хранящие секреты профессий, формируется культ мастерства, рождаются приобретающие широкую популярность предания о заводских силачах. Новые праздники (день рождения завода, отправка «железных караванов») вплетаются в комплекс традиционных церковных, календарных и официальных праздников. Уральские горнорабочие перенимают городские манеры поведения и стиль одежды.

Отличительным признаком уральских мастеровых было чувство родства со «своим» заводом, с которым уральский рабочий, как правило, был связан целым комплексом тесных связей. Среди специфических черт организации производства на уральских заводах следует выделить аретельную, то есть общинную по духу, близкую и понятную для вчерашних крестьян, традиционную форму. Признано, что большую роль в сохранении артельных форм организации на Урале сыграли старообрядцы, которые повсюду, где бы они ни оказывались (в Подмосковье, Поволжье, Сибири), стремились к сохранению прежних трудовых традиций.

Есть мнение, что положение об организации внутреннего самоуправления приписных крестьян во время исполнения ими вспомогательных работ на заводах было впервые выработано князем Вяземским для Ижевского и Воткинского заводов (1763), а затем распространено на другие заводы. Когда мы отмечаем, что уральские рабочие считали заводы «своими», следует иметь в виду в том числе и широко распространенную практику, при которой рабочие, объединившиеся в артель, брали завод в аренду, получая широкие права в управлении производством. Сохранявшиеся к началу ХХ в. на уральских заводах традиционные артельные способы организации труда привлекли внимание Д. Менделеева, который во время своей поездки на Урал высказал мнение о возможности передачи многих из заводов артельно-кооперативному хозяйству.

Искусственное положение промышленного Урала внутри страны обусловило известную замкнутость горнозаводской культуры, которую, тем не менее, не следует все же абсолютизировать (продолжалось освоение западного технического опыта, в этой сфере поддерживались контакты с Германией и Англией). С другой стороны, Урал был поставлен перед необходимостью поддерживать постоянный диалог с крестьянской Россией, приспосабливаясь к ее потребностям и вкусам, а не к производству металла для промышленных нужд. Это повлияло на характер и специализированность уральского производства, нацеленного на удовлетворение так называемого народного спроса.

Перемены, совершавшиеся на протяжении жизни нескольких поколений русских переселенцев на Урале, не могли не вызвать колоссального духовного напряжения у вчерашних крестьян, часто насильственно вырванных их привычной среды, переживших «культурный стресс». Они ощущали себя оторванными от России, ибо в народном сознании страна продолжала существовать как поделенная на две части: Европейскую Россию и Сибирь.

Для «культурного шока» имелось еще одна причина. Обладая сформированным христианством миропониманием, русские переселенцы при строительстве промышленного Урала столкнулись с незнакомой для себя стихией (земными недрами) и стали активными участниками вторжения в мир этой стихии. Тем самым они вынуждены были приспосабливаться не только к новым природно-климатическим или хозяйственно-правовым обстоятельствам, связанным с промышленным трудом, с эксплуатацией рудных богатств. Условием их выживания выступала необходимость духовно освоить новую для них жизненную ситуацию, для чего нужно было не просто найти ей место в картине привычного миропорядка, но суметь ее творчески развить, переработать, внося в нее принципиальные коррективы.

В разговоре о промышленном Урале как «индустриальном феномене российской европеизации», о попытках В. Татищева реализации в крае «просветительского проекта» в русле идей западноевропейского рационализма, не следует упускать из виду совсем другую питавшую уральскую культуру духовную и художественную традицию, корни которой уходили в допетровскую Русь. Во-первых, к этой культуре принадлежало старожильческое русское население Урала, обосновавшееся в крае в XVI–XVII вв. Во-вторых, сознательной консервацией и культивированием культурной традиции, восходящей к Древней Руси, Урал обязан старообрядцам.

По словам Д. Мамина-Сибиряка, «все заводское дело на Урале поставлено раскольничьими руками». Исследователи отмечают большое культурное и экономическое влияние, которое старообрядцы имели в крае. Согласно ревизии 1747 г. старообрядцы составляли 43% населения «демидовской империи», среди уральских казаков – 42%; а к началу XIX в. их число на Урале составляло около 150 тыс. человек. Старообрядцы составляли большую часть купцов в Екатеринбурге, все городские головы горной столицы тоже были из староверов. Не удивительно, что Урал превратился в один из главных центров раскола, его влияние распространялось на огромную территорию от Вятки до Тобола.

Древняя культурная традиция, которая была отвергнута петровскими реформами, не была безвозвратно потеряна, не погибла бесследно. Силой исторических обстоятельств она оказалась перенесена на Урал и получила здесь, в глубине России в новых условиях свое дальнейшее развитие. Конечно, она, чтобы выжить, вынуждена была приобрести новые существенные черты, приобрести способность адаптироваться в новых условиях, стать более гибкой, динамичной по сравнению с традиционной народной культурой. На уральской земле она продолжала эволюционизировать (в отличие от Центральной России) как некая отделившаяся ветвь национальной культуры так, как будто бы преемственное развитие последней не было нарушено. Продолжал звучать на Урале знаменный распев, которому обучали по старинным певческим книгам; сохранялись традиции строгановской иконописи и искусство лицевого шитья, хранились тысячи рукописных книг; зародилась невьянская старообрядческая иконописная школа, просуществовавшая до ХХ в. (в то время, как считается, что художественная система средневековой Руси истощилась еще в XVII в.).

Если шире посмотреть на всю историю горнозаводского Урала XVIII–XIX вв., то обнаружится, что, как ни странно, именно Урал – наиболее мощно развивавшийся индустриальный район России – дал свое решение проблемы соотношения материального производства и духовной жизни народа. Ставшая вызовом формирующаяся в крае система производственно-экономических отношений, диктуемая всем ходом его промышленного развития, не смогла разрушить духовно-религиозное ядро народного миропонимания.

Материальные отношения во многом оказались «локализованы» в производственной сфере и, тем самым, включены в существовавшую систему миропонимания, освоены народным сознанием, поняты как новый способ духовного освоения действительности. Народный Урал ответил на происходившие потрясения повышением напряженности духовной жизни, формированием особого типа религиозности и разгоревшимся с новой силой огнем «ревнителей древлего благочестия», для которых сохранение веры стало вопросом жизни и смерти.

Условия промышленного труда, колонизация новых земель, новые условия жизни потребовали предельного сосредоточения духовно-нравственных сил народа, одновременно дав мощный импульс раскрытию его творческих начал. Необходимость в освоении человеком окружающей действительности, потребность в обретении себя в новых реалиях вызвали взлет народного художественного творчества в том числе в его специфических «уральских» формах промышленного искусства и художественных промыслов – уникальнейшего по своему многообразию, оригинальности, художественному уровню явлению в истории культуры – принесших Уралу всероссийское и мировое признание. Можно без особой натяжки сказать, что их значение стоит в одном ряду со значением края как исторически сложившегося металлургического центра.

Суксунская художественная медь, камнерезное искусство, кушвинское и каслинское чугунное художественное литье, златоустовская гравюра на стали, нижнетагильская роспись по металлу, невьянский сундучный промысел стали неотъемлемой частью образа горнозаводского Урала. Уральские мастера творили свой мир из железа и камня. Словно какой-то кураж толкал все окружающие человека предметы пытаться изготовить из металла, начиная от литых икон из чугуна, чернильных приборов, подсвечников и рамок для фотографий и заканчивая каминами, садовой мебелью и деталями архитектуры. Даже традиционные деревянные прялки здесь, бывало, расписывали под малахит, а металлические ведра в точности воспроизводили форму бондарных ведер.

Конечно Урал – не единственное место, где добывали руду, плавили металл, добывали и обрабатывали поделочные и драгоценные камни. Отличие же заключалось в том, что лучшие произведения уральских мастеров несли свое понимание законов прекрасного, печать особого, родственного отношения с землей, с природой, осознание глубинной тайны жизни. Неповторимым и бесценным оставалось то, что бесконечная реальность раскрылась здесь так, как она могла раскрыться только здесь и негде более, образовав своеобразный и удивительный мир!

Акцентированность эстетической стороны отношения человека с окружающим миром, потребность раскрытия духовного смысла труда – одна из особенностей горнозаводской культуры, отличающих ее от «обычной» индустриальной культурой с ее нацеленностью на массовое машинное производство однотипных обезличенных изделий. Подобное не исключало, что в одной мастерской параллельно с художественной продукцией продолжали делать, к примеру, ковши и гвозди, а художественное чугунное литье на Урале существовало совместно с производством котлов, оград, печных дверок, жаровен.

Кустарная промышленность, включая художественные промыслы, являлась составной частью сложившегося в крае народно-хозяйственного механизма. К началу ХХ в. в кустарных промыслах на Урале было занято не менее 300 тыс. человек.

Горнозаводская культура складывалась как культура народная в своих основах, генетически связанная с традиционной крестьянской культурой. Горные округа как производственно-хозяйственные образования, характер расселения и труда на «заводах» (с окружавшими их мелкими населенными пунктами при рудниках, флюсах, местах лесозаготовок и углежжения, приисками и пристанями, а также селами и деревнями, чье население было тесно связано с обслуживание заводских потребностей), горная система управления, промышленная и гражданская архитектура определили внешние контуры существования культуры промышленного Урала.

В социокультурном смысле горнозаводчики, служащие, горные инженеры, разночинная интеллигенция соприкасались с горнозаводской культурой настолько, насколько она сама составляла обязательную часть «уральского мира». Но если говорить о творческой стороне этой культуры, то следует заметить, что профессиональные художники становились ее выразителями в той мере, в какой проникали в ее ценностно-смысловое ядро, открывали в себе близость народному миропониманию.

Наряду с этим, любительское творчество, полупрофессиональные художественные опыты уральского «образованного слоя» не выходили за рамки «провинциального искусства» своего времени – более или менее повторяющегося в своих основных чертах вне зависимости от его географии. Вообще, распространение европеизированной, светской культуры происходило на Урале медленными темпами. Первый профессиональный театр появился в Екатеринбурге только в 1843 г. (остальные города за исключением Перми и Ирбита, все крупные заводские поселки так и не знали его до начала XX в.). Возникновение на Урале профессиональной музыкальной культуры – относится к концу XIX в.

Содержание художественного творчества народных мастеров свидетельствует о том, что на Урале постепенно сложился особый тип мирочувствования, возник неповторимый образный строй уральской мифологии, сложилось своеобразное фольклорное сознание.

Вопреки всем, кто полагает, что для духовного облика жителей горнозаводского Урала были свойственны какие-то особенные антиклерикальные тенденции (что всегда иллюстрировалось отношением к официальной церкви), можно сказать, что здесь оформился особый тип народной религиозности. Он представлял собой тесное переплетение (иногда смешение) христианских представлений, обрядов и всевозможных родившихся здесь на месте – по существу языческих – образов, отражающих народную веру в существование мистических существ, духов, чье присутствие распознавалось посредством знаков и примет. Добавим, что питательной средой и одним из источников образного мира народного сознания служила еще и мифология коренных народов Урала.

В основе мироотношения пришедших на Урал русских лежали представления о мире и человеке, сформированные христианской традицией. Они служили единственным и единым основанием для развития национальной культуры. Однако условия жизни на Урале, характер заводского труда не могли не повлиять на миросозерцание уральских горнорабочих. От крестьянской культуры в уральской устной традиции идет связь с аграрным календарем (закрепившаяся в песенном фольклоре), представления о структуре мира (в символике народного жилища), нравственные устои (этическая оценка с точки зрения религиозных представлений о сущем и должном), эстетические ценности (нашедшие свое воплощение в формах и образах художественной деятельности, неразрывно связанных с бытом, прежде всего в декоративно-прикладном искусстве и устном народном поэтическом творчестве).

От собственно горнозаводского труда составным элементом в фольклор и мифологию уральцев вошли представления, связанные с местными условиями существования (образы «тайной силы», народная демонология), с характером производства (предания о «мастеровщине», семейные предания), со свойствами личности (истории «о силачах», в которых наряду с физическими качествами человека на первый план выходят моральные свойства богатырей, связывая, тем самым древнюю традицию «богатырских историй» с реалиями текущей жизни).

В народной духовной культуре фольклорные жанры и фольклорный тип мышления сохраняются благодаря устной традиции: предания о заселении края, о своей родословной, истории заводов и отдельных производств или ремесел, бытовавшие на Урале, становились той основой, на которой воспитывались молодые поколения. В них этические представления, характерные для всей русской народной культуры (почитания старших, ценности труда, совестливости), конкретизированы и «привязаны» к местным условиям, объединяя общекультурные ценности и ценности, значимыми для людей определенного региона.

Если посмотреть глубже, то можно за всем этим увидеть, что продолжает развиваться архаическая в своих корнях, единая мифопоэтическая система. Что собой могла в целом представлять эта уральская мифопоэтическая система, можно представить хотя бы по ее частичной реконструкции, уже в ХХ в. предпринятой, по существу, в сказах П. Бажова.

Другим важным указанием на наличие особой культурной ситуации, сложившейся на Урале, может служить то, что здесь возник свой неповторимый язык. Своеобразные условия Урала сделали его, по словам того же П. Бажова, истинной копилкой языковых богатств и диалектов. «Коренной уралец, язык которого не нивелирован образованием, знает много слов, каких не слыхивали на Руси… Таких слов мы насчитали только у П. Бажова более трехсот…»²¹, – писал уральский фольклорист А. Лазарев.

Сохранению национально-религиозных и культурных традиций в крае способствовала большая социальная однородность «уральского мира», основу которого составляли горнозаводское население и заводчики (что отдаленно напоминало структуру скорее индустриального буржуазного общества). Новые промышленники – вчерашние купцы, крестьяне, мастеровые – как правило, сохраняли тесные связи с народной средой (хотя и не исключало наличие внутри нее противоречий). Хозяева заводов на Урале не жили: дворянство составляло в Пермской губернии менее 1% населения. Светская дворянская культура Центральной России, по существу, не имела оснований, чтобы прижиться в крае. П. Мельникова-Печерского, побывавшего здесь в первой половине XIX в., поразил сохраняющийся на Урале «русский дух в неподдельной простоте». Позже Д. Мамин-Сибиряк обращал внимание на сохранение в крае «старорусского» человеческого типа.

В условиях общественного кризиса второй половине ХIХ в., когда распространяется социально-классовый подход к изучению русского общества, писатель, характеризуя окружающую его уральскую действительность, рассматривал народ как исторически сложившуюся и во многом продолжающую существовать в крае общность людей, объединенных общей памятью, национально-религиозными и культурными традициями. Протест писателя против унизительных условий жизни уральских рабочих не означал для него поддержки распространения идеологии промышленного пролетариата как некоего класса, все принципиальные вопросы существования которого лежат в плоскости экономических интересов, политической борьбы.

Д. Мамин-Сибиряк видел в возможной «пролетаризации» Урала угрозу дальнейшего раскола края на противостоящие социальные группы²². Для писателя идеалом «естественного» положения оставалось сохранение подчиненности всего устройства жизни нравственным началам, а человека – суду своей совести. Именно эта позиция служила основой, с которой писатель оценивал развитие уральской жизни, деятельность отдельных горнозаводчиков и их роль истории края.

Горнозаводское население отличалось более высоким, чем в Центральной России уровнем грамотности и сложившимися традициями промышленного труда. «Горный устав» требовал, чтобы обучение проходили все дети мастеровых. На многих заводах действовали начальные двухклассные училища. В официальных «Сведениях по Пермской губернии» за 1836 г. отмечалось, что «…заводские люди Пермской губернии имеют более образования, нежели люди тех же сословий в других губерниях. Это приписать должно большому числу училищ и горнозаводских школ в имениях главных заводчиков».

Внутри уральского пространства горнозаводская культура существовала, находясь во взаимодействии, с другими культурами (субкультурами): старожильческого крестьянства, городских мещан, уральского казачества, различных местных этнических групп. Многосоставность, разнородность уральской культуры не означали отсутствие у нее внутреннего единства, но обусловили сложный характер этого единства.

Именно горнозаводская культура (отнюдь не только благодаря своему хозяйственно-экономическому значению) наложила отпечаток на весь облик уральской культуры в целом.

Признание этого факта означало, что Урал обладает собственной ролью в социально-экономическом и духовном пространстве России. Конечно, данное обстоятельство напрямую связано с превращением Урала с начала XVIII в. в ходе петровских преобразований в край горнозаводской промышленности, сделавшей его ведущим промышленным регионом России.

Формирование промышленного Урала повлекло за собой изменение в представлении, существовавшем о нем в российском общественном сознании XIX в. Из сугубо географического образа «Урал» в массовом восприятии превращается в геокультурный феномен. Суровая природа могучих Уральских гор, богатство земных недр выступают в значительной степени в «переработанном», претворенном виде, как освоенные человеком в ходе его промышленного строительства. «Заводской Урал» словно становится выражением внутренней стороны жизни, присущей «природно-географическому Уралу» вообще. В качестве «края заводов» он оказывается прочно вписан в общее социально-экономическое пространство Российской империи. Более того, специфическая роль, которая ему была отведена в этом пространстве, делала Урал его необходимой составной частью.

Рост уральского самосознания становится заметным в пореформенное время, в последней четверти XIX в. Этому способствовало строительство в 1880–1890-е гг. железных дорог (особенно Транссибирской магистрали, связавшей Урал с Центральной Россией), расширение внешних связей и контактов края, втягивание его в переживаемый страной общий процесс модернизации, которые разрушали обособленность и известную изолированность его прежнего существования.

Рубеж XIX–XX вв. стал временем, когда Центральная Россия и столицы как будто заново начинали открывать для себя Урал. Край все больше представал перед остальной страной не только как часть бескрайней Сибири, «кладовая недр» или поставщик металлургической продукции, а как пласт незнакомой самобытной жизни. Это ощущение принципиальности изменений, происходящих в положении Урала, было всеобщим. «Я горжусь тем, что открыл Урал мировой литературе», – так позднее оценивал главное из сделанного им Д. Мамин-Сибиряк, который именно в этот период по-настоящему вступает в литературу.

Рефреном звучащие в этот период слова об «открытии» Урала не были слишком большим преувеличением. Достаточно указать на огромный резонанс беспрецедентной по значимости и масштабам Сибирско-Уральской научно-промышленной выставки (1887). Настоящим откровением для столицы стали выставки «Урал и его богатства» (1902, 1911), организованные в Петербурге художником А. Денисовым-Уральским. Не менее важны были подобные акции и для самого Урала, может быть, впервые получившего возможность увидеть себя со стороны.

Насущной потребностью Урала становилось стремление глубже понять себя, особенности своей исторической эволюции, свое прошлое и настоящее. Постепенно осознавая себя как специфическое не только в экономическом, но и историческом, культурном отношении образование, край стремился разглядеть проявление своего действительного внутреннего единства.

Атмосфера ожиданий, неопределенность будущего вызывали подъем общественной инициативы на Урале. В крае возникают всевозможные общественные организации, растет число библиотек, типографий, периодических изданий, проходят съезды уральских горнопромышленников, врачей, духовенства, учителей, горных инженеров. Появлявшиеся в первые полтора десятилетия ХХ в. газеты спешили объявить себя «уральскими»: «Уральский край» (позднее «Зауральский край»), «Слово Урала», «Голос Урала», «Уральская жизнь» и так далее.

Историки и краеведы, объединившиеся вокруг архивных комиссий, развернули большую исследовательскую и общественную деятельность. В этот же период создается ряд промышленных и горнотехнических заводских музеев. Все научные изыскания, культурные акции, выставки, другие общественные начинания в различных областях жизни края складывались на рубеже веков в единую тенденцию становления уральского самосознания.

Проблема заключалась в том, что более тесное знакомство Центральной России с Уралом в конце XIX в. начало развиваться в тот период, когда горнорудная промышленность края уже давно находились в полосе затяжного кризиса. В центре внимания правительства и общества было состояние уральской горнорудной промышленности и поиск путей выхода из кризиса. Дискуссии того времени, на фоне всех изменений, происходивших в пореформенной России, приводили к выводу о том, что уральская горнорудная промышленность стала, как писали, «чужеродным образованием» «на теле молодого буржуазного российского организма».

Урал все сильнее втягивался в конкурентную борьбу на всероссийском рынке, должен был соотноситься с общенациональными тенденциями социально-экономического (читай: буржуазного) и политического развития, пытаться примериться к характеру культурного состояния русского общества. Представление об отсталости уральской горнорудной промышленности, сохранявшейся архаичности ее организации подталкивало внешних наблюдателей к тому, чтобы и в культурном своеобразии Урала видеть, прежде всего, проявления той же отсталости, «задержки в историческом развитии».

Те, кто пробивал дорогу молодому российскому капитализму, понимали происходящее на Урале лишь как «смену экономических укладов». В социальном вопросе «уральский кризис» связывали с начавшейся болезненной трансформацией традиционного, патриархального сознания не превратившихся в пролетариев уральских рабочих.

Соответственно, принципиальным условием осуществления модернизационных преобразований горнозаводского Урала российскими либералами признавалась необходимость решительной ломки не только всей «феодальной» организации горнорудной промышленности с ее отсталыми производством и технологиями, но и радикальное изменение всей системы исторически сложившихся вокруг них социальных отношений.

В то время, как трудности, с которыми сталкивался в крае процесс модернизационных преобразований, были обусловлены не только сохранением «поместного» строя уральской горнорудной промышленности, но и существованием в крае особого уклада горнозаводской жизни.

Все это было воплощено в исторически сложившемся уникальном облике горнозаводского Урала. Поэтому в первую очередь следовало бы говорить о значении социокультурной составляющей «уральского кризиса», о происходящей смене культурно-исторических и культурно-хозяйственных типов. Необходимо было думать о путях и возможностях целостного преобразования всей уральской жизни, а не отдельных ее фрагментов.

Именно понимание Урала как особого мира, обладающего собственной логикой и историческим опытом развития, становилось условием, от которого во многом зависело определение направления и характера преобразований, поиск форм, в том числе, хозяйственно-экономической деятельности и социальной организации. Но такое понимание не приходит само, оно является результатом сложного процесса самопознания. Однако горнозаводский Урал находился еще только в начале этого пути.

В ситуации формирования более тесных связей с Центральной Россией, когда стал возникать вопрос об интеграции края в общественную жизнь страны, единое духовное и общекультурное пространство, задачу создания масштабного образа Урала, выражающего его подлинный дух, особенности историческом пути могло только профессиональное искусство.

Еще немногочисленные профессиональные уральские писатели и художники к началу ХХ в. много сделали, чтобы историческое значение промышленного Урала получило достойное признание в стране. Они в значительной степени успели зафиксировать, описать горнозаводский Урал как особую реальность, обладающую неповторимым обликом. Но время не позволило процессу самопознания края стать до конца очевидным, насущным, позволяющим увидеть в нем некую отправную точку для будущего.

С другой стороны, в науке еще не существовало адекватных социологических теорий общественной модернизации. Только опыт всего ХХ в. показал, что ломка традиционных структур общественной жизни, отрицание исторически сложившихся социокультурных норм и регуляторов, грубое насилие над традиционным сознанием, попытка волевым усилием вырвать человека из его культурной ситуации являются неэффективным путем модернизации. Напротив, залогом успешных общественных преобразований становились постепенная адаптация и приспособление традиционной культуры к условиям, диктуемым требованиями индустриального (постиндустриального) общества и современных высоких технологий.

Характер реконструкции горнозаводского Урала и судьба горнозаводской культуры были во многом предрешены. Природа «уральского феномена» к началу ХХ в. не была по-настоящему понята, а история создания промышленного Урала словно бы осталась вне исторического сознания русского общества. Урал не вписывался в общую картину жизни крестьянской России, существуя где-то на ее периферии, едва ли не выпадая из нее (характерно, что своеобразный облик горнозаводского края практически не запечатлен в русском искусстве). Хотя Урал – во многом еще по инерции – привлекал к себе внимание правительства как старопромышленный район, во всем же остальном он оставался для столиц и Центральной России лишь одной из задержавшихся в своем развитии провинциальных территорий Российской империи.