– Ну чего ты опять, как на гвоздях? – громовым голосом одёрнула Олимпиада, когда Маруся в который раз схватилась за телефон. – Давно уже пора приучать юношу к самостоятельности, – женщина решительно закрыла папку, отодвинула на край стола. – Вон мой Санёк… – Олимпиада плеснула в пиалушку остывшего чаю, закурила. – Кстати, сколько твоему? – спросила она, зажмурив глаз от разъедающего дыма.

– Пять. Шестой.

– Сколько?! – закашлялась Олимпиада. Жуя папиросу, она с минуту жалостливо смотрела на Марусю одним глазом. Маруся тревожно пялилась на неё. Наконец, длинным маникюром Олимпиада отстучала пепел, молча пригубила из пиалки янтарный напиток. – Да-а, – сказала она, – правильно в старину говорили: «Дитёнка надо воспитывать, пока он лежит поперёк лавки». Жестом избалованной аристократки Олимпиада развела руками, – опаздываешь, мать. Опаздываешь, – укоряла она нерадивую Марусю. – Жениху почти шесть лет, а он у тебя… хм, всё с бабками да с няньками! «Температурка, манная кашка…» – соседка, усмехнувшись, замяла папиросу, оставила в пиалке. – Вон мой Санька… ещё только в нулёвку пойдёт, а дома уже вовсю хозяйничает! – Олимпиада с весёлой беспечностью захохотала. – Бой-парень! – женщина встала, прошлась, разминаясь.

– Вот ты, Мария, видела, чтобы я ему по сто раз в день звонила? И не увидишь! Щас приду домой… а меня уже… – она блаженно потянулась, с хрустом позевнула во весь рот, – а меня уже… обед дожидается! Картошечка жареная, супчик, хлебушек свежий. Всё он, Санёк! Потому что… приученный! С пе-лё-нок! – по-учительски проговорила она, собирая у зеркала причёску, съехавшую набок.

– Даже суп варит? – ахнула Маша. И задумалась. Пристыженная, она и сама понимала: сынок её, солнышко, конечно, должен быть не каким-то нёхалом, а твёрдо стать на ноги. И, чем раньше, тем лучше. Потом же маме «спасибо» скажет. За такого-то мужика любая девка пойдёт! Да и самой-то маме в старости надёжность ой, как пригодится!

«Но ведь мал ещё супы-то варить… в пять лет… – всё-таки засомневалась Маша. Тут же спохватилась: – А у Олимпиады? Нет, права, похоже, баба: и вправду ты, Мария, время упустила! Надо срочные меры принимать. Тоже приучать как-то…»

* * *

Погожее августовское утро. Выходной. На кухне – пар коромыслом! Бельё кипит. Борщ вкусно булькает. В духовке петух томится-золотится! Женятка не мешает, он в комнате книжку мозолит. Гундит себе под нос.

– Уф, бл-лин! – притопывая, Маша загромыхала крышкой с выварки.

– Кто упал? – в дверях появился испуганный мальчуган. Метнулся к крышке, – давай помогу!

– Ой! Обожжёшься! – отогнала мать, – не тронь! Я сама. Иди-играй пока, скоро обедать будем.

«Та-ак, обжариваю лук, и – борщ готов! Хм, обжариваю… а масла-то…» Маша вытрясла последние капли и выкинула пустую бутылку в мусорное ведро. «Мало… Что же делать?.. Пойду-ка у Лорки… – рванула было соседкину дверь Маруся. – Ох, блин, они же в горы мотанули… вот не сидится-то! – чертыхнулась женщина. – Чё ж делать-то?..» Конечно, самой в гастроном бежать – целая канитель: выключить недопаренное-недоваренное… «Всё он, Санёк!» – завертелось вдруг Олимпиадино в голове.

«Точно, Женятку и пошлю в магазин! Должен же он, в самом деле, когда-то начинать самостоятельную жизнь! – убеждала себя Маруся. – Хм, смелый народ эти олимпиады, не то, что я: вечно всего боюсь».

– Же-ень, – Маруся зашла в комнату, – сходи-ка… – она загадочно посмотрела на сына, достала сумочку, – сходи-ка за маслом.

– За маслом? Я?! – Сынок возликовал, будто этого и ждал! Глаза загорелись! – Давай! – выдохнул малец. Женятке ещё не верится, что мама поручает ему такое ответственное дело! – Давай! – нетерпеливо повторил он.

Мама свернула денежку, – в этот карманчик тебе положу. Купишь масло. Хлопковое. Здесь как раз на бутылку. И, чтобы сразу – домой, понял?! – строго сказала мама. – Смотри, никуда…

– Понял! – мальчонка уже готов сорваться с места.

– Погоди, – мать поправила рубашку, причесала-прихорошила сына: «загляденье, а не мальчишка!» Поцеловала. – Не оброни деньги, помощничек, – и закрыла за сыном дверь. «А что? и, впрямь, уже большой!»

* * *

Тягучими каплями потянулись минуты…

Маруся возилась-крутилась на кухне, а на душе кошки скребли: «Уже прийти бы должен…» Она открыла дверь: «вроде… царапнул кто-то…» – Никого. Выдернула из духовки петуха, готов красавец! Посмотрела на часы… подняла оконную шторку: светило разгорается-подпекает! Прохожие маячат на улице, пока солнце не раскочегарило. В зной-то все по домам разбегутся – солнце не пощадит, искусает! «Хм… чего ж его нетто? – всё более тревожилась Мария. Она выключила борщ. Помешала бельё в баке. – Странно…» И вдруг… её, словно ошпарило: «Да ё-лки же палки! – она швыранула злосчастную крышку! – Вот дура-то, а!» Женщина моментально вспомнила, как из бурного арычного канала, разрезающего городок на куски, месяц назад выловили трёхлетнюю девчушку. «Боже! а у гастронома-то и арык не закрыт толком! – обомлела Мария. – Ругая себя последними словами, она скачками ухнула с лестницы: «Масло ей надо! Ну же лентяйка чёртова, а!»

И вот уже, сломя голову, спотыкаясь о булыжники, она мчится в магазин по ближней тропке вдоль канала, местами закрытого бетонными плитами. Мало хоженная стёжка то взбирается на каменистый пригорок, то скатывается в рыжие заросли татарника. «Мама!» – внезапно истошный крик разрывает материнское сердце: «Ма-а-а-ма!» Маруся остолбенела. «Господи… – она узнала голос. – Это же он!.. Из арыка! – Мать заметалась, завыла: «Женя! Женька-а! Господи… его… под мостки тащит!..» В два прыжка она оказалась у мостков. «Только бы успеть!» Маша упала на грязную плиту, спрятавшую часть широкого арыка, и, перегнувшись, с головой протиснулась в холодный проём между осклизлыми пластами. Косыночку она потеряла, и потные волосы лепили глаза. Внизу в чёрном потоке неслись ветки, плясали огрызки яблок, арбузные корки… Цепким взором Маруся обшаривала мутную лавину. Рискуя сорваться в глубину, дрожащими руками отчаянно вспенивала студенящую быстрину, отпихивая раскисшие отбросы. «Где же он, а?.. Сынок…» – Она, сдерживая дыхание, вслушивалась в шум бесноватой ве́рти. Спохватившись, что теряет время, женщина единым духом выбралась из саркофага и, не переставая причитать, бросилась к гастроному. На стеклянных дверях изнутри торчала палка. Маруся нетерпеливо затарабанила: «Откройте! Ну откройте же!»

– Обед! – недовольно рявкнула через стекло уборщица, плюхая мокрую тряпку на пол.

– Вы тут мальчика маленького не видели? Масло покупал?..

– Никого не видели! – бабка повернулась круглой спиной, неохотно завозила шваброй. – Носит вас тут, прибраться не дадите…

«Не был…» – Душа обомлела: «Потеряла ребёнка… сволочь… Вот сволочь!..» В оцепенении Маруся не помнила, как ватные ноги вынесли её, полуживую, к дому. Ворочается, коварно поблёскивает в узких проплешинах пленённая вода… Женщина отрывает взгляд от воды и понимает: «Всё…» Её обдаёт сухим жаром, она беспомощно оседает на выжженную траву у подъезда… «Не-е-ет!» – мотает головой Маруся. «Не-е-ет! Помогите!» – орёт безголосое сердце. Безжизненные губы не слушаются. В этот полуденный час народ, будто, вымер: на улице – пекло… и – никого.

– Же-е-ня! – выхрипывает мать, – Женя-а… сыно-о-ок…

«Мама!» Женщина вздрогнула… «Ма-а-ма… Я… купил масло, а ты… ушла на работу-у…»

– Господи! Женятка! родной ты мой! – Откуда у Марии и силы взялись! она вскочила: – Я – здесь! – и опрометью бросилась в подъезд, – Женя! Зде-есь я! Зде-есь! Сыночек…

У порога закрытой квартиры сидел её помощничек. Двумя руками он бережно держал бутылку хлопкового масла и горько плакал.