– Можно?.. – в конторку ворвался шум стиральных машин. Окинув комнату быстрым взглядом, она несмело вошла, прикрыла дверь. – Здравствуйте… – Расторопно вытащила из кошёлки бумажку, протянула, – вот… к вам… гладильщицей…
Я пригласила сесть. Пришедшая кивнула, положила на стул котомку. Потом заправила в белую косынку седые волосы, тяжело оперлась о спинку пухлой рукой с толстыми ногтями и застыла в ожидании, глядя под ноги.
– Мария… Семёновна?.. – позвала я. – Женщина встрепенулась: «да-да…», – подняла дряблое лицо с жёлтой рытвиной на щеке. Из-под рыженьких бровей выбулькнули недобрые глазки. Мария Семёновна шмыгнула картофельным носом, сдержанно улыбнулась. Скользкие глазки, не мигая, принялись осторожно ощупывать меня. По спине моей побежали мурашки… – Ваше рабочее место, – я указала на закуток-бельевую.
Так Мария Семёновна стала работать у нас, в больничной прачечной. Скоро мы подружились. Глаза её уже не казались зловещими, и неприятный взгляд больше не тревожил. От Марии Семёновны всегда вкусно пахло пирогами. Чуть ни каждый день она угощала своей стряпнёй: «…тёпленькие ещё… пробуйте, с изюмом, а это – шанежки…» Она и сама смахивала на пышную белую шаньгу. Просторный больничный халат скрывал рыхлую фигуру. Косынка и фартук делали её уютной и домашней.
Заканчивался рабочий день. Мария Семёновна посмотрела на часы, выглянула в окно, просветлела: «А вон и мой ненаглядный! – Она постучала, махнула рукой, – Алёша! Заходи!» Вошёл опрятный старичок. «Мария… как ты? – он поцеловал жену. Вежливо поздоровался со мной: – Алексей. Можно просто: дядя Лёша». – Кашлянув, пригладил кустики волос. Сел, терпеливо ожидая свою Марию. Она доутюжила последнюю наволочку, неспешно собралась. Я смотрела в окно. Из-за снежных гор выглядывала весна. Голые деревья тянули к небу искалеченные руки. А по скользкой улице шли, поддерживая друг друга, двое: он и она…
– Симпатичный у вас муж, – сказала я Марии Семёновне на следующий день.
Она сложила полотенце, провела утюгом, заметила простодушно: «Самой нравится».
Уходили-растворялись деньки. Свирепое солнце прогнало весну и уже с утра кусало и жарило беспощадно. Глубокий шрам на варёном лице Марии Семёновны расцвёл красным маком, кровоточил. «У-уфф… горит как… смотри, всю щеку разнесло… больно дотронуться… – приплясывала она перед зеркалом, втирая мазь. – О-ох… рожа… что репа пареная…» Мне неловко было лезть с расспросами. Но как-то, всхлипывая от боли, гладильщица зло выдохнула: «С-стервец… пос-старался…» Я удивлённо посмотрела на неё. Женщина сняла остатки крема, положила тюбик в карман, принялась за утюжку.
– Я ведь за Лёшу поздно вышла, – сказала она, – уже когда разменяла шестой десяток. А до этого мы с ним в соседях жили. – Мария Семёновна замолчала. Потом вдруг предложила: – Знаешь что, Татьяна Ивановна, а заходи-ка ты ко мне в гости! Вот хоть завтри – воскресенье как раз. Напеку пирожков. Чаю попьём, поговорим по душам… А? Посмотришь, как живу… – она просительно глядела на меня. – Придёшь-нет? Лёшу на рыбалку провожу, а мы и посидим.
Видно было: Марии Семёновне что-то гложет душу, ей не терпелось выговориться.
Адрес долго искать не пришлось. На широкой улице я остановилась у добротного палисадника с вишнями и тугими розами. Два солидных терема гордо смотрели чистыми окнами на соседние домишки, привлекая прохожих расписными ставнями. Около заборов, увитых виноградником, приветливо голубели скамейки. «Хм… красиво…»
– А я жду, – у ворот улыбалась Мария Семёновна в белом платочке и цветастом фартуке. – Заходи во двор. Не бойся, живности не держим, даже кошки нет. – Женщина закрыла калитку и по прохладному двору повела было в дом. Спохватилась: – Ой, обещала же показать житьё-бытьё… Айда! – Не мешкая, стала объяснять: – Вон там – сад, там же маленький огородец: кой-чё выращиваем. Здесь вот – полив-водопровод, видишь: прям во дворе – не бегать за ограду. Забетонировали кругом, чтоб грязь не таскалась. Там вон сарайки. Летняя кухня. Душ. Вот этот дом – наш с Алексеем, а тот… – она указала на второй терем, – моей дочери Антонины.
Миновав крыльцо, сквозь террасу мы вошли в просторные сени.
– Проходи в горницу. Да не разувайся ты! всё равно мыть буду. – Хозяйка подтолкнула меня к двери.
На столе у русской печки уже пыхтел самовар. В мисках румянились пирожки-плюшки. Чашки, вазочки с вареньем ожидали гостей. Строго встречали образа с лампадкой, неплотно задёрнутые кружевной занавеской. На чистых окнах красовалась герань.
– Ты смелей! Оставляй сумку-то. Ага, клади на стул! Идём, комнаты покажу.
Мария Семёновна коснулась дверной ручки. – Наша с Алексеем спальня. А эта… – приоткрыла следующую дверь, шёпотом пояснила: – Эта комната старшего Лёшиного сына – Николая Алексеича, – она поперхнулась: – Была… его. Здесь всё как при нём, ничего не трогаем, видишь.
В полумраке у зашторенных окон – стол. Папки, арифмометр, бухгалтерские счёты-косточки. У кровати – фотографии на ковре. Шифоньер с полотенцем, брошенным на зеркало. Часы с застывшими стрелками. Опахнуло жутковатым холодом…
– А в той комнатёнке, – хозяйка взглядом указала на маленькую дверь, – моя мастерская-починочная. Там – швейная машина, всякая шара – бара. Здесь туалет с ванной. А вот тут зал.
Я остановилась у распахнутых дверей: круглый стол, укрытый плюшевой скатертью с длинными кистями, вокруг стола резные стулья. Всюду цветы, тяжёлые портьеры, диван, кресла, большой телевизор. Буфет с хрусталём. Роскошные ковры. Мелодично запели старинные часы…
– Вот такое оно, наше житьё-бытьё… – рассеянно заметила Мария Семёновна.
«Мда… добротно…» – Меня приятно удивил уют и порядок в доме. Каждая вещь была на месте, каждая тряпочка дышала чистотой. И всюду цветы… живые, сочные.
– Ну давай чай пить, – пригласила Мария Семёновна.
Мы уселись за стол. Попивая чай, завели беседу. Я, конечно, больше слушала.
– Ты помнишь, я как-то обронила, что поздно вышла за Алексея? – начала Мария Семёновна, подливая из самовара. Я кивнула. – Видишь ли… – она подала мне чашку, – осторожно, не обожгись… видишь ли, я сама с Украины… Рано осталась сиротой. С шести лет батрачила. Намыкала-ась… – хозяйка тряхнула головой, – ох… как вспомню… – вытащила из фартука носовой платок, вытерла быстрые слёзы. – В школе толком не пришлось учиться, два класса только и кончила. Семнадцать было, когда пожилой вдовец – Дмитрий Иваныч взамуж позвал. «Гляжу, – говорит, – девушка ты работящая, не ве́рченная. У меня хозяйство, достаток. Выходи…» Ну я и радёшенька! Вышла, конечно. – Женщина усмехнулась: – Старый-старый, а двух девок с ним смастерили! – она подложила в мою тарелку пирожок, – пробуй, вку-усный, с урюком, – пытливо посмотрела, мол, интересно ли? Продолжила: – Ой, хорошо жили, ничего не скажешь!
Любил меня старичок, жалел. Дочек ласкал. Но счастье недолгим оказалось: через пять лет помер мой Дмитрий Иваныч. Похоронила его. А тут другое горе – война! – Рассказчица встала, подошла к окну, приоткрыла, выгнала заблудшую муху: «Откуда тя черти принесли, лошадина!» Стоя у окна, вспоминала: – Война-а… И как попёр немец! Боже мой! Бросила я хату, скотину. Подобрала кой-какие пожитки, девок сгребла и – подалась в Среднюю Азию! Да… И забросила нас судьбинушка вот в эти самые края. – Мария Семёновна горестно вздохнула. – Трудно было, чего уж там. Но я к лиху-то привычная. Да и спасибо добрым людям. Таджики – народ гостеприимный, сама знаешь. Приветят и последний кусок отдадут. Во-он на той улице, – хозяйка ткнула пальцем в стекло, – там поставила я кибитку. Помогли же они, таджики, по-соседски. Спасибо им, до гробовой доски благодарить буду. Со многими и посейчас соседствуем. Ну, а когда война-то закончилась, девчонки уже в школу бегали. А я у них техничкой работала. Так мы здесь и остались, корешки пустили. Ну вот… Прошло года три ли четыре, точно не помню… тут вот, – Мария Семёновна указала на свой двор, – тут стояла такая же кибитушка.
Её у здешнего хозяина выкупила молодая пара. – Хозяйка замолчала, посмотрела на меня, – ты ешь, а то я тебя заговорила совсем. Давай плесну ещё чаю-то. – Она присела за стол, придвинула мне вазочку с вареньем, и повела рассказ дальше: – Ну так вот… А молодые те – с Урала. Там институты поокончили, их сюда направили. Мужа Алексея – на электростанцию, мастером. Ксеню – в нашу школу, учительницей. Она кр-расивая была, как счас вижу: кровь с молоком! А быстрая какая… на месте не посидит! Как потом сама Ксюша рассказывала: они с Алексеем-то по детдомам да общежитиям наскитались, и уж так им хотелось свой угол иметь! Вот мазанку и купили – с садом и косматым орешником у ворот. Купили с расчётом, что на месте этой халупки поставят большой дом с удобствами. Мечтали нарожать ребятишек. – Мария Семёновна громко вздохнула. – Ну дак… чтобы дом хороший построить, надо же и деньги хорошие иметь. Вот и впряглись оба в работу. Крутились, как белки в колесе. Он дежурства брал, она – дневные да вечерние уроки.
Хозяйка раскраснелась, скинула платок на плечи, причесала волосы, воткнула гребёнку и продолжила рассказ:
– Ну вот… засадили они огород овощами всякими, малиной, клубникой, зеленью. Хм… и когда только время находили? Ксеня, к слову сказать, по за́ймам к соседям не бегала. Наоборот, все – к ней, особенно поначалу, за тем, за этим. Кто луковку попросит, кто спичек, кто просто покалякать от скуки… Учительница просильщикам не отказывала по мелочам, а вот уж денег не давала никогда, не-ет. Соседок на посиделки тоже не звала. Да и некогда же. Тетрадки, шитьё-вязанье, соленья-варенья. Рукоделью в детдоме, видно, научилась. Тут они ещё скотиной обзавелись: овечки, кролики, куры, индюки, то да сё… А уж какая экономная была-а… у-у! Мясо, яйца, вязаные носки-свитры, варюжки-шапки, те же разносолы. Всё – на базар. Деньги – на сберкнижку. Алексей в свободные часы ремонтировал утюги, приёмники, телевизоры, тоже тебе – живая копейка! от заказчиков не отбиться. Мы – бабы, завидовали прямо: «Молодец Ксеня Петровна! У неё, брат ты мой, копеечка в щёлку не закотится, не гляди, что молодая! Да и Алексей – парень без ветра!»
Мария Семёновна привстала, протёрла клеёнку.
– … И стали они закупать стройматерьялы… – собирая посуду, заметила: – Да… видать, бла знили им огромный дом с садом да куча развесёлых детишек.
Хозяйка убрала самовар. Поставила вазу с фруктами.
– Ешь, утром нарвала. Ну, значит… – Мария Семёновна опустилась на табуретку, – значит… прошло, наверно, года… ммм… лет пять, что ли… Ксеня одного за одним родила двух мальчишек. И, слышишь, ещё больше «заразилась» хоромами-то! Как одержимая, ей богу! В школе говорила, дескать, хочу, чтобы у каждого сына по своему дому было, а то, дескать, мало ли чего… – рассказчица отвлеклась, – ты клади косточки-то вот… в блюдце… – Мы все жили на глазах друг у друга, обо всех всё знали. Вот и про Ксеню с Алексеем… Его скоро повысили в должности. Похоже, и зарплату прибавили. Ксеня с детями не рассиживалась – что с тем, что с этим, сразу же отдала их в круглосуточные ясли. Да… – хозяйка вздохнула опять. – Пролетало время, парнишки подымались – сами себе хозяевами. Младший, Родька, здоровьем крепкий был, а вот старший – Николай, рос хилый на лёгкие. Да и чему удивляться-то? Он, бывало, с мальчишками на речку как с утра убежит, так и бра згается-рыбалит до вечера. А речка здесь, сама знаешь, насквозь прожигает. Видно, намёрзнется в ледяной воде, потом кашляет всю ночь, аж на улице слыхать. Утром Ксеня упрашивает соседей в больницу с сыном сходить – некогда, мол, самой-то. Соседи с Колькой к врачу идут, а мать его в школу ли на базар торопится – деньги на дома зарабатывать. Видишь, как… Сколь раз и я с её парнем-то по докторам ходила. Учительница – отказать неудобно. На лето Ксеня отправляла Колю в здешние санатории. Горный воздух для лёгких – в самый раз. Ну а младши-ий… ох, озорной бы-ыл… тц-тц-тц… – Мария Семёновна покачала головой. – То раздерётся с кем, смотришь: опять с расквашенным носом бежит, то вместо школы – в чужой сад нырнёт, помнёт, изломает всё. По деревьям лази-ил – не хуже обезьяны. Бывало, вскарабкается на свой орешник, еды туда натащит и сидит – на ветках качается. Оттуда Тарзаном орёт или песни горланит. Не раз и не два соседи-то его согнать пытались: «упадёшь-расшибёшься!» Не-а, никого не слушался!
Однажды также вот залез на самую верхушку (и как только не боялся?..), ну и сидит там качается… а ветка-то возьми и обломись! Он и упал с самой вышины. Ребята и взрослые, кто поблизости был, подбежали, а Родька – ничего! Встал, отряхнулся и домой пошёл… ага. Ты ешь виноград-от – сла-адкий! О-ой, слу-ушай, – рассказчица вдруг ладошкой шлёпнула себя по лбу, – ведь забыла совсем! На-ка вот, винцо виноградное, в прошлую осень мяли. Угощайся. И я с тобой чуток за компанию… – налила по стопочке бурого вина, пригубила. – Правда, вкусное?.. Вы не жмёте на вино-то? Нет? Тогда пробуй-давай! – Мария Семёновна допила остатки, отставила стаканчик. Отряхнула фартук и села поудобнее. – Ну… короче говоря, ещё раз повторю: мальчишки жили сами по себе. Вот скажи ты мне, у кого дети будут под присмотром, если мать с отцом без продыху работают, а бабушек-дедушек нету? – спросила она. – О школьных продлёнках тогда и не слыхали. То-то и оно… Ну, значит, через какое-то время… стали замечать, что младший – Родька-то, не растёт совсем, а из ключицы… горб лезет! Тут ещё эпилепсия стала валить-душить парня. Вот тогда-то мать и забегала с ним по больницам! А там сказали: «Раньше надо было…» Вот те и так! Шли годы, родители надрывались-достраивали дома, облагораживали. Ребята взрослели. Болели. Одногодки в армию начали уходить, а эти – в слёзы… тоже в армию охота! – Мария Семёновна поморгала бледными ресницами, – Родиона перекособенило всего: день ото дня он делался ещё безобразнее, ещё злее. Ребята-ровесники его жалели, а вот мелюзга… Бывало, дразнит всяко по-всякому, обзывает, а он – ревмя ревёт, зубами скрипит. Нахлобучит какую-то пилотку да с солдатским ремнем бегает за этой мелкотой. Поймает кого, до крови излупцует. Кидался он и на мать, виноватил, что не досмотрела за ним.
У старшего – Николая, к тому времени признали туберкулёз. Какая там армия? – Мария Семёновна пожала плечами, – и тоже на мать обижался. Младший с грехом пополам одолел девять классов, сел на инвалидность. Старший оканчивал финансовый техникум. А тут – опять беда: неожиданно Ксеня умерла: сердце. Видишь, как жизнь людями играет… – Хозяйка посмотрела на меня, протянула жёлто-бурый персик, – на-ка вот этот «голый» съешь. Не кислый? Урюк вон бери. Не надоела я тебе с рассказом-то? Нет? Ну слушай дальше:
– Росли и мои девчонки. Старшая, Анюта, едва окончила школу, не спросясь, выскочила взамуж за лоботряса-одноклассника. Жила у свекрови в Душанбе. Следом и вторая – Стешка, мужа в халупу привела. С ними втроём теснились. Но мы-то ещё ничего жили. – Я молодым отвела уголок. Оно – «в тесноте – не в обиде». А вот старшая-яа… ой-ей-ей… как вспомню… – Марию Семёновну аж передёрнуло, – со свекровкой нелады. А уж как двойню родила, совсем пошло-поехало! Скандалы, драки! У Анютки от расстройства молоко пропало. У меня за дочку, веришь, сердце кровью обливалось. Я младшей, Стеше-то, хибарку оставила, а сама уехала поближе к старшей. Сняла барак, Анюту с двойнятами к себе забрала. Устроилась в магазин уборщицей и охранницей. Ночью сторожила и полы мыла, а днём – с внучатами. А они горла-астые… ой… Детских смесей тогда в помине не было – сами кашеварили… Ну и я, бывало, свою сиську пихну одному-другому… (бабка-то я – молодка была, до сорока не дотянула). Ребятишки присосутся к титьке-то, почавкают и сплюнут. А у меня, ты не поверишь… – Мария Семёновна рассмеялась, – у меня потом молоко появилось! А следом и у Анны молоко пришло. Вот мы с ней напару и подымали мальцов. Ну а потом Анюта сошлась со своим. Барак, где они квартировали, хозяева затребовали назад. Ну что… я вернулась в свою хибару к Стешке. Анна снова ушла к свекрови. А там, у её свекровки-то – свой табор! – второй сын с женой и детьми – самим жить негде, а тут ещё моя Анька с семейством. Вот так, на головах друг у друга и жили.
Кувырком катились годы. Анютка с мужем всё сходились-расходились да чужие углы считали. И я – около них. А тут у младшей, Стеши, дети народились. – «Мама, помоги». Так я и моталась на две семьи. Внуки подросли: того и гляди, и они жениться надумают. – Мария Семёновна громко вздохнула, протёрла потное лицо. Подбородок подпёрла ладонью и, покачивая головой, с удовольствием освобождала душу:
– Ну что же? Годы проходят, я старею, а ни кола своего, считай, ни двора… Про мужиков вообще молчу. Были ухажёры, но всё думала: «мужу вниманье надо, а как же дочки с детишками без меня? Пропадут ведь…» Да… Приехала я, значит, как-то к младшей – Стеше. И вот иду по базару, смотрю: Алексей – Ксенин муж из лепёшечной – мне навстречу семенит. Опечаленный. Какой-то неухоженный, помятый. Разговорились. Сказал, что Ксеню схоронил (а я и без него эту весть-то слыхала). Вот, дескать, с сыновьями такое несчастье. И заплакал… прямо слезами заплакал… Дескать, младший донимает. Дерётся. Мол, трудно мне с ними. У старшего – Николая, уже открытый туберкулёз. Работает главным бухгалтером на дому. Дескать, вроде, и поумней младшего, а тоже обижает словами всякими. И вдруг Алексей неожиданно мне и говорит: «Слышишь, Мария, выходи за меня. Спасай. Пропадаем. Мужики мои вряд ли женятся когда…» Прямо счас ответа, мол, не прошу – подумай. Я о тебе, дескать, вспоминал эти дни, и вот, видишь, встретились… «Тебе, – говорит, – жить негде, а у меня – дома, сама знаешь»
Мария Семёновна замолчала, снова подошла к окошку, приподняла тюлевую занавеску, посмотрела на дорогу, вернулась за стол.
– Да… Жили мужики бобылями. И правда, кто за них пойдёт? Нет, за Алёшу бы, конечно, любая пошла… Но опять же… сыновей боязно: один горбатый да лютый, другой – заразно-больной. Да и… как встревать между отцом и сыновьями? Ну что… посоветовалась я со своими девчатами, а они – о-ох, рады-радёхоньки: мать глаза мозолить не будет! «Выходи!» в голос закричали. – Мария Семёновна посмотрела на меня, хохотнула. – Ну и встретилась я через неделю с Алёшей: «Сыновья-то согласны?» Конечно, мол, старший, Николай, дескать, и надоумил. Ну раз так, я и дала согласье. В загсе нас тут же и расписали. Помню, зашла в первый дом… во второй… нечего сказать – хоромы!.. Но грязища-аа… – Мария Семёновна обхватила руками щёки, замотала головой, – о-ой… грязища… ма-атушки мои-и… непролазная! Плевки, папиросы, вонь, окна, сто лет немытые, бельё чернущее… боже мо-ой! Как раз почти две недели сыновей дома не было. Старший – Николай Алексеич, в пансионате отдыхал, а младший – Родион, с дружками где-то в горах рыбалил. Так мы с Алёшей за эти дни выскоблили, вычистили оба дома. В том, – Мария Семёновна метнула взгляд в сторону двора, – там жил Родион, а в этом, как ты поняла, Николай Алексеевич с Алёшей. Ну вот… перестирали бельё. Освежили постели. Стёкла-окна помыли. Цветы, чистые занавески… В некоторых комнатах обои наклеили. Иконки в домах поставили. Во дворе порядок навели. Шик-блеск! – Мария Семёновна подняла большой палец.
– И вот приехал старший. Поздоровались. Вижу, прям засиял парень: «Спасибо, Мария Семёновна!» Мы, между прочим, друг друга по имени-отчеству величали. Ну вот… ждём второго – Родиона. – Хозяйка, усмехнувшись, покачала головой: – Приезжает на следующее утро (на мотоцикле подвезли). И… э-эх! Прямо с порога: мат-перемат… открывает ворота! К себе поднялся, саданул двери. Мы – к нему. Алексей спрашивает, чего, мол, ты, Родя, не в себе? Тот в сенях побросал снасти. Меня увидел, пиннул ведро с рыбой. Рыба по лужам расползлась, хвостами об пол шлёпает… ой… И как давай Родька по комнатам бегать, ногами двери открывать. Как давай ругаться, дескать, зачем, такие-сякие, вещи переложили-переставили, зачем стаканы-ложки убрали? Не знаю, мол, теперь, где что искать! Я на него уставилась… и не пойму, с чего злится-то? А он вдруг, как завизжит: «Не смотри-и! Сгинь!» и упал, и забился весь… веришь. Пена клубами изо рта полезла! жуть… Меня самуё затрясло… В горле пересохло, зуб на зуб не попадает со страху. Вызвали Родиону «скорую», откачали. А мне хоть самой «скорую» подавай… А вечером принесла ему ужин. Родька этот ужин чуть на мою голову не одел: тарелкой с жареной рыбой зафитилил, едва успела выскочить! – «Вон отсюда, чтоб я тебя здесь больше не видел!» – Мария Семёновна глубоко вздохнула, вновь переживая прошлую картину. Помолчав, сердито продолжила:
– Так началась моя новая жизнь. Со старшим сыном – Николаем Алексеичем, мы дружили, а вот с Родионом… Бывало, не дай бог, я на него посмотрю невзначай, он тут же орёт, будто его режут: «Убери свои глаза, ведьма!» И начинает головой биться! Швырял в меня, что в руки попадало!
Мария Семёновна встала из-за стола. Скинула с головы на плечи свой платок, тряпицей вытерла вспотевшее лицо. – Обожди чуток… всколыхнуло маленько… Давай ещё чайку, самовар вот… – Хозяйка подлила чаю и, присев, вновь принялась за рассказ:
– Однажды чиню бельё за швейной машиной, – женщина кивнула на маленькую дверь. – Алёша с сыновьями в саду ковыряются-переговариваются. Я руками шевелю, сама песню мурлычу… Вдруг перед самым носом – взрыв! Я аж подпрыгнула с испугу! Лицо так резану-уло! Загорело-заполыхало, будто в него осы впились. Оклемалась, чую: битым стеклом умываюсь. Кровища глаза заливает, по шее на кофту плывёт. Обкарябанными руками нащупала я на машинке драную простынь, прижала к лицу и – в дверь… Осколки хрустят под ногами. Слышу Родькин хохот. Я от него увернулась, выскочила да – в больницу… Хорошо, больница – под боком! Лицо-то – ничего, да и глаза, слава богу. А вот это… – Мария Семёновна платочком дотронулась до болячки на щеке. – Рану обработали, сделали рентген, сказали кость задета, мол два длинных осколка засели. Щеку забинтовали, уколы, таблетки… На неделю в больницу уторкали. Пока я в больнице-то была, Родьку в психушку увезли. Оказывается, он своей тяжёлой пепельницей хотел шваркнуть меня, а попал в швейную машинку, видишь как… А у старшего-то, Николая Алексеича, от расстройства кровь горлом пошла. Туберкулёз же. Так он в заразку попал. – Мария Семёновна промокнула глаза, вспоминая лихие дни: «ой, господи…»
Хозяйка замолчала, и я вопросов не задавала.
– Ну что тебе сказать?.. – оживилась Мария Семёновна. – Николай Алексеевич после того сильно заболел и вскоре умер. А Родион… только выйдет на несколько месяцев из психбольницы и снова – туда. Конечно, грохнуться с орешника – не шутка, как считаешь? К слову сказать, они этот орешник-от срезали и пень засыпали, сровняли с землёй. Да… Я старалась Родиону не показываться на глаза – прибиралась в его доме, когда уходил. Он, веришь, как специально, окурками пол заплёвывал, растаскивал сапогами грязь по комнатам. Словом… чего говорить… – женщина махнула рукой. – Ну, а моя болячка на щеке-то мокла, не заживала. То кровит, то гноится… Уж что только ни делали врачи. Чего только сама ни прикладывала, ничё не помогало, да и не помогает. – Мария Семёновна вздохнула (в который уж раз!).
– Короче говоря, Родька буянил, дрался! Жить стало невозможно. И решила я… сдать его… Есть у нас здесь в курортном месте дом инвалидов. Да ты, наверно, слышала, где это. Хорошие места, правда. Чистый горный воздух, природа… Ну вот и оформила я туда Родиона-то. Ох… уж как он плака-ал… господи-и… Не хотел. У меня прощение просил, мол, пожалей, не буду больше хфулиганить. – Рассказчица осеклась, поморгала белёсыми ресницами. – Лёша тоже в голос ревел, взялся, было, уговаривать, мол, пропадёт там сынок, – Мария Семёновна поднесла платочек к глазам, зашептала, волнуясь: – Лёша просил, дескать, жалко. Родион, мол, кровинка моя единственная, никого больше нету на свете… – Она проглотила комок. Отдышалась. После твёрдо заговорила:
– Нет, уговаривать меня было бесполезно. Терпеть издевательства я больше не могла. Раз решила – всё. Вызвала «скорую», вызвала милицию, Родиона связали и в инвалидку спрова дили. Вот уж полгода, как… Первое время Лёша тосковал сильно. Мы к его Родьке каждый выходной ездили. Тот жаловался: плохо, мол, возьмите домой. Мужик, а раскис, как дитё малое. – Мария Семёновна усмехнулась: – Кроткий такой стал, куда там! Ну да разве я возьму его? Сама подумай.
Хозяйка раскраснелась. Рытвина полыхала на щеке. Она надела косынку. Легонько шлёпнула ладонью по столу.
– Вот и всё тебе выложила… как на духу… Осуждаешь меня, поди?
Мария Семёновна вздыхала, покачивала головой, теребила платочек, а холодные глазки скользили по мне, снова вызывая озноб.
Однажды, наверное, через месяц после той памятной встречи, раздражённый женский голос попросил к телефону Марию Семёновну. Разговаривая, она поминутно стирала пот с лица и шумно в чём-то оправдывалась. Наконец, с сердцем бросила трубку.
– Домой бежать надо, вернее, срочно ехать… в дом инвалидов. Родион помер. Уж двенадцать дней как. Быстрей забрать велят… Ругаются, что не проведывали. Мол, жарища за сорок, а он там… о-ой… без холодильника. Представляешь, на кого он… ммм… похож?.. – Она брезгливо скривилась. И тут же спохватилась и вопросительно посмотрела на меня: – Подожди-ка… не пойму… а почему без холодильника-то? – Деловитость и удовлетворение были во всём её облике.
И остались жить-поживать Мария Семёновна, дядя Алексей… и два огромных дома-терема… Мария Семёновна с горечью замечала, что её дочери, не знавшие дороги к новому обиталищу матери, вдруг взялись ругаться меж собой, кому достанется осиротевший дом Родиона. Перевес взяла старшая – Анна. Они с мужем и женатыми уже близнецами скитались по съёмным квартирам.
– Ты знаешь, – радостно сообщила как-то Мария Семёновна, – Алёша моей Анне отдал Родионов дом. Дескать, занимайте на здоровье, всем места хватит.
Из разговоров с Марией Семёновной я поняла, что отношения между пожилыми и молодыми сначала были хорошими. Потом новоиспечённые хозяева стали требовать у стариков и второй дом. Мол, потеснитесь, вам и одной комнаты хватит. Скоро, мол, снохам рожать. У близнецов, мол, пополнение ожидается.
– Вчера Алексей окончательно отказал Анне со вторым-то домом. – Поделилась со мной новостью Мария Семёновна. Тут же рассудила: – Ну и правильно, и я Анну тихонько урезонила: нельзя же быть такой алчной. Второй-то дом я рассчитываю отдать младшей дочке – Стеше. Она, бедная, в кибитушке со всем семейством до сих пор мается.
Мария Семёновна стала частенько прихварывать, вдобавок, изматывали домашние скандалы. Оттого и работала тяжело. Дяде Алексею тоже сильно нездоровилось, и ему нужен был присмотр. Мария Семёновна уволилась.
Настали трудные времена. В магазинах – шаром покати: всё из-под прилавка! За всё – переплата. Пенсии не хватало. А дочери… дочери были на мать в обиде из-за домов-теремов. Я часто навещала стариков. И, конечно, не с пустыми руками. Они всегда радовались гостинцу.
Пришло время подняться с насиженных мест.
В новых краях догнала меня весточка от Марии Семёновны, где она печатными буквами благодарила за посылочку и сообщала, что её Алёша умер «от сердца». А ещё через некоторое время открытка коротко известила: «Мария Семёновна по указанному адресу больше не проживает». От бывших соседей я узнала, что теперь Мария Семёновна влачит жизнь свою в приюте для престарелых в том же прекрасном курортном месте, где провёл небольшой остаток своих дней горбатый Родион.
Во втором доме-тереме поселилась младшая дочь Марии Семёновны – Стеша, со своими взрослыми детьми. Две сестры отгородились друг от друга высоченным забором и уже давно не знаются.
Мать они напрочь забыли и не читают её слёзных писем, каряканных печатными буквами…