Роза и на самом деле выглядела великолепно. Смуглая, с нежным румянцем на щеках, темноглазая брюнетка в белом халате. Всё это придавало особую неотразимость.

Женщины, обитающие в одной палате с Дашей, художница Марина и Валентина, удивились, такая молодая женщина и уже большая дочка, как-то одно к другому не вяжется (раньше рождение ребёнка в юношеском возрасте считалось аморальным поступком). Любопытсво распирало женщин. Они уже не могли дождаться Розу и решили расспросить Дарью:

– Даша, сколько твоей маме лет?

– Тлиццать, – не задумываясь, ответила девочка с покрытым смоченной салфеткой лицом.

– Не может этого быть, – ахнули женщины.

– Почему, не мозет? – не поняла девочка.

– А ты точно знаешь? – допытывалась Марина.

– Да.

Когда пришла Роза, Марина спросила:

– Вы нас простите, Роза, за деликатный вопрос, сколько Вам лет?

– Тридцать, – ответила женщина.

– Мы думали, что Вам лет двадцать.

– Ну, не в пятнадцать же лет я родила Дашу, – возмутилась Роза.

– Вот-вот, Дашенька и сказала, что вам тридцать лет, да мы не поверили, уж очень легко последовал ответ.

– У меня Даша всё знает, – с гордостью сказала счастливая мать. Роза отжала салфетку и вновь положила девочке на лицо, – она вам уже рассказывала сказки?

– Не только сказки, но и стихи, – с восторгом ответили Дашины соседи по палате.

Неизвестно, почему взрослые так потянулись к больному ребёнку. Быть может где-то далеко в душе появлялось сострадание к тяжело больной малютке, а может от того, что Даша обладала феноменальной памятью. Девочка знала почти все сказки наизусть.

Больные из других палат приходили, как на концерт. Дарья с особым выражением рассказывала сказки и стихотворение «Рассеянный». И совсем неважно, что маленькая «артистка» не могла выговорить букву «р», да и некоторые другие буквы страдали в её лексиконе. Самое главное, что она душу вкладывала в свои сольные номера. А это, поверьте, не каждому взрослому, особенно современному артисту, свойственно.

За своё выступление маленькая солистка от взрослых дядь и тёть получала гостинцы. Это был её первый, честно заработанный гонорар в жизни. Обидно то, что далеко не каждый гостинец ей можно было съесть.

      Наконец-то, всё позади: примочки, серо-ртутная мазь, чёрный хлеб, пропитанный горьким лекарством, таблетки и даже пирожки с морковкой, которые, не смотря на свою неприхотливость, Дарья ела опричь души. Вообще, надо сказать, девочка выдержала все процедуры стойко, слёз, ну почти, не проливала.

В награду за все её мучения и страдания счастье улыбнулось ей. Через две недели девочка стала совсем здоровой и уже на всю жизнь. Правда, ещё глазкам было немного больно смотреть на яркий свет.

***

Пока мать с дочерью находились в областном центре, в деревне да и в семье Шлемовых произошли некоторые события – плохие и хорошие. Умер Вася Логунов – его нашли на колхозном конном дворе задушенным.

Реабилитировался Порфирий. Он приехал в Рудницк с новой женой, с которой их свела судьба в ГУЛАГе. Татьяна Ивановна, так звали жену Порфирия Афанасьевича – литератор. В своё время в круг её друзей входили известные писатели и поэты. Она была, что называется, «за руку знакома» с Сергеем Есениным, Владимиром Маяковским.

После лагерей реабилитированные узники поселились в местечке Ясная Поляна. Они дышали тем воздухом, где когда-то творил свои шедевры великий русский писатель Л.Н.Толстой.

Где бы ни был Порфирий, в каких бы кругах не вращался: взлетал ли на высоты славы, падал ли в пропасть унижения, он никогда, ни на минуту не забывал о своей малой Родине. Вот и сейчас, стоило им только с женой укорениться на новом месте жительства, как они тут же поехали в Рудницк.

Пока женщины готовили в доме Сыркиных праздничный стол по случаю приезда таких долгожданных и от души желанных гостей. Братья вышли во двор.

Апрельское солнце светило ярко. Повсюду звенели ручьи. Во дворе бегали куры, о чём-то переговариваясь. Скорее всего, интересовались, откуда гости понаехали. Домашний пёс Акбар вылез из своей конуры, погремел цепью, зевнул во всю собачью пасть и отправился восвояси.

Братья опустились на берёзовые чурбаки. Не смотря на то, что Порфирий в душе, очень скорбел о Дарье, и не мог смириться с нелепой гибелью любимой женщины, он одобрил выбор старшего брата:

– Тиша чё топерча делать, Дашу не вернёшь. А Лёса, ну и что, пусть даже деревенска, мы ведь тожы не из городских.

– Да, Трофимовна, чудесна женщина. Ведь ты посмотри- ка, не имея никакого материнского опыта, она не только в лихолетье смогла сохранить семью, но никого не допустила не до сумы, не до тюрьмы. Худо-бедно, а все из них определились на земле, и в этом в перву очередь, заслуга Лёсы. А кака она сильна духом, вынослива. Вот, к примеру, шшас. На днях только, как схоронила свово крестника Василия, а надо стало поехать, поехала. Хоть кто-то увидел в её глазах тяжесь?

Брат отрицательно качнул головой.

– То-то и оно.

– Ну, а кто из детей шшас, где, и как сложилась их жизнь?.

– У них, Порфиша, жизнь по-разному сложилась.

Тихон, не спеша, достал кисет, взял газетную бумагу, завернул козью ножку, набил её табаком-самосадом и прикурил:

– Да я тобе писал… туда обо всех их.

– В письмах – это одно, а с глазу на глаз друго дело.

– Ну, чё же, Людка живёт в Катайске, работат в ОБХСС, отчаюга и матькун.

Порфирий расхохотался:

– Как это «матькун», майор милиции и матькун? Одно с другим не вяжется.

– А ему всё одно – майор не майор. Не может он равнодушным быть со спекулянтами, как чё, так мат. За это не раз попадал под домашний арест.

Порфирий, щурясь от яркого света, откровенно посмотрел на брата.

– Ну, а как у него в личной жизни?

– Живёт он с Клавдей. У них двое робят. Клавдя рыботат в магазине.

– Ну, а с первой-то видится?

– Дак у Настёны топерь нова семья. – Глаза Тихона по особому потеплели.

– Вероничка-то, дочка его, приезжат в деревню. Убязательно прибегат и к нам. Поцелует меня, дак и то радости насколько хватат. Уж больно похожа на отца.

– А Минька где?

– На Украине остался после войны. У него жена, сын растёт. Только вот Минька болет постоянно.

– Чё с ним?

– Язва желудка, да ишшо остемелит развивается.

Наступила пауза, после которой Порфирий Афанасьевич, как будто перешагивая через какой-то непреодолимый барьер, набрав полную грудь воздуха, как перед решающим прыжком, осторожно спросил:

– Это наверно так сказались материнские прклятья?

– Хоть мы с тобой по воле судьбы остались за бортом Коммунистической партии. Однако, ты и я остались материалистами и атеистами,– начал исподволь Тихон. – Бога нет, но, наверно, сила кака-то небесна есть. И судьба его наказыват за то, что он безжалостно поднял руку на мать.

Чувствуя, что разговор начал принимать тяжёлый оборот, Порфирий решил «сменить пластинку»:

– Ну, а как у тобе младшенький – Володя? Ты мне писал, что ножки выправились и косточки укрепились.

В постоянно задумчивых глазах Тихона промелькнула озорная усмешка.

– О всех рахитах мы давно навсегда забыли. Ему шшас уже двадцать второй идёт. Тобе скажу зорник и охальник несусветный.

– И «матькун»? – давясь от смеха и предвкушая очередной рассказ о сногсшибательном озорстве младшего сына своего брата, спросил Порфирий.

– Он же нигде не может, чтобы не безобразничать. В нашей деревне как-то само по себе порой рождаются не то, чтобы уроды, а ненормальны дети.

– Идиоты, – по научному подсказал рассказчику Порфирий.

– Да, да, – кивнул головой старший брат. – Не знаю, почему эдак происходит, быть может от того, что многие женятся и выходят замуж за родственников, а может по какой-то другой причине? Так вот, живёт у нас, в деревне, парень Филя. На внешность парень красивый и силы недюжной. А вот судьба обидела его в нормальности. Нервна система у него плохо работат. Да и говорит он не важно, хоть все слова, даже матьки, знат. Все мужики и парни – взрослы и дети у него – «шуты», а девки, бабы у него – «тёти», маленькие девочки – «тёти аинты», взрослы – «тёти аши».

– Ты, прямо, все слова помнишь, – то ли позавидовал, то ли похвалил Тихона брат.

– Дак, поживёшь бок о бок – всему научишся. Ну, дак вот, нарядили Володю, а с ним вместе Филю на покос. Запрягли оне лошадь в сенокосилку и уехали с утра. Наш-то ночью набегается, под утро домой придёт, спать охота, а тут работать нады.

Приехали оне на делянку, и Вовка решил Филю отправить подальше. «Иди – говорит – Филя, замерь, сколя нам косить. Филя пошёл: «Тъи, щтыи; тъи, щтыи; тъи, щтыи; тъи, щтыи». Дошёл до конца делянки: «Шута-а, хатэ-э?!» Наш только начал засыпать: «Дава-а-й, Филя, ишо – о» ! – крикнул он полусонным голосом. Филя дальше, в лес, пошёл: «Шута-а-а, хатэ-э-э ?!» – «Давай, Филя, да-а-альш-е-е!!!».

      Однем словом, угнал этот шельмец парня километра за полтора, два.

Филя кричит, что есть мочи: «Шу-ута-а-а-а-, ха-атэ-э-э-э ?!!». «Хватит, Филя, иди суды-ы-ы!!!». Филя почти бегом прибегат, шшастливый: «Шута, стото?» «Не знаю, сколя, Филя?». «Шесь!!»

Порфирий закатился от хохота:

– Да уж сорви-головушка.

– Летом, ночью, – продолжал Тихон, – тепло, во всех домах раскрыты окна. Молодёжь за полночь выходит с клуба. И от клубного крыльца звучат перборы гармошки и частушки. И самы матерны частушки поёт никто другой, а Вовка Шлемов. Через некоторо время заходит шельмец домой. как ни в чём не бывало. Вот и взьми его за руб двадцать.

– Тиша, каждый человек должен взять от жизни то, что ему положено. Не хватило твому Володе в детстве надурачится, вот он шшас и прихватил.

Из будки вылез Акбар, подошёл к Порфирию и, щурясь, прижался к нему. Порфирий погладил собаку:

– Ну, чё, Акбар, надоело в конуре –то сидеть, погрейся, погрейся на солнышке. Ну, а как, Тиша, девчонки? – обратился он к брату.– Ты писал, что у Авы дочка померла.

– Это горе горько для всей семьи. Девочка така шустра была, не по годам. С Юркой Ава живёт очень плохо. Он же – выпивоха да драчун. Ава хочет с ним разойтись, да по комсомольской путёвке уехать куды-то в Среднюю Азию. Там объявлена Всесоюзна молодёжна стройка – освоение какой-то Голодной степи.

После некоторого молчания Порфирий спросил:

– Роза-то получила како-то юридическое образование?

– Нет, а почему ты так спросил?

– Так как жа она оказалась в специальном суде?

– Здесь получилось так. Роза въехала в запретну зону и стала работыть на стройке учётчицей. Она написала куды-то заявление. А это заявление попало в специальный суд. А почерк-то, ты сам знашь, какой у неё красивый. И из-за почерка её взяли секретарём в специальный суд. Она ны хорошем счету у властей этого зыпретного города. Даже для нас въезд в этот город беспрепятственен. Только вот шшас оне с Дашей – внучкой нашей – в областной центр в больницу уехали.

– А чё с ней, – забеспокоился Порфирий.

– Золотуха была. По всему телу коросты, и глаза затянулись бельмыми. На днях Роза письмо прислала, что шшас дело на поправку идёт. Скоро приедут. Вот только жалко, что тобе не увидит.

– Ничего, свидимся как – нибудь.

– Чё-тэ всё о нас, да о нас. Как хоть ты –то,– поинтересовался Тихон.

– А чё обо мне? Лес валил. Да я тобе писал. Встретил свою Татьяну Ивановну, и как-то вроде легче стало.

– Ну да, «Двое – не один, маху не дадим», – покрутил головой Тихон.

– Как бы тут не говорили, но посадил меня не Иосиф Виссарионыч Сталин, а Лаврентий Берия. Сталин-то вовсе и не знал, что этот садист столько народу персажал. Вот и поплатился он своей жизнью за тысячи погубленных людей.

– Ну а как твой сын? – Тихон поспешил перевести разговор на другой лад.

– Марк в Москве, получил образование, жениться собирается.

Небо затянулось тучами, подул холодный ветер. Порфирий поёжился. На крыльце появилась Александра:

– Мужики, сколя можно в ограде сидеть? Айдате в дом. Бабы уже за стол садятся.

– Пойдём, пойдём, Лёсонька, – Порфирий обнял сноху, и все зашли в дом.

Александра была очень довольна, что её признал за свою брат Тихона. Да и Сыркины, а теперь это уже не семья Сыркиных, от которых осталась только одна Синклитикия, это была семья Молоковых, относились к ней с большим уважением, чем в прошлые годы.

Валентина вышла замуж за Бориса Молокова – моряка Черноморского флота и уже народилось трое детей: Владислав, Василий и Алёна.

***

Через несколько дней после визита на родную землю Порфирия Афанасьевича, из областного центра приехали Роза с Дарьей. Это возвращение радовало всех. Ребёнок вылечился от тяжёлого недуга, и глазки её прозрели.

По случаю такого праздника старшие Шлемовы затеяли традиционные пельмени. Тихон нарезал мяса, лук. Володя начал рубить это мясо сечкой в деревяном корытчике. Александра в сельнице стала просеивать через сито муку. А так как женщина обладала абсолютным музыкальным слухом, то руки её, ударяя о края сита, сами по себе выстукивали определённый ритм.

Дарья играла с куклами. Вдруг девочка остановилась, прислушалась и оглянулась на свою «маму-родиму». Затем подошла к Александре, ухватилась за её юбку и начала дробить. Никто из домашних никогда не замечал танцевального и певческого таланта у девочки.

Мука в сите давно уже закончилась, Однако, Александра продолжала выигрывать «Барыню». Счастью ни у взрослых, ни у ребёнка не было конца.

***

      Спустя несколько дней после возвращения из больницы, Роза уехала к себе в закрытый город. За то время, пока мать с дочерью были вместе, Даша успела привыкнуть к своей маме. И сейчас было трудно расставаться. Александра с внучкой со слезами на глазах помахали рукой вслед машине-разлучнице и пошли домой.

Дрожащим от слёз голосом девочка проговорила:

Ты, масына, ты, масына,

Мою маму утассыла.

Паловоз, паловоз

Мою мамочку увёз.