– А сколя девке-те лет?

– Дэ, лет осемнадцать.

– А ково баба-то принесла?

– Дэк девочку.

– Дэк вот запомни, девочк-то как осемнадцать лет исполнится, она на етом крюку и задушится. Смёртонька-то ведь она наперёд человека рождатся.

– Ну и чудеса, – Прасковья покачала головой. – Ну а у вас-от как без Полины?

– Дак вот тебя успокаиваю, а самой-от тоже шибко худо без мамоньки-то, как ровно обтерялась я.

Александра искренне сокрушалась о потере близкого человека:

– Дак мы-то с Катериной ладно, а тетька дак совсем дуреть зачал.

– Навот, а чё тако? – Прасковья как будто на время забыла о своём невыплаканном горе.

– То жалуется, что слепой стал, притруть ни чё не видит, а то жониться просится, беда прямо-косе.

– Дак он, чё жа натто спетил?

– Дак как хошь, так и думай, а токмо найди ему каку – никаку баушку и все дела.

Вдруг звякнула щеколда, скрипнули ворота, и во дворе показалась знакомая сгорбленная фигура Трофима в неизменной дублёной шубе и в шапке-ушанке с посошком в дрожащих руках.

– Шура, гли-ко, тетька твой идёт, – изумилась Прасковья.

– Счас сватать меня зачнёт, – спокойно заверила сноху золовушка.

– Да ты чё?

– Право Богу.

Входная дверь в избу открылась, и на пороге появился потенциальный жених.

– Дорово живёте, – скрипучим голосом пропел старик.

– Зрастуй-ко, Трофим Василич, садися-ко с нами чай пить, – радушно пригласила хозяйка дома.

– Чай пить не дрова рубить, – старик проворно, не по годам, снял шапку и шубу, и бросил на пол в угол, сам же поспешно опустился на табурет, придвинутый к столу.

– Как живёшь, Трофим Василич? – Прасковья участливо обратилась к старику, одновременно наливая чай из самовара.

– Ох, да кака моя жизь, – сокрушённо плачущим голосом произнёс Трофим, – шибко плохо одному, хоть бы каку старуху найти чё ли.

Но тут он заметил за столом какую-то женщину и начал к ней присматриваться. Александра же, в свою очередь, почти на самые глаза натянула платок.

– А ты откуля будёшь? – заинтересовался старик, увидя незнакомую женщину.

Александра до неузнаваемости изменила голос:

– Да не тутошня я, бердишенска.

– А чё суды приехала? – старик старался хоть с какой-то стороны подсесть поближе к женщине. Но собеседница изо всех сил отворачивалась от назойливого кавалера.

– Чё рыло-то воротишь, чё суды-те приехала?

– Дак странница я. Все у меня сгорели на пожаре, вот и хожу по людям, где хто, чё подаст, где чаем напоят, где ночевать пустят. Где сена клок, где вилы в бок. Шибко чижало.

– Вон, чё, вон, чё, – участливо вздохнул Трофим.

После небольшой паузы старика охватила идея.

– Вот, чё, милка, я тебе-ко скажу, ты – одна, дак и я – один, дак давай-косе будём жить вмистях.

Прасковья от неожиданности, чуть не вскрикнула и не выронила из рук стакан с чаем. Александра же продолжала с высоким актёрским мастерством играть роль потенциальной невесты.

– Дак, нально не знаю, чё и делать, едук за первого попавшего ни чё хорошего не сулит, а куды-то бы прибиться, шибко было бы хорошо.

      Обнадёженный жених взбодрился:

– Ежели надумашь, дак приходи. Как выйдешь на улку, пройдёшь дом, да ишо дом, да ишо дом, потом увидишь дом на четыре окошка, ето правлене, а рядом дом на два хозяева. Ты в первы-те воротчики не ходи, а во второй половине мы и живём. Я-то живу с дочерью, с зетем, да со мнучатами. Дочь-от у меня, правда, змея подколодна, всё ругат, чё шибко чижало мине-ко одному, а вот зеть-от-матушка, шибко хороший. Он за нас заступится.

Александра с достоинством перенесла похвалу в адрес мужа, но ещё с большим терпением незаслуженную характеристику в свой адрес.

Трофим Васильевич с особой ловкостью одел на себя шубу и шапку.

– Ну, прошшайте, – бойко вышел за дверь.

– Ну, Шура, ну ты и нагрешила, – едва справившись от шока, прошептала Прасковья.

– Восподи, прости меня велику грешницу, но не знаю, как его отвадить от женитьбы.

Александра тоже начала собираться:

– Пойду-косе домой, послушаю, чё он там набратал Тихону.

Трофим не пришёл, а прибежал домой в приподнятом настроении. Тихон лежал на печи, Вовочка в горнице готовил домашнее задание. Старик, как только зашёл в дом, с ходу по приступочкам полез на печь, чтобы поделиться радостью с зятем.

– Тихон-матушка, я ведь невесту себе высватал. Тихон чуть с печки не свалился.

– Тятя, да ты, чё с ума сошёл, я уж думал, что ты успокоился.

Старик только начал рассказывать зятю о своей избраннице, как тут шумно раскрылась входная дверь и на пороге появилась разъярённая Александра:

– Ах, ты жид старый, холера ты лысый, ты чё надумал?!

– Чё случилось? – напрочь обескураженный от произошедшего, Тихон слез с печи, и под руки проводил до скамейки обиженного судьбой тестя.

– Дак, чё случилось, чё случилось, он тебе-ко, Тихон, сказывал, чё невесту высватал.

– Только хотел рассказать, ты помешала.

– Дэк он ведь меня – дочь родну высватал, – в слезах она опустилась с отцом на скамейку. – Тетька, ты тетька, родной ты мой, тетька, ежели ты на самом-от деле притруть ни чё не видишь, дак сиди-ко дома на печи, да гложи зад овечий, да поглядывай на улку. А ежели близирничаш, чё слепой, дак на чё людей смешить?

Тихон хотел было крепко приструнить жену за издевательство над стариком, но видя необычный исход дела, сам до слёз растрогался. Позднее, всё-таки Тихон пристыдил свою жену, что издеваться над стариком нельзя.

– Нет, гли-ко, Тихон, зеть-от у него-матушка, шибко хороший, а Лёска – змея подколодна.

Вскоре Трофим Васильевич уехал к сыну Ивану, где в конце концов от старости и умер. Сто три года прожить – шутка ли сказать.

***

Он прошёл пол-Европы, пропахал по-пластунски полземли, начиная молодым лейтенантом. Получил боевое крещение на Курской дуге. Пулемёт его трещал точно в цель, может поэтому и дошёл он до Берлина, где встретил Великую Победу в звании капитана. А затем новые бои, новые подвиги – Дальний Восток и война с Японией. Он всё вынес, всё выдержал, всё пережил – офицер – солдат Советской Армии, раненый и контуженный. За свои ратные подвиги награждён орденами Красной звезды и Великой Отечественной войны, многочисленными медалями.

Он ехал домой, победитель Земли Русской. Он спешил в отчий дом, который стал его вторым родным домом, где ждали его с нетерпением, изо всех сил ждали братик, сестрички, отец и мать, да, мать, а не мачеха.

Солдат решил пройти домой незаметно, тем самым устроить некий сюрприз своим родным. Людвиг пробирался домой огородами. Сентябрь выдался тёплым. В огородах уже убрали почти весь урожай, и поэтому капитана никто не заметил.

Подходя к крыльцу, Людвиг услышал, как из дома доносилось пение. Чистый мальчишеский голос очень правильно, выводил далеко не простую песню.

Ой, туманы, мои растуманы,

Ой, родная сторонка моя.

Людвиг остановился на крыльце, стараясь не спугнуть «поющего соловья». Кто пел, солдат войны догадывался. Вовочка обладал замечательным голосом и музыкальным слухом, но выздоровел ли он сейчас? В письмах писали, что недуг отступил, а всё равно не верится, что его братишка бегает своими ножками. А из дома заливистый мальчишеский голос распевал:

На прощанье сказали герои:

«Ожидайте хороших вестей!».

И по старой смоленской дороге

Повстречали незваных гостей.

Людвиг набрал полную грудь воздуха, как будто заботясь о том, чтобы от волнения не задохнуться и вошёл в дом. В избе кроме младшего братишки никого не было. Володя сидел на печи и, в такт раскачивая ногами, проникновенно пел. Людвиг не утерпел и стал ему подпевать:

Не уйдёт чужеземец незваный,

Своего не увидит жилья.

Высокий голос ребёнка и баритон старшего брата слились воедино:

Ой, туманы, мои растуманы,

Ой, родная сторонка моя.

– Люда приехал!!! – мальчик почти кубарем слетел с печи и бросился в объятия к старшему брату.

– Вовочка, братик мой родной, в душеньку, в треск, ты ходишь?!

Перед ним стоял крепкий парень. Белокурые волосы курчавились, большие глаза излучали столько радости, что хватило бы на всю округу в самые тяжёлые времена. Людвиг крепко обнял, расцеловал братишку и закружил его в пространстве.

Внезапно открылась дверь, и на пороге появилась запыхавшаяся Александра.

– Людонька, сыночек ты мой милый, пришёл наконец-от. Живой, рученьки и ноженьки целы, – мать с дрожащими руками и со слезами бросилась в объятия сына.

– Мама, родная моя, все эти годы, которые я был вдали от дома, я больше всего скучал о всех вас, но в то же время я верил и был убеждён, что отец, Вова и сёстры под прочной крышей, потому, как ты сильный и стойкий человек.

Когда немного страсти улеглись, Александра начала собирать на стол:

– А я у Катерины была, и в окошке из передней избы увидели солдата, бегушшего задами, в нашу сторону, я сразу поняла, что сыночек наш приехал.

На столе появился нарезанный ржаной хлеб домашней выпечки, горячие щи, настоявшиеся в русской печи. Разопревшая капуста и картошка, сдобренная салом, издавали такой аромат, какой Людвиг не ощущал за всю войну.

– Отець-от да девки робят на уборочной, скоро дома будут.

Вечером собралась вся семья, облачившаяся в обновы, привезённые Людвигом: Тихон в новой рубахе, Александра, хоть в своём неизменном белом с розочками платье, но зато покатые плечи её покрывал новый кашемировый платок. Вовочка в новом костюме, а вот сёстры красовались в шёлковых заграничных платьях, отличавшихся только расцветкой, ноги их впервые в жизни ощущали лакированные туфли.

      Полюбоваться на запоздалого воина-освободителя и порадоваться счастью семьи Шлемовых пришли недавно овдовевшая Катерина, Иван и Василий с жёнами, племянник Александры Василий со своей молодой женой – Розиной подругой, с Паней. Они уже жили в уездном городе, и в Павломихайловку приехали на помощь в уборке урожая.

Желанными гостями были Настёна с братом Андреем.

С миру по нитке, и Шлемовский стол ломился в этот вечер от различных угощений: здесь и солонина, и сало, и пироги с калиной, с маком и с черёмухой. Лапша с курицей. Никто из гостей не пришёл с пустыми руками. Каждый с собой нёс закуску и выпивку.

Людвиг в офицерской гимнастёрке, увешанной орденами и медалями, при золотых капитанских погонах, в тёмно-синих диагоналевых галифе сидел во главе стола. Пшеничный чуб волной ниспадал на лоб. Открытые серые глаза светились счастьем.

Фронтовика окружали братик и сёстры. Рядышком с сыном сияли счастьем отец с матерью. А чуть поодаль, не спускала влюблённых глаз, Настёна, которая верой-правдой всю войну ждала своего Людушку. И вот он здесь, не только под одним небом, одной крышей, но и за одним столом. И стоит только протянуть руку, как можно ощутить его дыхание, биение сердца и особое тепло любимого.

После первого же выпитого стакана браги Василий Логунов взял гармонь, растянул меха и запел любимую деревенскую песню:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах.

Застолье дружно подхватило:

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах.

Только закончилась песня, Вася начал играть Камаринскую.

– Лёля, – обратился он к Александре, – ну-ко давай твоё «Волоконце».

– Ох, да ты чё, Вася, чё народ-от скажет?

– А, чё народ скажет, – вступила Паня, – сын у тебя, лёля, с фронта приехал, живой и красивый.

– Ну дак, чё жа давай нето:

Волоконце брела ниточки.

Стоял милой у калиточки.

У калитки перезяб, передрог,

А к милашочки достукаться не мог.

Поёт Александра, глаза излучают счастье и радость, ноги приплясывают, и больше половины гостей вышли в круг, чтобы отвести душу в пляске.

Когда, после пляски, немного гости отдышались, Людвиг открыл трофейный патефон, поставил пластинку и полилась, нет не полилась, а ворвалась в избу оркестровая мелодия «Яблочко».

Роза вышла на середину избы и начала плавной проходкой русский танец. По мере ускорения темпа, девушка убыстряла движение. И вот она уже выдавала замысловатые движения: то проходила мелкой дробью, то исполняла «верёвочку», то ногами точно выстукивала мелодию. Глаза светились, на щеках её сиял здоровый румянец.

Людвиг, глядя с нежностью на сестру, подумал: «До чего же красивые у меня сёстры, вот только бы они чаще облачались в хороший наряд».

***

      Прошёл почти год со дня возвращения Людвига с фронта. Несмотря на такой короткий период, много воды утекло. Капитан Советской Армии сменил чин на капитана милиции и возглавил в Рудницке ОБХСС. Но самое главное, они с Настеной создали свою семью, как изначально им обоим казалось, что это на всю жизнь.

Со дня на день ожидалось пополнение в семействе. И вот она маленькая, крохотная дочка. Сегодня, всего через несколько часов, он поцелует свою жёнушку и прижмёт к груди маленькую дочурку. В приёмном отделении новоиспечённый отец и заботливый муж с каким-то непонятным и непривычным чувством и трепетом терпеливо ожидал своих родненьких.

Чуть смущённая Настёна вышла из выписной комнаты. Людвиг крепко обнял милую жену. И здесь, в проёме дверей показалась нянечка, с маленьким свёртком в руках. Людвиг осторожно отстранил Настёну, и сердце его неровно забилось. Несколько метров от него, «рукой подать», в байковом покрывальце с белым кружевным уголком лежал маленький комочек – его семя, его плоть, его кровь. Лежала та, которой родней и дороже ничего в жизни не может быть. Людвиг на дрожащих ногах подошёл к нянечке, осторожно принял младенца на свои руки.

Дорога к дому пролегала через недействующий железнодорожный путь. Изначально наречённые родители привычно шли по железнодорожному полотну. Но вдруг Людвиг остановился:

– Настёна, ты иди вперёд.

– Та ты, шо хошь – не поняла жена.

– Иди, – умоляюще попросил женуЛюдвиг, сам же опустился на рельс, приоткрыв уголочек покрывальца. Малышка тихо посапывала своим курносым носиком. Теплый летний ветерок нежно обласкал личико ребёнка.