***

Война закончилась, но в деревне не просто были сохранены законы военного времени, а, вероятнее всего, их использовали в своих ирнтересах, с виду пульзующиеся безукоризненным авторитетом, а в душе мелкие и подлые людишки. Они тащили к себе всё, что плохо лежало, и тут же могли уничтожить человека без суда и следствия за маленький кусочек хлеба.

Это случилось в период уборочной компании. Федос Ворон – деревенский кладовщик, ехал домой на лошади, запряжённой в телегу. Он только что поживился двумя мешками излишней пшенички нынешнего обмолота. Рядом с ним лежало охотничье ружьё. Хозяйским глазом Ворон оглядел поля. Как же иначе, ведь он ни кто-нибудь, а сельская власть, ответственное лицо: «Всё вокруг колхозное, всё кругом моё».

Вдруг заметил, что на убранном поле женщина-башкирка собирает колоски. Женщина была одета очень бедно: на ногах рваные чулки и самовязанные белые носки, обутые в старые резиновые глубокие галоши. Старая в заплатах фуфайка, из- под которой выглядывало заношенное платье, на голове рваный платок. Женщина искренне радовалась каждому найденному колоску. Она бережно складывала колоски в мешок и что-то по-башкирски приговаривала.

– Ету хто тамо-косе воровать вздумал чужо добро, – ехидно и высокомерно окрикнул Ворон.

Не подозревая ничего страшного, женщина покорно поклонилась:

– Зидирастуй, добрый щеловик.

– А ето опайка, здорово-тэ, здорово, а пошто ты на наше поле пришла, свово чё ли мало?

– Моя ись хощет. Дети миного, мужик фиронте погиб, – женщина сбивчиво пыталась объяснить на ломанном русском языке, – кызымки и малайки мала-мала меньше, плащут и висе ись пиросят.

– Мало ли чё просят, а воровать-от хто дозволил?!

– Зидесь же уже нит ни хто, висё собрали. А ета поди снегом останися, а ребятишки будут ись.

– Я тебе буду ись, – хозяин колхозного имущества со свистом хлестнул о землю кнутом.

– Защем так, щито я сиделала, хощу дитий сипасти оти голода.

– Я тебе «сипасу», воровка.

– Пирасти ти миня,– женщина пыталась, было, уйти от «патриота».

– Я тебе счас прошшу по законам военного времени, – он схватил ружьё и выстрелил в женщину.

Женщина медленно начала оседать. Губы прошептали последние в своей жизни слова:

– Нихорощий ты щаловик… .

***

Не успели местные жители оправиться от гибели ни в чём не повинной многодетной матери, как их заставило содрогнуться езщё одно горе. Евсей Толкачёв или как его звали-прозвали в деревне «Толкач» давно заприметил ясноглазую круглолицую Лену Лузину.

Девушка отличалась среди деревенской молодёжи приветливостью и особой добротой. О подобном человеке могли в деревне сказать: «Не было такого случая, чтобы он прошёл и не поздоровался». А это, по деревенским меркам, высшая оценка о нравственности человека.

У Толкоча же животное чувство по отношению к этой хрупкой и незащищённой девушки обострялось с каждым днём всё сильнее и сильнее.

Это произошло на уборке кортофеля. Толкач подкараулил, когда девушка убирала свои ряды возле ивовых зарослей и кустов калины. Он притащил в кусты мешок с кортошкой, прикрыл его ботвой и, натянув на лицо «маску удивления», выскочил на поле:

– Лена, чё ето тамо-косе?

– Где-ко, дядя Евсей?

– «Где-ко, где-ко», тамо-косе, в кустиках?

Ничего не подозревая, Лена забежала в кусты. От трудоёмкой работы девушка была вся раскрасневшаяся. Толкач схватил жертву, прижал к стволу берёзы и начал осыпать горячими поцелуями. Глаза девушки округлились, она попыталась вырваться из железных объятий, но не тут-то было, стальные когти всё крепче сжимали её тонкое тело.

– Дядя Евсей, ты чё, натто с ума спетил?

– Ни чё не спетил, – в экстазе прошептал искуситель, – ты така ладна да гладка.

– Пусти! – крикнула уже в слезах Лена.

В следующую минуту душегуб одной рукой зажал рот девчонки, а другой рванул пуговицы на её груди… .

Когда всё было кончено, носильник пригрозил:

– Токмо кому-ненабудь скажешь, я всю вашу породу изничтожу и сгною и тюрьме. Скажу, что ты мешок кортошки спёрла и туто-косе ботвой присыпала, и вам никогда не оправдаться.

Сквозь горючие слёзы она едва-едва вымолвила:

– Дядя Евсей, за чё ты едук со мной обошёлся, чем же я тебе напрокучила?

– Молчи, сучка!

– Кака жа я тебе-ко сучка?

– А хто ты есь?

– Я всё расскажу, – пригрозила своему мучителю Лена.

– А тебе-косе не стыдно будёт про тако говорить. Тебя ведь взамуж нихто не возьмёт, – насмешлио произнёс Толкач.

Затем, подумав, вдруг да и впрямь вылепит кому-нибудь эта дура. Он резко схватил берданку, взвёл курок и выстрелил дробью в девичью грудь.

Девушку, ещё живую, привезли в отчий дом на телеге. Плачущую Прасковью вывели под руки из дома. Прасковья упала на телегу:

– Леночкя, доченькя моя, хто же тебя едук, чё ж тако приключилось?!

Девушка пыталась что-то сказать, но вместо слов вырывалось только:

– Гы-гы-гы… .

Вся грудь её была изрешечена, как будто горохом обсыпана. Девушка умерла на руках у матери. Материнские причёты были слышны по всей деревне:

– Да, закатилось красно солнышко, ох да настала тёмна, да вечна ноченька. Да не увижу я боле твоих ясных глазонёк. Да не спросишь ты, моя доченка: «Как живётся тебе-ко, моя мамонькя?». Да как же я теперя буду жить-доживать на белом свете?! Да хто же тот, злодей, котор-от разлучил меня с моей голубушкой?!

Плачет Прасковья горючими слезами. И никто не может помочь в её безутешном горе.

Лену хоронили по православным обычаям: гроб несли на полотенцах, а за гробом шли местные певчие, в состав которых входили Александра, Полина Игнатьевна, Прасковья Викторовна Тряскина – подруга детства и юности Александры, Настя Трошина. Они бывли одеты в тёмную одежду. На головах повязаны такие же тёмные платки. Платки опущены низко на глаза, под подбородком закреплённые булавкой.

Певчие в руках несли зажженные восковые свечи и пели духовный стих.

Для всех солнце светит,

Для меня уж нет.

Я лежу во гробе

И не вижу свет.

Светы божии, светы крепки,

Светы бессмертны, помилуй нас.

87

На фоне высоких голосов раздавался плач Прасковьи. Этот стих вызывал невольные слёзы и заставлял содрогнуться каждого.

Проходи, прохожий,

Не топчи мой прах.

Ведь я уже дома,

А ты ещё в гостях.

Светы божии, светы крепки,

Светы бессмертны, помилуй нас.

***

Не прошло и трёх дней после похорон, как в дом Лузиных пришёл Колька Устюжанин. Колька был навеселе, и поэтому, как мог, так и «натянул» на себя «маску скорби», и в тоже время особым победным голосом заявил:

– Дядя Прохор, тётка Параня, уж до чё мине вас жалко и Лену жалко, хороша девка была.

– Как не хороша, – через силу держась на ногах, горестно произнёс Прохор Антонович, – дак вот кому-косе, видно, не шибко хороша была, раз надсмеялся.

Колька покрутил головой:

– А я знаю, хто дочь вашу порешил.

– Откуля?! – из горницы появилась заплаканная Прасковья, а за ней выскочили и дочери. У всех были такие лица, как будто перед ними стоял убийца. – Коля, милок, скажи-косе, хто надсмеялся да убил нашу доченьку? – обессиленная от горя Прасковья опустилась на сундук.

– Да, хто – Евсейка Толкачёв.

– Толкач, – изумился Прохор, – откуля знашь?

– «Откуля». Оттуля, сам Евсейка сказывал.

– Да я его – лихоманку в тюрьме сгною, – чуть не задохнулся от ярости Прохор Антонович.

– Уймись, дядя Прохор, ни чё ты не сделашь,– разуверил убитого горем старика Колька. – Евсейка сказывал, что она сама к нему на шею повешалась, а ишо мешок кортошки чуть не спёрла.

– Да он, чё с ума спетил, за чё же он оговариват Лену? – скорее сама себя спросила обессиленная от слёз и несправедливости Прасковья.

Евсей Толкачёв не заставил себя долго ждать и утром сам заявился в дом Лузиных. Ни у Прохора, ни у Прасковьи не было слов от негодования. Прасковья заголосила:

– Евсейкя, чё жа ты наделал, лихоманка ты трясуча!?

– Да я тебя счас властям сдам, – пригрозил Прохор, – совесь ты потеряна, ишо и хватило духу суды прийти.

– Будя, будя, вишь распетушились. Я пришёл вам помочь, а вы ишо и хвост задирате.

– Сучий ты сын, ты же над нашей девкой надсмеялся, мы ишо и хвост задирам.

– Вобшем так, ежели вы токмо будете на суд подавать сами же в тюрьму и сядете, потому как я скажу, что Ленка пробовала кортошку уташшить. Мине-ко повирят, а вам голодранцам нету-косе. Закон-от покуля ишо военный. А так вот я корову вам отдам, чё бы с голоду не умерли и все дела.

Внезапно Прохор подобрался и уверенным шагом подошёл к заклятому врагу, изо всех сил толкнул его в плечо.

– Ты вот, чё не больно-то духарись. Мы бедны – это правда, не таки, как ты

88

богатушши, А вот как вы отъедались на колхозном-от добре, мы знам. Иди-косе ты отсуля. Мы войну прожили и счас проживём. А память о дочери за корову не продадим.

Прасковья, обливаясь слезами, медленно подошла к Толкачу, с силой развернула его к себе и дрожащим голосом прошептала:

– Я тебя, Толкач, материнским проклятием заклинаю на всю твою окаянну жизь, чтобы во веки веков ты никогда не знал добра и радости, чтобы никогда тебе не пришлось качать свово робёнка. Пускай до конца твоих поганых дней блазнит тебе то, как ты убил нашу доченьку, будь ты проклят.

***

      Вероятно, не всё сердце человеческое может вынести, особенно если человек умеет сопереживать, если не может он спокойно пройти мимо чужой беды.

Постоянные проблемы Алексарндры, безвременная смерть старшего сына Катерины, гибель Леночки Лузиной, а недавно ещё чуть Тихон не попал в тюрьму. Всё случилось на пастбище: заканчивались тёплые осенние денёчки, однако колхозники скот выгоняли ещё на луга. Стадо овец пас и Тихон. Однажды две овцы забрели в лес и обратно уже не вернулись. Тихон их обнаружил в дебрях, растерзанными волками. По закону военного

времени Тихону грозил реальный срок лишения свободы. Но спасли от тюрьмы боевые заслуги Людвига, а именно, девять благодарностей лично от самого товарища И.В.Сталина.

Все передрязги Полина Игнатьевна принимала близко к сердцу, вот и не вынес главный мотор, и остановился навсегда.

После похорон Полины Игнатьевны осиротели все. Александра осталась без правдивого мудрого советчика, с которой было во всех ситуациях спокойно. Детям Полина Игнатьевна заменяла родную бабушку. Ну, кто ещё так приголубит, уложит спать на тёплую печку, да ещё и пирожками вкусными накормит.

Но больше всех и тяжелее всех потерю близкого человека ощущал Трофим. Александра забрала к себе отца, чтобы ему не очень было тоскливо. Но и в доме дочери, среди внуков, он не мог себе найти места. Как не говори, а на десятом десятке своей жизни остаться без половины, когда впереди уже ничего не остаётся, не пожелаешь и врагу.

От тоски старческий маразм прогрессирует в несколько раз быстрее. Сядет порой возле окна горем убитый старик, смотрит подслеповатыми глазами на улицу, постукивая посошком о половицы и горестно приговаривает: «Нет ни тятьки, нет ни мамки, круглый горький сирота, ох, Трофим Васильевич».

      В любом возрасте, даже если тебе за девяносто, но при этом работают ноги и руки, жить всё-таки хочется. Но, как же без второй половины? Вот и стал он не на шутку упрашивать дочь с зятем найти ему «каку никаку» баушку, «… вмистях-тэ ни так тоскливо…».

Но на свою просьбу несчастный старик услышал один ответ: «Ты, чё, тетька, умом тронулся».

Но однажды произошёл такой случай, который мог многое изменить в жизни Трофима.

Прошло уже полгода со дня гибели Леночки Лузиной, а Прасковья от тоски и от слёз по дочери ослабла зрением, да и порой заговариваться стала. Несчастная мать, то советовалась со своей умершей дочерью, то расспрашивала, как ей в мире ином, или рассказывала о своих жизненных проблемах.

Чтобы отвлечь от грустных мыслей и утешить Прасковью, родственники, как можно чаще, старались быть рядом с ней. Особенно Александра, эта милосердная женщина готова оставить все свои личные проблемы во благо других.

Вот и в этот мартовский вечер, управившись с домашностью, она решила почаёвничать с любимой снохой. Дочери Прасковьи убежали на вечёрки, Прохор, сославшись на недомогание, лёг отдыхать, а две женщины принялись за чаепитие. Александра как могла, так успокаивала свою собеседницу, говорила о том, что жизнь идёт вперёд, а значит надо жить.

– Знашь, Парасковья, милка моя, чё я тебе-косе скажу, смёртоньку-то не обойдёшь не объедешь, чему быть, того не миновать. Вот я тебе расскажу, како чудо в одной деревне было. Страничек один ходил от окошка к окошку, просился ночевать. Подошёл к одному окну – брек-брек об оконну раму-то. Баушка выглянула:

– Ково надо?

– Пусти ночевать.

– Дак пусти-от я тебя пушшу, дак толькя я почти кажну ночь бабится хожу. Зачнёт кака баба мучиться, за мной бегут.

– Ну, дак, чё иди нето, я ведь тебя не обкраду.

Ну, ладно, чаю напилися да легли спать. Вдруг в окошко – брек-брек.

– Хто тамо-косе? С улицы-то кричат: «Баушка, тётенька мучится, родить хочет!»

– Ну, вот вишь, дедушко, идти мине-ко надо.

– Ну, иди, да токмо, сразу-то в ограду не ходи, сначала-то в окошко погляди, а чё увишь, дак не пугайся, а перекрестися да в избу заходи.

Баушка-то бегом-бегом, да хотела уже сразу в ворота бежать, нопотом спомнила, чё дедушка-то наказывал. Скоря к окошку, и увидела… Восподи Батюшка, стрась кака, на матке, на крюку девка задушена висит. Баушка-то так и обрадела, нопотом, спомнила, чё дедушко наказывал, не бояться.

Баушка –то перекрестилась: «Восподи Иисусе Христе сыне божий» да в избу забежала. Никакой девки на потолке не висит, а на койке баба мучится. Ну, приняла она роды, да домой скоря. Дедушка-то её и спрашиват:

– Ну, чё, баушка, выполнила, ты мой наказ?

– Ой, выполнила.

– Ну, а чё видала-то.

– Дак, девка задушена на крюку висела.