Людвиг, сам не зная, как это получилось, подошёл к девушке.

– Вы танцуете краковяк, – с особой галантностью произнёс он, чем, вероятно, окончательно сразил девушку.

Настёна, так звали девушку, только кивнула головой, и пара с осбой лёгкостью в такт музыке начала отплясывать.

После вечёрки Людвиг вызвался быть провожатым Настёны. На ночном небосводе мерцали звёзды. Изредка деревенскую тишину нарушали собачий лай да звяканье воротных щеколд.

– Ну и чем жа занимается прекрасная Настёна? – с нарочитой игривостью спросил в пустоту Людвиг.

– Та я, кажу, у больнице работаю, – с южноукраинским акцентом произнесла девушка.

– Врач, стало быть?

– Та нет, фельдшер-акушерка я, тильки шо закончила Катайский медицинский техникум.

– А почему такой разговор интересный?

– Та мы жа приихалы суда с львившины, – затем, немного помолчав, добавила, – та туточки уся деревня сборна.

– Как это? – не понял Людвиг.

– Кажу, кто откуда, и кто как приихав. Васинко, говорят, шо были раскулачены, та высланы с Дона. По рассказам привезли их на телеге, детей много и два узла барахла. Они – людыны хоть и бедны, но острословы и весёлы. Одна из них ваша родственница.

– Я не понял, как родственница, – опешил Людвиг, он ещё не мог привыкнуть к тому, что теперь у него в этой деревне появляется много новых родственников.

– Та тётки Катерины Вася женився на Рае. Гарна, весёла баба.

Парень с девушкой сели на скамеечку возле амбара. Настёна продолжила:

– Бабики и Гайдуки – то наши родственники. Которы приихалы из Бирска, которы с Акбая. Вот так вот и сложилась деревенька.

– А дружат ли меж собой деревенские жители? – усомнился юноша.

– Кажу, усяко быват, потому как есь туточки и бедны и богаты, но больше единства, чем «горшок об горшок».

– Наверно, война всех объединила?

– Туточки дело у другом. Кажу, перво-наперво, у деревне много родственных душ, и сердечных людей тоже хватат. Вот тётя Лёса, ваша мач… – Настёна одёрнулась, чуть ли не сказала «мачеха», – ваша мама. Кажу, это удивительный человек. Никогда, никаких сплетней от неё никто не слышал. Ради человека она может пожертвовать собой, и всегда улыбается, може тако неунывание придаёт ей силы.

– Да, – согласился Людвиг,– мама у нас очень хорошая.

Этот разговор невольно подслушала Катерина, сторожившая амбары. Гордость охватила женщину и за свою сестру, и за то, что такой парень, как её племянник, очень нравится деревенским девчатам.

Людвиг же, проводив Настёну, в непонятном смятении чувств отправился домой: «Какая хорошая девушка. К ней тянется душа. С ней интересно и хочется видеть её каждый вечер».

***

Но вскоре перед Людвигом наступила та пора, которая на долгие годы изменила все его планы. Ранней осенью в дом Шлемовых пришла повестка о призыве Людвига на фронт. Парень поехал в районный военкомат, а оттуда вернулся с оформленными документами и обритым «под ноль».

– Людонька, сыночек, – запричитала Александра, – дак чё жа эко диется, да куды же делись твои кудри. Да вот и тебя-косе забрили на войну. Да вот и в наш дом-от пришла беда. Да вот и отец-от не попрошшатся с тобой, да мыслимо ли ето дело?!

– Успокойся, мама, меня пока ещё распределили в пулемётное училище.

– Далеко ли? – немного прийдя в себя, поинтересовалась мать.

– Пока не сказали куда, но я думаю, что недалеко.

– Когды уежжаш?

– Завтра.

– Завтрева?! – ахнула Александра,– дак чё жа эко мистичко, ведь и собрать-от тебя не успею.

– Мама, ни чё не надо, – попытался успокоить её сын, – да и, чё ты будешь собирать, в доме ни чё вдоволь нету.

– Ну это уж, сынок, не твоя забота, а голодним я тебя не отпушшу.

Роза для кралек замесила тесто из той муки, которою жалуют Александре за её «педагогическую деятельность». Александра пошла к Полине Игнатьевне, откуда принесла шмат сала. У Катерины взяла немного медку. Наварила картошки. А утром они всей семьёй вышли провожать сына и брата.

Пришла на проводы и Настёна. Новобранец расцеловал сестёр, обнял мать и подошёл к девушке:

– Настёна, я до конца не разобрался в своих чувствах к тебе. Но что-то непонятное охватило меня, когда я тебя увидел.

Девушка молчала и только лишь сквозь слёзы смотрела на ставшее родным за короткий срок лицо.

– Была у меня девчонка в школе – Марина Стругова. Я сейчас только понял, что это была моя хорошая школьная любовь, чистые дружеские отношения. А вот здесь потянуло меня к тебе. И знаешь, чё я тебе скажу?

– Шо? – едва прошептала Настёна.

– Не знаю, вернусь ли я с фронта, но если всё-таки свидимся, то думаю, что будем до конца дней наших вместе.

– Кажу, свидимся, обязательно свидимся, моя любовь будет тебя хранить.

Людвига направили на ускоренные шестимесячные курсы в пулемётное училище, в тот уездный город, где проходила половина его безоблачного детства.

У Александры же появилась ещё одна головная боль. Где взять припасы, чтобы и сына поддержать, и мужу не дать погибнуть с голодухи.

***

Тихону же на самом деле приходилось далеко несладко отбывать повинность в трудовой армии. Холод, сырость, голод, изнурительный труд, завшивленность, инфекции. Все эти испытания организм пожилого человека не мог вынести. В конце концов, когда он просто опух от голода и на него навалились болезни, его решили комиссовать.

Тихон был свободен, но сразу добраться до дома ему не хватило сил. Поэтому он решил на короткий срок остановиться у Сыркиных, чтобы отлежаться и хоть немного прийти в себя. Но не тут-то было. Едва-едва он появился на пороге сестринского дома, каждый из членов семьи встретил родственника по-своему: Валентина испуганно смотрела на дядьку:

– Дядя, чё с тобой, неужто там так плохо?

– Хуже, Валя, не быват, – через силу сказал Тихон.

Синклитикия, чтобы не выказать своего волнения, своих слёз брату и, особенно, мужу, ушла за перегородку в кухонку. Михаил Васильевич недовольно глянул на шурина:

– Это чё же топерь трудармейцев вольно отпускают, военно время, чать?

– Да комиссовали меня, Василич.

– Эвон как, и за чё же тако счастье?

– Да како уж там счасьте, – попыталась защитить своего брата Сакля, – неужто, Миша, не видишь, мужик совсем обессилил?

– Ну и надолго ты к нам пожаловал, дорогой шурин? – хладнокровно посмотрел хозяин дома на своего бедного и нежеланного родственника.

– Да маненько бы в себя прийти, – неуверенным голосом проговорил Тихон.

– Вот чё я тобе скажу, шшас пообедаш с нами, а оставить тобе в доме я не могу, потому как ежели заведутся от тобе вши, то их шшас не выведешь.

– Да чё ты, Миша, куды же он шшас? – попыталась вступиться за брата Синклитикия.

– Да хошь вона в баню, а чё, там тепло, чать не замёрзнет.

В бане, хоть и были прокопченные стены, сыроватый пол, пахло золой и прелыми берёзовыми вениками, хоть и не всегда было тепло, полутьма, а порой и кромешная тьма давила на психику, всё же была защита от пронизывающего холодного ветра. Да и раза два в сутки сестра приносила остатки пищи с хозяйского стола, а порой даже что оставалось в чугунах и кострюлях.

Когда мало-помалу голодное обморочное состояние начало отступать, Тихон стал налаживаться домой. Отправляясь в деревню, Тихон решил навестить могилу Дарьи, благо, что кладбище от сестринского дома находилось очень близко.

Вот он кладбищенский забор, сооружённый в виде прясла. Тихон шёл мимо захоронений. По пути попроведал могильный холмик матери и начал спускаться с горы в сторону города. Сердце бешено стучало, может от того, что на спуске больше уходит человеческой энергии, чем при подъёме, а может потому, что чем ближе он приближался к заветному холмику, тем труднее становилось дышать.

Тихон издали увидел могильный некрашеный крест. Прошёл уже год, как нет любимой, а могилка всё так же одиноко стоит, как будто, Дарья решила быть хотя бы после своей кончины независимой ни от кого. Слёзы подступали к горлу терпеливого Тихона. Он подошёл к могиле жены. Погладил натруженной рукой крест и тяжело опустился на землю. Наступило молчание. Тихон до сих пор не мог смириться с тем, что на веки вечные он оказался со своей любовью по разные стороны жизни и смерти.

– Дашенька, любима моя, прошёл уже год, как ты покинула нас. Легко ли твоей душе шшас не знаю, но скорее всего душа твоя отдыхат. За все твои земны мучения и страдания, за все тви лишения и невзгоды душа твоя в мире ином должна найти покой. Нам же без тобе, мила моя, ой, как плохо. Каждый из нас невосполниму потерю с тобой перносит по-своему, но тяжело, не смотря на то, что у нас образовалась нова семья. Вернее, в нашу семью пришла новая женщина, пытаюшшаяся заменить тобе, моя родная, но ты для нас остаёшьси одна в нашей памяти.

Нады признаться, что Шура, так зовут эту женщину, очень много сделала для наших детей. Изличила всех от корост, вывела вшей. Вовочка начал поправляться. Последню рубаху с себя сняла и першила на детску одежду, в буквальном смысле этого слова. Сама лишний кусочек не съест, а робятишкам принесёт. Порой не угадашь, на какой ишшо подвиг способна эта деревенска женщина. Но, вот беда, не лежит моё сердце к ней, как к женщине. Тобе я ревновал и не мог с собой ничё поделать. Зато вот топерь наломал дров, и до конца своей жизни не сберу их в одну «поленницу».

Тихон тяжело вздохнул. Слёзы так и катились из его глаз. Весь стан его старчески сгорбился и вздрагивал, то ли от холода, то ли от слёз, а может от тех жизненных ошибок, которые уже никогда не исправишь.

– Как дальше жить, мила моя, не знаю?

И вдруг ему показалось, что кто-то шепнул в ухо, а может собственное сердце посоветовало:

– Береги, что есть.

***

      Домой Тихон добрался, за полночь. Как это ни странно, в одной из комнатушек горел свет. Он робко отворил дверь, В нос ударил запах теста, запах настоящего хлеба, от которого закружилась голова. Изголодавшийся Тихон чуть было не потерял сознание.

Александра в деревянной кадушечке, именуемой квашонкой, замешивала тесто. Ночной пришелец едва перешагнул порог и, чтобы не упасть, обессилив, опустился на скамейку.

– Трофимовна, – с каким-то особым почтением, теплотой и мольбой прошетал измученный, измождённый от непосильного труда, постоянно раскаивающийся за свои необдуманные поступки и слова человек.

С этого дня и до конца своей жизни Тихон обращался к своей супруге не иначе как «Трофимовна».

Александра на мгновение застыла на месте. Руки, как будто затянуло тесто и обволокло плотным пленом.

– Тихон, матушка мой, – едва-едва справившись с собой, изумилась женщина.

– Какой же я тобе «матушка», я скорее «батюшка», – попробовал сквозь озноб и слабость отшутиться Тихон.

– Едук у нас, как присказку говорят, – машинально пробормотала счастливая и в тоже время ошеломлённая хозяйка. – Дак, чё же эко мистичко, ты такой худой-от, краше в гроб кладут.

– Дэк я, чать, не на курортах был.

Александра, быстро оправившись со своим волнением, проворно из печи достала чугун с горячей водой, и пока Тихон, превозмогая слабость, мылся, собрала на стол ужин. Это были остатки после семейной трапезы: похлёбка, каша и чай.

После еды Тихон осторожно, с каким-то подозрением, спросил жену:

– Трофимовна, откедо у тобе мука настояшша и чё ты хошь делать из теста?

Александра всё, как на духу, выложила супругу: то, что она каждый день за девять километров ходит работать в детскую площадку за остатки пищи с детского стола и изредка за горстку муки, а чтобы не лишиться жилья, девчонки проводят уборку в школе, и что многие люди помогают выжить, и что призвали на фронт Людвига.

– Дак, вот счас Людонька учится в пулемётном училишши, в уезном городу, тамо-косе, где вы жили до войны.

Александра накрыла тряпкой квашонку и поставила к печи.

– Вот уже котор-от вечер ставлю тесто, а утречком кралечки стряпаю. Ребетёшкам оставлю поись, остально девки тетьке в погреб унесут. Михайло Артемич посулил медку малёхонько дать. Соберу котомочку да поеду к Люде.

– Нашто, – не понял Тихон, – их там кормят.

– Кормят-то кормят, да токмо домашни лучше, – не унималась жена, – к другим-от издят, да чё – ненабудь привозят, а он поди-косе выглядыват. Скажет: «Не родна дак не родна мамка и не думат приехать». Нет, Тихон, покуля он учится, я издить буду.

Так оно и вышло. За те семь месяцев, пока Людвиг учился на ускоренных курсах пулемётного училища, Александра несколько раз у него побывала.

Ночью, когда все домашние укладывались спать, Александра месила тесто для пирожков, плюшек или лепила с капустой и картофелем пельмени, морозила всю свою продукцию. А кода наполнялся мешочек, она с дорогой поклажей, где на перекладных, а где и пешком, добиралась к сыночку.

***

Прошла ещё одна тяжёлая военная зима. За ней промчалась весна, и наступило тёплое лето. Советские войска освобождали от оккупантов деревню за деревней, город за городом, отстаивали каждую пядь земли.

      Людвиг, что называется, по-пластунски прощупал и своей грудью закрыл матушку-землю. Вот где парню пригодилось его боевитость, решительность даже его некая взбалмошность и озорство, которые на фронте оборачивались твёрдостью духа и бесстрашием.

Результат подвигов лейтенанта Шлемова уже увенчался медалями: «За Курскую дугу». «За Днепр», орденом «Красная звезда» и несколькими Благодарностями от самого товарища И.В.Сталина.

Старший сын Михаил на Украине служит на военном аэродроме. Чувствуется, что душой он не одобряет выбор отца с созданием новой семьи, с приручением детей к чужой женщине, однако, жизнь потребовала именно такой ход, и с этим нужно мириться. Как и у других детей, у Михаила Александра не прижилась под статусом «мачеха». В глазах парня она даже заочно была уже матушкой.

Парфирий отбывал срок в ГУЛаге. О нём даже шёпотом старались не говорить, ведь он был «Враг народа».

В семье Шлемовых произошли изменения и в лучшую сторону. Всеми силами, отказывая себе и без того в лишнем кусочке, приобрели новый дом. Вернее сказать, дом был далеко не новый, да это и не отдельный дом, а полдома, как местные жители говорят: «на два хозяева». Одним словом, огоревали, а не купили, для того, чтобы впоследствие «огоревать», хоть какую-нибудь коровёнку, да другую живность. Всё не питаться с чужого стола.