Используя условия войны, советское государство проводило особую национальную и социальную политику, направленную на решение задач, связанных с нехваткой рабочих рук. Все эти факторы оказали влияние на численность, состав, размещение, трудиспользование и материально-бытовое положение трудармейцев.

Тихону пришлось по полной программе испытать трудармейскую жизнь.

***

Девочки и Людвиг, переехавший на жительство в деревню, работали в колхозе вместе с другими подростками. Но, тем не мнее, незначительных трудодней и мизерного жалования школьной уборщицы не хватало даже на минимальное пропитание.

Несомненно, чем могли, тем и помогали родные люди, да и просто сочувствующие односельчане.

Лишний стаканчик сметаны, кусочек творога, яйцо, кусочек хлебушка Александра, в первую очередь, старалась скормить младшенькому, не совсем окрепшему Вовочке, да сделать припасы к возвращению Тихона:

– Вы уж, робята, простите меня Христа ради, чё сладкий кусочек не вам достаётся, отец-от домой придёт голодний, да холодний. Ежели мы потерям его, то шибко худо нам придётся.

Дети и без слов матери понимали правоту дела. Уходили на полевые работы, надеясь на подножный корм. Постоянное употребление кислицы, сердибуса, пиканов, да земляники, а также непосильный детский труд – прицепщики на тракторе, соломодёры на комбайне, перенос тяжёлых мешков с зерном, доводили до голодных отёков и обморочного состояния.

Напарницы-подруги стали замечать, особенно за Розой, как та во время короткого обеда, под предлогом насобирать цветочков, уходила в ближний лесок и ложилась навзничь на траву. Глаза обвалились, а перед глазам проходили чёрные круги.

Матери подруг также стали замечать, что дети у Александры на работу ходят голодными и для поддержки увеличивали нехитрые пайки в полтора, а то и в два раза. Недавно в деревню со своей семьёй переехал двоюродной брат Александры Прохор Лузин. Это тоже бедная многодетная семья. Они обосновались в крохотной лачуге. Но душой они были богаты и всегда готовы поделиться последним кусочком хлеба. Почти каждый вечер старшая дочь Лузиных прибегала к Шлемовым и звала всю их семью поужинать кашей. Крапивный цвет, сваренный и слегка сдобренный нутренним салом, напоминал пшённую кашу. Он являлся чуть ли не деликатесом в голодное военное время. Тем более пусть за бедным, но дружным столом уплеталось всё так, что просто за ушами пищало. Но все эти совместные ужины, подкормки подруг, материна помощь не могли поправить положения.

– Восподи млостливый, чё же делать-то, как ребятёшек не заморить, да и Тихон тамо-косе голодний. Вона скзывали люди, как в этой трудармии подневольны маются в голоде и в холоде, – неоднократно разговаривала она с Богом, – чё жа мине делать, куды сунутся?

И вдруг Александра вспомнила, что когда-то работала кухаркой в детской площадке. Раньше к ней там относились очень хорошо, жалели, когда уволилась. Кто его знает, может, возьмут сейчас. Женщина похвалила себя мысленно за находчивость и решила попытать счастье, «Попытка – не пытка».

Александра пошла в Томилово к заведующей площадкой.

– Что же, тётя Шура, – Мария Петровна, так звали заведующую, выслушала бывышую свою работницу, – штат у меня на сей день полон, ни одного свободного местечка.

– Дак, ета чё же – от ворот поворот? – обескуражено прошептала Александра.

– Мы вот, что сделаем, тётя Шура, если ты, конечно, согласна.

– Ты мине-косе, милка, толком сказывай, чё надумала?

– Ты согласна работать вольнонаёмной?

– Ето како-се?

– Видишь ли, работников по штату у нас хватает и ни одного лишнего человека я не могу принять.

– Значит, я хочу приду, хочу не приду, так-мо?

– Здесь подразумевается то, что ты, тётя Шура, будешь работать вне штата, так сказать, на общественных началах. Ни трудовой стаж я тебе не записываю, ни зарплаты тебе не плачу.

– Дак, ты чё же, милка, над нишшенкой надсмехашся? – у Александры задрожали губы, – я таку даль не от хорошей жизни припёрлась.

– Дорогая моя, тётя Шура, погоди плакать, я тебе предлагаю работать, что называется, за кусочек хлеба. Рассчитываться я с тобой буду натурой.

– Как ето? – не поняла, понемногу успокоившаяся Александра.

– Всё, что будет оставаться в кастрюлях от завтрака и обеда, будешь забирать с собой. Но, сразу предупреждаю, с продуктами очень трудно. Готовим пищу, что называется, тютелька в тютельку. И поэтому, зачастую, просто не остаётся ничего. Александру захлестнули эмоции, и она не могла удержаться от слёз:

– Милка, ты моя, спасительница. Я уже думала, чё неужто придётся суму надевать, да по дворам идти.

– Тётя Шура, – растроганно проговорила Мария Петровна, – каждый день тебе придётся отмахать два раза по девять километров.

– Да чё же мине-ко девеять вёрст, да я ради ребятёшек, чё хошь сделаю, – не могла поверить в такой успех женщина.

Каждое утро Александра в пять часов выбегала из дома, а через два часа уже растапливала плиту на новой своей работе. Александра всё успевала сделать до прихода малышей: и плиту растопить, и крупу очистить от мусора. А ещё приходилось детям слёзы расставания с матерями высушивать. Для плачущих малышей эта мудрая женщина какое-нибудь развлечение обязательно найдёт.

Всё началось с того, что однажды утром Александра только что управилась с основными кухонными делами, как начали приходить первые малыши. Расставаться с мамой, да ещё с утра, ой, как не хочется. Самое лучшее выражение протеста против разлуки – истеричные слёзы. Как унять плачущего малыша в подобной ситуации?

Александра, решая чем занять малышей, недолго думала. Она проворно перевернула ещё чистые и пустые детские горшки:

– Ну-косе пойдёмте-косе воробушка поишшем. Залетел, куды-то-косе спрятался, а куды, не знаю.

Дети с увлечением стали искать несуществующую птицу, слёзы сами по себе и высохли, и жизнь площадки вступила в свои права. За этой сценой с любопытством наблюдала заведующая:

– Без всяких игрушек унять детей вообщем-то примитивным способом, это не каждому дано.

Александра такой успех расценила по-своему:

– Вишь, ты, робёнок, а уже ково-то понимат, ково-то разумет, ково-то ишшет. Токмо вот днём спят плохо, дак не привычны, хто в деревне днём-от спит? Надо чё-ненабудь им изладить.

Вечером, когда все дома легли спать, Александра набрала белых и цветных лоскутков и начала закручивать берегинь. Девочки проснулись:

– Мама, ты чё делашь?

– Да вот, куколок ладю.

– На что?

– Да ребятёшки плохо спят днём, а ета куколка-то, она успокаиват. Её в ранешни-те времена с робёнком в зыбку клали, чё бы он успокоился.

– Мама, давай мы тебе будем помогать.

– Ложитеся спать, завтрева, ни свет, ни заря, робить опеть надо.

– А тебе не надо?

– Мине-ко чё, пятнаццять штук недолго изладить.

– Ну вот вместе и изладим.

На другой день, перед сончасом Александра в каждую кроватку положила по тряпичной куколке.

– Бабушка Шура, это чё? – дети удивлёнными глазами смотрели на свою добрую Фею.

– Ета, ребетёшки, куколки таки, покуля вы спать будетё, оне вас караулить будут.

– А почему у них нету глазок, носа и ротика?

– Оне безлики, нето изурочат вас.

Случается и так, вдруг ребёнок захандрил, лицо покрылось нездоровым румянцем.

– Дэк, чё жа тако диется – изурочили, видать, робёнка-то.

Сердобольная женщина берёт холодные угольки из топки и опускает их в стакан с прохладной водой. По особому шипению, ведомому только ей самой, она определяет – сглазили малыша или нет. Про себя прочитает молитву, умоет детские ручки и лицо. В большинстве случаев малыш успокаивается и засыпает.

      Однажды Мария Петровна пригласила её к себе в кабинет. Александра в недоумении: «Чем же я ей так неугодила, не иначе, как хочет выгнать?».

– Тётя Шура, я всё смотрю и думаю, за что же жизнь к тебе так не справедлива, – начала дрогнувшим голосом начальница.

– Почему жа несправедлива? – не поняла Александра.

– Если бы тебе, моя дорогая тётя Лёса, Бог дал образование, ты могла бы стать профессором. Ведь ты же – прирождённый педагог.

– Чё ето тако «педагог»? Слово-то како чудно.

– Это человек, который учит и воспитывает других людей, в частности, детей.

– Дак на чё здися образование нужно како-то, любить надо

ребятёшек, жалеть их, заставить поверить в чё-то, да честным что бы был.

– Нет, дорогая моя тётя Шура, образование помогает грамотно ко всему относиться, но ты для меня и необразованная незаменима. А посему я хочу тебе совсем немного приплачивать из своего жалования.

Наступило долгое молчание. Каждая из собеседниц расценивала по – своему только что сказанное. Заведующая площадкой думала, что нужно назвать конкретную сумму повару-«воспитателю». Александра подумала, что заведующая решила пошутить.

– Ты чё жа, милка, надсмехашся на до мной?

– Почему смеюсь? – не поняла заведующая.

– Неужто я буду брать деньги за утихомиренье робёнка? Ты миня не обижай. И за то спасибо, чё не допустила моих ребетёшек до голодней смерти и до сумы.

– Если ты отказываешся от частички денег, тогда, может быть, я для тебя изредка в колхозе буду выпрашивать, хоть горстку мучки.

– Спаси Христос тебя, спасительница ты моя. Не знаю, какому Богу за тебя молицця.

В скором будущем эта мучка будет первым подспорьем для Александры.

Александра приходидла домой из детской площадки: в школе все перемыто, шерсть натереблена, пряжа напрядена, а сами дети, либо уже спали, либо девочки вязали носки и варежки. Александра не могла нарадоваться на своих детей: «Милые, вы мои, родненькие детки, когда-нибудь закончатся все эти мытарства, голод и холод. Вернётся ваш папаня.

Закончится эта страшная война. Вы будете сытые, одетые. Вы будете обязательно счастливы. Потерпите только немного, прошу вас, родные детушки».

***

Война не только бывает разлучницей, она ещё и соединяет людей, правда, по различному поводу, но всё-таки соединяет. Рядом расположенная маленькая деревушка Павловка соединилась с Михайловкой, потому, как очень тяжело прожить в лихолетье, а колхоз, он и есть колхоз.

После переезда павловских деревенская улица выросла, а деревня стала называться Павломихайловкой.

Оставшаяся деревенская молодёжь не могла и дня прожить без вечёрки. При этом не забывалась и работа, которая была напрямую нацелена на победу над фашизмом. Почти каждый вечер деревенские девушки, одетые в яркие цветастые платья, у многих из них это был единственный выходной наряд, идут под руку, растянувшись во всю ширину улицы, и поют. Поют хорошо, проникновенно, на два и даже на три голоса:

Хороша эта ноченька тёмная,

Хороша эта ночка в лесу

Начинают низкие голоса,

Выручай меня, силушка мощная,

Я в тюрьме, за решёткой сижу.

подхватывают высокие голоса. Чистое подростковое пение заставляет по-хорошему содрогнуться деревню. Дети войны. В глубоком тылу их не охватывает ужас разрывов снарядов и бомб над головой, не прячутся от фашистского бесчинства. Это дети, подростки, испытавшие тяжесть не детского труда, подружившиеся с трактором и комбайном.

Хоть руки и ноги гудят от непосильного труда, но, видимо так усторен человек, особенно в юном возрасте, недюжный труд, забота ещё больше требуют расслабления и веселья, тем самым, молодой организм как бы изнутри заряжается новой энергией, зовущей к победе над смертью.

Девчата, подруги Авы, нагулявшись на улице, идут к колхозным амбарам, где играют, наплясывают.

Более старшая молодёжь, Розины сверстники, собираются у кого-нибудь в доме. Там, где балалайка, там песни и танцы, там новые друзья, там не место злобе. Роза начала играть на балалайке страдания.

Балалаечка гудит,

Жалко милого будить.

Песню подхватила красивым низким голосом новая Розина подруга Паня Харева, белокурая девушка, с добрыми серыми глазами. Красавицей, может, её не назовёшь, но она отличается степенностью, особой обаятельностью и красотой души.

Ой, да я будить не разбужу,

На сонного погляжу.

Где-бы они не работали: на поле, на току, на тракторе – везде Паня всегда рядом и как бы изнутри физически и психологически, поддерживая свою подружку.

Кто-то плакал, кто-то вздыхал под эти страдания. Да и как не страдать, их безусые женихи вместо танцев да милований бьют проклятого фашиста. Многие из них так и никогда не будут чьими-то мужьями и отцами.

На одну из таких вечёрок пришёл и Людвиг. Это был уже настоящий парень: стройный, высокий, пшеничный чуб волной ниспадал на лоб, большие красивые глаза,

чуть-чуть курносый нос, на подбородке ямочка, бархатный красивый голос.

Людвиг был не по-деревенски опрятен и подтянут. Заёкали девичьи сердца, заулыбались глаза, загорелись румянцем и без того ярко накрашенные щёки деревенских девчат при виде бравого, прекрасного и по-настоящему доброго молодца.

Роза с Паней пропели страдания. Затем Людвиг взял балалайку и начал выигрывать Подгорную. По первому же взмаху руки чувствовалось, парень играет нисколько не хуже своей сестры.

Окончательно сражённые частушками, вздыхательницы выскочили на середину избы.

У моёго у милого

Волосы волнистые.

Я его не заменю

На горы золотистые

– начала своим мощным голосом высоченная Арина Буйкова. Ей в такт выдала Таня Сорокина:

Милый мой, червённый туз,

Принародно не конфузь,

А конфузь наедине,

Чтобы не стыдно было мне.

Антонина Устюжанина подхватила:

Балалайка, балалайка,

Балалайка-стукалка,

– девушки поддержали подругу:

Балалайка выговариват:

«Устали руки-то».

Девчата дробили так, что в резном буфете позванивала посуда. Они очень старались понравиться молоденькому красавцу. Но утончённочть души и характера юноши лишь только допускала искреннее уважение к девушкам.

В игре Роза сменила брата, и все парами встали на краковяк. И тут Людвиг заметил скромно сидящую на скамейке девушку. Девушка была в чёрном платье. Плечи и грудь обвивал красный шёлковый шарф. Тёмные волнистые волосы были уложены «корзиночкой». Большие карие глаза застенчиво и с особой нежностью поглядывали на смазливого парня.