Женщины насторожились, они-то знали, что хозяйка в любую минуту может выкинуть такое, что мало не покажется.

– Не лизти- ко вы в мою жизь, к вам я никогда не приду «Христа ради» просить. Я Восподу Богу обет дала сирот воспитать. Ежели вы ишо будетё лизь, куды вас не просят, тода вот вам Бог, а вот – порог.

– Ну, прошшай, – бабы встали.

– Прошшайте, прошшайте, – открыла перед ними двери хозяйка.

Другие люди, напротив, никогда, ничего не говорили ни «за», ни против «подвигов» Александры, а старались чем-то помочь:

Фекла Фдоскина не было ни разу, чтобы не испекла, что-нибудь да не принесла. Катерина – то молочка, то сметанки, то творожку, то медку принесёт:

– Говорят, чё творог шибко хорошо помогат для укрепления костей Вовочки.

Но самой главной и особенной помощницей и советчицей для Александры оставалась Полина Игнатьевна. Александра и на самом деле стала во многом сомневаться. Нет, не в том, что правильно ли поступила, что решила сиротам в жизни помочь. Здесь никаких сомнений не могло быть. А в том, что появилась тревога в отсутствии материнского и воспитательного опыта.

Вон, Роза-то собралась да уехала, сославшись, правда, на то, что соскучилась по родным местам и поехала попроведать тётку да брата. Однако, сердцем чувствовала Александра, здесь на первом месте то, что девочка не может принять её, как воспитательницу, а уж, как мать, и говорить не чего. Да и эти два дитёнка только пока держатся.

Людвиг, вроде рассудительный парень, но тоже, кто его знает, как он себя здесь поведёт, когда приедет, да и приедет ли вообще. Да и как детей голодом-то не заморить? Когда одна жила – день прошёл и ладно, а сейчас не только голодны сироты, так ещё и больные. Младшенькому-то, говорят, надо усиленное питание да какие-то витамины.

Слово «витамины» для Александры – деревенской необразованной бабы – непонятно, как непонятно и то, как можно жить без моркови, свёклы, бобов, гороха. Вот такие все свои горестеные думы, она поведала Полине Игнатьевне.

Выслушав дочь, мудрая женщина, как могла, так попыталась утешить Александру:

– Шура, а ты чё ждала? Счас к тебе-косе дети кинутся на шею? Оне жа токмо осиротели. Оне ишо не токмо не успели разобраться в себе, а ишо не могут отойти от материнского тепла. Гли-косе, каки оне все разны: Ава – она вона кака ласкова, она тебя сразу вдруг назвала мамой, по всему видать всегда была не токмо возле материной юбки, а ишо и сама любима дочь у тятьки с мамкой. Вот и не может она жить без имени «мама». Она может кажну бабу назвать мамой, котора её приголубит.

Володя больной и малолетний ишо, ему лишь бы было хорошо, а где, не всё ли равно. Люда (имя како-то чудно, бабье), ты говорила, рассудительный, он приедет суды, али нет?

– Приедет, как токмо школу закончит, – ответила Александра. – Старший-ёт, котор-от на Украине, знат, что ребятёшек ты забрала к себе?

– Тихон ему отписал, но ответа покуля нету-косе. – Александра немного подумала и продолжила. – Шибко уж расстраиваюсь я об Розе.

– А чё тако, – насторожилась мать.

– Дак вот она всё молчком, да бочком, кака-то нелюдима.

– Лёсонька, ты думашь с матерью-то проститься так легко. Друго бы дело, болела бы Дарья шибко долго. Все бы ждали одного конца. А тут в одночасье, утром на работу ушла, а вечерм не вернулась, молодёхонька кака.

– Не было ишо дня, чтобы Роза не ревела, беда прямо-косе, – сокрушенно вздохнула Александра. – А на днях она рассказала, что ей мать начала блазнить.

_____________________

* обидеться (диалект)

– Навот,– изумилась Полина Игнатьевна, – как она ей поблазнила-то.

– Днём это приключилось, Тихон на работе, меня и Авы тоже дома не было, Володя спал, дэ и Роза отдохнуть прилегла. И вот тут-от случилось. То ли Роза заснула, и ей привиделось, то ли взаправду поблазнила. Буд-то бы открылась дверь и на пороге показалась Дарья – мать её. И попросила водички. Роза ей сказала, что бы та взяла ковшик да из кадци, почерпнула воды. Мать так-от и сделала, нопотом села на порог, попила воды, поставила ковшик на порог и ушла. Тут-от Роза и проснулась.

– Ну вот вишь, – облегчённо вздохнула мать, – привиделось ей во сне.

– Дак всё бы не чё, да токмо ковшик-от на пороге так и стоял.

– Може хто-ненабудь приходил, да она заспала?

– Може и так-от, Бог его знат.

Немного помолчав, Полина Игнатьевна спросила дочь:

– Ты говоришь, чё Роза ревёт постоянно, а тут ишо и блазнится, а Дарья –то отпета ли, вишь, как душа её не может найти покоя.

– И вправду, мамонька, не отпета, – подтвердила Александра, – а хто отпевать-от будёт? Тихон безбожник, мать его Агрипина шибко хворат, Саклетьи не до отпевания, вона кака семья, да домашнось.

– Ты спроси-косе об етом Тихона, – посоветовала Полина Игнатьевна.– Ежели бедняжка не отпета, дак съездий в Бердиш и отпой. Ну а чё касатся тоски девок, дак можэ потому, что им нечем особливо заняться?

– Дак ты чё, мамонька, али оне у меня не робят, – запротестовала дочь.– Гли-косе сколя кажин день грязи выскребают в школе. Ребетёшки-те сколя есь грязи, всю в школу несут. А боле-то уж не могу заставлять, чё люди-те скажут: «работниц Александра взяла».

– От лишней работы ишо никому плохо не стало. А за работой-то много чё плохого забыватся.

– Да кого же оне делать-от будут?

– Счас вот многим бабам: Катерине, Феколе, Апросинье приседатель поручил хлеб пекчи гле фронта. У тебя-то тамо-кось негде пекчи. А вот сказывают, чё на днях будут по домам овечью шерсть раздавать, чё бы пресь и вязать варежки и носки. Дак ты тожа возьми, с девками –те сколя напрядёте и навяжете, вот и работа появится.

После некоторой паузы Александра рассказала матери о недавнем визите бывших подруг по песням да гульбищам. Полина Игнатьевна с привчным ей спокойствием выслушала дочь, а затем сказала:

– А ты поди-косе расстроилась?

– Да нет, мамонька, особливо не расстроилась, а как-от обидно стало. Вмистях писни пели, плясали, шутили. Всё на равных было. А случилась тяжба, тут же пришли и охаяли.

– А ты знашь пошто оне приходили к тебе?

– Пошто?– насторожилась Александра.

– Ты жа – певунья, там, где-косе ты, и гармошки не надо. А теперя оне без тебя. Вот и хотят вернуть прошлые светлые денёчки.

– Дак всё бы ни чё, токмо как писни зачинают петь, нально душа затоскует.

– Ну дак чё, – как будто соглашаясь с дочерью, кивнула головой Полина Игнатьевна, – зачинай нето нашу любиму.

Во лузья, во лузья

Начала низким голосом Александра. Мать звонко не по годам подхватила:

Волузья мои зелёненькие,

Во лузья мои зелёненькие.

Поют женщины, слаженно поют. Глаза светятся особым светом, на щеках заиграл румянец.

Выростала, выростала,

Выростала трава шёлковая,

Выростала трава шёлковая.

Расцвели, расцвели,

Расцвели цветы лазоревые,

Расцвели цветы лазоревые…

***

Через несколько дней у Александры произошёл разговор с Тихоном насчёт отпевания Дарьи. Выяснилось, что Дарья до сих пор не была отпетая. Но к тому, чтобы отпеть покойную жену, Тихон изначально отнёсся крайне отрицательно:

– Нашто это делать?

– Дак душа-то её не спокойна,– попыталась возразить Александра.

– О кыкой душе ты толкуешь, нет человека и всё тут.

– Нет, Тихон, тело-то сгниёт, а душа вечна. Она всё видит, токмо сказать ни чё не может. Покойник-от у ворот не стоит, а своё возьмёт.

– Лёса, – стоял на своём Тихон, – это же мракобесие, предрассудки.

– Да, хошь как говори, а може Роза меньше будёт тосковать. Ведь она утопила в слезах мать-от.

Последние слова остановили Тихона. Он задумался и промолвил:

– Делай, как знашь.

– Вот и ладно, вот и хорошо, – повеселевшим голосом ответила женщина.

Через несколько дней Александра поехала в церковь. Пока в церкви шло отпевание, Александра молила Господа Бога о том, чтобы ей хватило сил и терпения воспитать хороших и добрых детей, чтобы никого из них не довести до тюрьмы и до сумы, чтобы все они были здоровыми и счастливыми.

Александра заверяла Дарью в том, что никогда и ни при каких условиях, не бросит сирот и постарается всё сделать, чтобы детушки её никогда не ощутили чувства сиротства, чтобы не были пасынками и падчерицами. Уж больно эти слова страшные.

Если не забудут они её – тётю Шуру, когда будут взрослыми, то очень хорошо будет, ну, а если прогонят, так видно Господу Богу угодно. И она – деревенская баба не будет на детушек в обиде. Значит, чего-то не смогла сделать доброго до конца.

Александра с детства была напрямую связана с церквью, Но, как это ни странно, на сей раз, после отпевания, после тайного разговора с Богом, она вышла из Божьего Храма, успокоенная, ведь совсем недавно в душе женщина не могла найти себе места, взять сирот на воспитание, ранее не познав чувства материнства, шуточное ли дело. А вот сейчас вселилась в неё какая-то одухотворённость, и она поняла, что да будет очень трудно, но ведь это «трудно», а не непреодолимо, стало быть, жизнь победит.

***

Первая военная зима подходила к концу. Март отличался особыми своими причудами. Снег уже потемнел. Ночью ударяют крепкие морозы, днём же, напротив, отмечается интенсивное таяние снежного покрова. И кое-где пытаются запеть свою нежную и звонкую песню первые весенние ручейки. То вдруг небо покроется тяжёлыми снеговыми тучами, налетит шквалистый ветер, завьюжит, запуржит. Кажется, что не было и в помине весны. А потом солнышку снова трудиться, не менее чем на неделю, чтобы придать земле весенний вид.

Подобные перемены частенько стали наблюдаться и в семье Александры: Вовочка мало-помалу пошёл на поправку. В деревне утихли суды-пересуды, и кто чем может, тот и помогает: кто яиц принесёт, кто сметанкой поподчует, кто – медком.

Александра чуть ли ни каждый день моет мальчика чередой и поит отваром череды. Косточки укрепляются, и здоровье малыша улучшается, но до победы над недугом нужно

было ещё долго дожидаться, как и до победы над ненавистным фашизмом.

Почти всех парней и молодых мужиков призвали на фронт. Уже приходят первые похоронки.

Деревенские бабы выпекают хлеба для фронта. Вместе со всеми Александра с Авой вечерами вяжут варежки и носки для бойцов, мёрзнувших в холодных и тесных окопах. Михаил Артемьевич катает валенки и лично отправляет на фронт. Тихон работает, где придётся: и на ферме, и на току. Сейчас уехал в Рудницк на похороны своей матери, на днях должен возвратиться. Может и Розонька с ним приедет. Не нравится здесь девчонке, как уехала, уже больше месяца не появлялась.

Александра с утра натопила печь, напекла просяных лепёшек, наварила картошки «в мундирах», накормила Вовочку картошкой, сдобренной рыбьим жиром. Ава начала теребить для прядения овечью шерсть, а Александра взяла коромысло и вёдра и пошла к колодцу за водой. Для мытья пола и для стирки белья воду черпали из проруби, а для питья и приготовления пищи речная вода не подходила, и нужно было пройти километра два, чтобы принести кристально чистую воду. Ава направилась было пойти за водой, но Александра возразила, ей было стыдно ребёнка посылать за водой такую даль, да и что скажут односельчане, девчонку «в рабах» держит?

Через некоторое время, как ушла хозяйка за водой, приехали Тихон с Розой.

– А где тётя Лёса?– спросил Тихон.

– Тётка Шура по воду ушла,– как вседа не унывающий, бодро ответил Вова.

– А почему ты не пошла за водой? – набросилась на младшую сестру Роза, сама не понимая того, что с ней произошло за это время, пока она гостевалась у тёти в родном Благодатном и в Рудницке. Может быть, в общении с кровными родными, девочка поняла, что, как бы они к ней не относились по-родственному, однако, у них свои семьи, свои дети, которые, конечно же, всегда на первом месте, а она лишь только – племянница.

У каждого свой удел, своя жизнь, своя пристань. Её же ждут и любят в своей семье: отец, сестра и брат. А может потому, что она, вопреки самой себе, в душе стала понимать, что в такое тяжёлое лихолетье, когда в пору бы выжить самой, женщина берёт их к себе, ровным счётом не надеясь ни на кого и ни на что.

Правильно Людушка сказал, что самое главное, что в настоящее время она предотвратила полный крах и распад семьи, и, стало быть, надо через что-то перешагнуть и с чем-то смириться.

– Куды ушла тётя Шура за водой? – засуетилась Роза.

– В колодец, – ничего не понимающая в перемене сестры, скорее прошептала, чем сказала Ава.

Роза опрометью выскочила из дома и бегом по плохо проторенной дороге кинулась к колодцу.

Девочка издали заметила женщину, спокойно несущую на коромысле полные вёдра колодезной воды. Она не спеша шла по рыхлому снегу: невысокоя ростом, козликовая шаль плотно облегала лоб, один конец обвивал шею, другой покоился на груди, прикрывая пуговицы фуфайки, тёмная в цветочек юбка закрывала две трети ног, обутых в подшитые валенки.

Александра только-только зачерпнула воду из колодца, путь не близок до дома. Думы сами по себе лезут в голову. О чём на этот раз думала женщина, может быть о том, как поставить на ножки самого маленького, может быть о том, как установить добрые отношения с Розой, может быть, покоя не давала нехватка хлеба, а может быть и то, когда же конец придёт этой проклятущей войне. Александра так задумалась, что не заметила, как к ней подбежала запыхавшеяся девочка.

– Мама, давай я понесу воду, – как это вырвалось из уст Розы, она и сама не поняла, вырвалось и всё тут. Видно, должно было это слово родиться в сознании обидчивой девчонки.

Александра же, услышав слово «мама», едва-едва удержалась на ногах, но коромысло всё- таки уронила, видимо от того, что девочка, как будь-то, подслушав её мысли, застала врасплох. А может быть от того, что слово «мама», произнесённое именно из уст Розы, повергло её в шок. Это слово на самом деле является каким-то особенным. Одни могут мамой назвать чужую женщину без особых затруднений, другие, как Ава, стосковавшись по матери, тоже с первой же минуты: «Папаня нам маму привёз», а вот третьи, как Роза, наоборот, вместе с тоской хранят всё больше верность матери и обратиться с этим словом к другой женщине равносильно предательству.