всех. И не задумываемся, что именно в этот момент можно пройти мимо доброты людской, проглядеть прекрасное, тем самым, рискуем остаться на всю жизнь нелюдимыми и эгоистами.

Вокруг столько много хороших людей, где-то может быть со своими недостатками, со своими ошибками, но они стремятся в чём-то проявить своё благодушие и оказать помощь. – Затем, немного помолчав, добавил: – Ты знаешь, Роза, в недавнем прошлом я тоже считал себя непревзойдённым, но жизнь научила меня утихомирить свою гордость.

– Но ведь это предательство, – пробовала возразить сестра.

– По отношению к кому? – не понял Людвиг.

– Мы память мамы предаём, – на своём стояла девочка.

– Ты не права, свою маму мы никогда не забудем. Но смотреть букой на человека, который желает тебе добра, нельзя,– категорично заявил брат.

– Но с ней я всё равно не поеду, – не унималась Роза.

– Во-первых, сейчас никто никуда не собирается ехать, а во-втырых, если не будет другого выхода, чтобы не погибнуть, будем менять нашу жизнь,– он подошёл к сестре и обнял её, – а теперь вытри слёзы и пошли к столу.

Понимающая Александра, видя душевное состояние детей, знала, что по живому рубить очень и очень больно, она знала и то, что время лечит. И сейчас думала, с какой стороны приступать, чтобы избавить детей от телесных недугов, а именно, с чего начать борьбу с завшивлненностью и всеми болячками. Перво-наперво, надо попариться в бане.

Вслух же она промолвила:

– Шибко было бы хорошо, если бы завтрева баню натопить.

Тихон с воодушевлением поддержал эту идею.

– Конечно, – и обратился к сестре, надеясь на такую же поддержку.

Но Синклитикия многозначительно промолчала. Когда Тихон пошёл провожать сестру, она, чувствуя неловкость, сказала:

– Ты жы знашь, Тиша, как мой Миша против чужих людей, да и не любит он ежели в бане моются с коростами. Я завтра натоплю баню. Вы с Людушкой придёте. Вовочку и маму Миша привезёт на лошаде, девчонки и Шура пускай сходят в городску баню.

Тихон, конечно, с некоторой обидой принял такое решение сестры, но ничего не поделаешь. С таким предложением он обратился к домашним. Александра и виду не подала, что ей не приятен подобный поворот событий:

– Это чё за городска баня?

Ава быстро принялась объяснять:

– Там все вместе собираются в одной моечной, кто хочет, идёт в парилку.

– Дак, баня-то чья, хто у неё хозяин? – не поняла Александра.

– Да не чья, – продолжала объяснять девочка.

– Казённа, чё ли?

– Да.

***

Утром Ава сбегала к Сыркиным, принесла свежий берёзовый веник, и Александра с девочками отправилась в баню. Не смотря на то, что лихое время в корне изменило жизнь людей, многие социальные объекты сохранили довоенный вид.

Для Александры всё было чудно. Деревенская женщина, привыкшая к бане «по чёрному», где крошочное закопченное окно, небольшое отверстие для выхода дыма при

топке бани, покрытые слоем сажи стены с двумя чанами воды, один в углу с холодной, другой на рскалённых камнях, именуемой каменкой, с горячей водой да ещё ведро с горячей водой, настоенной на золе – щёлоком, предназначенным для мытья головы, две скамейки, встроеныые в стену и полок, восприняла городскую баню не сказать, чтобы с восторгом, а скорее в диковинку.

Большие окна, окрашенные белой краской стены, кафельный пол – всё это понравилось деревенской женщине. Но вот то, что там много народа, отсюда, очень мало места для мытья и совершенно нет щёлока, создало некое смятение.

Неприхотливая Александра быстро справилась со своей неловкостью. Пока веник разопревал в отдельной шайке, наполненной горячей водой, она помылось, затем спросила у Розы:

– Где-ко здися полок-от?

– Парилка, что ли, вон там, – девочка жестом показала на закрытую дверь.

– Знаете чё, девки, вы покуля мойтеся, а я пойду париться.

Александра взяла веник и отправилась в парилку. Открыв дверь, она опять удивилась тому, что нигде не было каменки, только один высокий деревянный полок. Чтобы оказаться наверху, нужно преодолеть ступенек шесть. Женщина, обожающая париться при высокой температуре стала подниматься наверх полка.

В парилке не было ни души. Алксандра удобно устроилась на полке и только взмахнула веником, чтобы распарить свои косточки, как вдруг что-то зашумело и загремело. Александра перепугалась. Ей было невдомёк, что это не что иное, как подача пара. Она подумала, что сделала что-то не так и скорее попыталась спуститься вниз, но оступилась… и с криком: «Карау-у-у-ул!!!» – кубарем слетела на кафельный пол.

Когда вошли в парилку, женщина лежала на полу не в силах подняться, и лишь только гладя рукой кафель, постоянно приговаривала:

– Прости, мистечко, прости, мать-сыра земля.

Вошедшие испугались, не с ума ли сошла женщина от удара с большой высоты. Им всем было не вдомёк, что Александра просила прощение у земли, что ударила её своим грешным телом, тем самым просила меньше увечья и сохранить здоровье, которое ей сейчас, ох, как необходимо.

Александру подняли с пола и, убедившись в том, что ноги не покалечены, Роза с Авой под руки увели её в больницу. У Александры глаза наполнились слезами не потому, что она ощущала боль в области грудной клетки, а потому, что стремилась облегчить участь сиротам, а оказалась обузой у малолетних детей, испытавших все тяжбы жизни.

Ренгеновское обследование показало, что Алксандра получила перелом двух рёбер, и её положили в больницу. Но одержимой женщине не пристало расписываться в своём бессилии. Когда боль немного стихла, она стала разглядывать постельное бельё, на себе рубашку и искренне удивлялась: «Война, в магазине мыла нет, а гли-косе, како всё бело. Вот бы моим ребетёшкам настирать так всё до бела».

Осторожно, найдя ту «ниточку», которая ведёт к истокам чистого белья, Александра пришла в прачечную, где работала приветливая женщина и звали её Серафима. И как-то само по себе вышло, но разговор между двумя собеседницами завязался быстро.

Несомненно, изначально Серафима, чуть ли не водворила восвояси непонятливую больную из помещения, куда вход может быть разрешён только медицинскому персоналу. Но после того, как Александра рассказала, с какой целью оказалась в Рудницке, Серафима в корне изменила своё отношение к нарушениям правил и инструкций.

О трагедии, произошедшей совсем недавно на руднике, весь небольшой городок знает. Многие переживали за плачевное состояние сирот. И вот появляется энтузиастка,

которая, не смотря на военное, тяжёлое, голодное время рискует забрать на своё попечение больных детей.

– Скажи-косе ты мине на милось, Сима, чем ты стирашь рубахи-те, чё оне таки белы?

– Каки рубахи, – не поняла прачка.

– Ну, наволочки, простыни, халаты, пелёнки, платки.

– А причём здесь «рубахи»,– не могла в толк взять Серафима.

– Едук у нас в деревне всё бельё рубахами зовут, – пояснила Александра.

– Чем стираю, в больнице дают немного каустической соды, чё выпариваю, чё вымачиваю, – сказала Серафима.

– Молодец кака, – искренне похвалила Александра. Потом немного подумав, как будто, подбирая нужные слова, продолжила – знашь, Сима, чё я тебя-косе спросить хочу?

– Чё?

– Я вот приехала, увидала, как ребятёшки чижало живут, мыла нету-косе. Роза стират, стират шшолоком, старается, а кого настирашь без мыла-то.

– Да, – сочувственно согласилась Серафима,– шибко тяжёло время наступило, военно, тут ишшо и матери нет.

– Беда, да и токмо, – в такт ей ответила Александра, – давай-косе, Сима, подмогни ребятёшкам.

– Чем же я помогу детям?

– Перестирай-косе с содой в своих бадьях их рубахи.

– Да ты чё, никак с ума спятила?

– Ни чё не спетила, а ты уважь, подмогни. Сиротам помочь дело свято.

– Да меня же отседа турнут, – отказывалась Серафима.

– А ты потихоньку выстирашь, девки-те домой унесут и тамо-косе высушат.

После долгих переговоров Серафима сдалась.

Когда Роза с Авой пришли навестить Александру, она им заговорческим тоном прошептала:

– Знате- косе чё, девки, я надумала?

– Чё? – не поняли девочки.

– Счес идите домой, соберите каки никаки грязны рубахи и приташшите в прачку, тамо-косе Сима така есь, она вам всё выстират.

– Каки рубахи – папанины, Людушкины, Вовочкины, наши нижние и всё?

– Да, вы чё, наволочки, простыни, задергушки, ну и все рубашёнки и штаны, – пояснилда Александра.

– Ты же сказала, что рубахи.

– Дак у нас всё бельё рубахами зовут.

Роза опять с некоторой отчуждённостью приняла такой говор, правда уже откровенно свою неприязнь не показывала.

***

После выписки из больницы дети, кроме Людвига, который остался в Рудницке заканчивать школу, поехали в деревню.

Вот оно новое их место жительства. Деревня открылась диарамно: слева густой стеной проходит смешанный лес. Вдали также лес, чередующийся с полями и лугами. Справа, вдалеке, проходит грядой большой горный хребет, у подножья которого бойко несёт свои воды река Лунная. А в небольшой ложбине от края до края растянулись два порядка домов. Соломенные и тесовые двускатные крыши небогатых людей теснились между четырёхскатными крышами, под которыми жила вся деревенская знать.

По средине деревни протекала речушка Каменка, а на берегу стояли бани «по чёрному», мельница да колхозные амбары. С одной стороны край деревни замыкал конный двор, а с другой стороны – животноводческая ферма, за деревней возвышался ток. В центре деревни красовалась школа, библиотека, магазин, тут же был и амбар.

Именно в школе, а вернее, в двух маленьких комнатушках при школе, и предстояло жить прибывшим детям.

Деревня встретила сирот неоднозначно. Одни не могли понять благородных порывов Александры, ведь это же действительно безумство – приголубить коростливых, завшивленных детей, да ещё и маленький больной мальчик: руки и ноги тоненькие, туловище и голова, напротив, больших размеров.

Приходили эти непрошенные «сострадальцы», советчицы и начинали учить уму-разуму непутёвую бабёнку, которая, казалось бы, уже смирилась с участью одиночества. Она была довольна даже тем, что собиралась со своими товарками и пела песни. А сейчас решилась обзавестись семьёй, да и семья-то не её, смех сквозь слёзы.

Подобные «благодетельницы» решили в один из вечеров навестить бывшую свою подругу и научить непутёвую бабёнку уму-разуму.

В избе довольно жарко, на плите стоит чугун, в котором парится какая-то трава. Хозяйка перекраивает свои праздничные платья на детскую одежду. Ава моет пол в школе. Роза растирает медный купорос. Вовочка сидит на стуле. Его тоненькие ножки свисают со стула. Он обхватил тоненькими ручонками свой большой живот и распевает песню:

За горою, у колодца,

Где студёная вода.

Вслед за жнейкою вязала

Снопы девка молода.

По всему чувствуется, что ребёнку нравится эта песня. Глаза от счастья светятся. Лицо выражает неподдельную радость, а от этого ещё трогательнее становится. За песней он не чувствует своей беспомощности и страданий. Для него нет войны, человеческих мучений, голода.

Ой, вязала девка, пела,

Что на свете любо жить,

Если честно делать дело,

Если труд свой полюбить.

Заливается мальчишка, как соловей:

Эх, могуча наша сила,

Широки у нас поля.

Изобильная, родная

Славься русская земля.

– Ну вот, Розонькя, счас череда напарится, ты намоешься, и Володеньку намоем, нопотом я твои коросты намажу медным купоросом со сметанкой, и спать вы будетё спокойно. Потом Авонька вымоет пол, папаня придёт с работы, будём ись парену калегу и картошку «в мундирах». Катерина молочка парного принесла.

Дверь каморки распахнулась. На пороге вместо Тихона появились они – её товарки

по недавней жизни, когда они вместе песни пели, тем самым сглаживали свою одинокую жизнь.

Александра искренне обрадовалась, хоть и нежданным, но желанным гостям:

– Вишь, каки молодцы, пришли попроведать, а я уже позабедовала*.

Она отложила шитьё, смахнула невидимую пыль со скамейки. – Доброжаловать, бабоньки. Проходите, садитесь на лавочку, да прижмите халявочку, – пригласила гостей к столу Александра, – счас Тихон придёт, будём чай пить.

Бабоньки прошли, сели на скамейку, однако, изначально особого восторга не .выражали.

– Шура, ты чё же платья свои выходны распарывашь, – полюбопытствовала Настя Торошина в недавнем прошлом лучшая подруга Александры.

– Да, вот хочу девчёнкам платишки сшить, да Володе рубашонки каки никаки.

– Дак, чё же у них своих-от нету-косе чё ли?

– Как нету, чё вы, бабы, есь, токмо всё завшивлено, да худо. Я вона в печке всё сожгла, а счас другу обнову шью.

Подруги горестно смотрят на детей, с какой-то брезгливостью на болячки и с затаённой усмешкой, что Александра устроила себе нищую жизнь.

– Шура, ты Шура, чё токмо ты своей головой думашь, – начала участливо Настя Торошина.

Ей в тон подхватила Ефросинья Устюжанина:

– Зачем ты их привезла, зачем они тебе-ко нужны. Сама с куска на кусок пребивашься, да ишо нишшету голопузу припёрла.

– Гли-ко каки оне все опаршивлены, одумайся и вези их назад, откуля привезла, – продолжала уговаривать задушевная подруга.

Дети притихли: Вовочка смотрел во все свои большие глаза на пришедших. Без того постоянно насупленная Роза и вовсе откровенно выказывала враждебное отношение ко всему происходившему. Александра долго выслушивала проповедь подруг, затем, как можно спокойнее обратилась к детям:

– Розонькя, возьми-косе Володеньку и ступайте в другу избу. Роза взяла братишку на руки и ушла в соседнюю комнату. Александра задёрнула занавеску на межкомнатном проёме:

– Учите меня учите, а то я без вас не знаю, чё мине-косе делать.

– Видно не знашь, раз глупостев наделала, – не унималась Настя.

– Спасибо вам, товарочки, за учёбу, за наставленья, я думала, чё мы с вами токмо писни петь умем, да шутки шутить можем, а вы вишь как радеете про мою жизь, – Александра отвесила им низкий поклон.