***

Весь день Дарья думала об одном – увидеть Мотьку Шматову и наплевать ей в морду за свои и за детские слёзы.

День подходил к концу. Небо хмурилось, то ли предвещая ненастье, то ли наступали

сумерки. Тяжёлые чёрные тучи низко опустились над землёй. Паровозный гудок «кукушки» дополнял уныние и без того к подавленному настроению Дарьи.

Дарья сдала смену и собиралась идти домой, но подошёл начальник участка и сказал:

– Даша, нужно сцепить дункары.

Дарья попробовала возразить:

– Лександр Николаич, у меня Вовка сёдня заболел и надо бы домой скоря.

Начальник недовольно посмотрел:

– Шлемова, ты что не понимашь, что война, не хватат ни сцепшиков, ни обходчиков, ни рабочих, а ты начинашь ставить личные интересы выше общественных. Или до сих пор не поняла, что по законам военного времени требования ко всем без исключения суровы.

– Ну ладно, хватит натации читать, – мотнула головой Дарья, – как себя вести, не хуже Вас понимаю.

Дарья отправилась сцеплять дункары – металлические платформы для перевозки железной руды. Не смотря на то, что Дарья была раздражена, работа спорилась. Уже остался последний дункар.

Холодный осенний ветер усиливался. Начинался дождь со снегом. Руки при прикосновении с металлом мёрзли и плохо слушались. Дарья зашла между буферов, одна нога ступила на шпалы, другая осталась на рельсе. Дарья взялась рукой за сцеп, но нога, стоящая на рельсе, соскользнула, и Дарья свободной рукой непроизвольно взмахнула. Машинист паровоза расценил взмах руки, как окончание сцепки и дёрнул состав. Буфера сомкнулись, между которыми оказалась женщина.

Резкий хлопок. Мгновенная тяжесть в районе желудочно-кишечного и поясничного отделов, перекрывшая дыхание. Кровь хлынула горлом.

Паровоз волоком тащил несколько метров бездыханное тело Дарьи. Люди с криком бежали к поезду. Дарью вытащили из – под вагона, как оказалось пульс ещё прослушивался.

Скончалась Дарья уже в больнице.

***

О гибели жены Тихону передали по телефону. Сроком на два дня получил отпуск на похороны и скорее, где пешком, где на перекладных добрался до Рудницка.

Дом как-то в одночасье осиротел. Плачущий Вовочка, стоя возле табуретки, ест печёную картошку. Мать, лежащая на печи, с причётами встретила сына:

– Да, сынок ты мой милый, да како горюшко-то пришло в наш дом. Да чё на тобе обрушилось. Да осиротели детушки. Да нет топерь нашей Дарьюшки, Да чё делать–то будем? Да никому топерь мы не нужны.

      Горькие слёзы покрыли морщинистое болезненное лицо старушки.

– Ладно, мамонька, как-нибудь проживём, чё топерь поделашь. Чему быть, того не миновать.

Роза на руках шила довольно больших размеров рубашку.

– Для кого така немыслемо огромна рубаха – поинтересовался отец.

Вместо сестры ответила Ава:

– В больнице сказали, что маму очень сильно раздуло и ничего на неё надеть невозможно.

Пришлось уговорить зятя – мужа Сакли, чтобы тот сколотил гроб с крестом, да лошадь с телегой выделил. С рудника помогли выкопать могилу.

      На похоронах были только Тихон, дочери, Синклитикия и две Дарьины подруги: Ольга Кругликова и Валентина Капац. Девочки сели на телегу рядом с гробом, так и ехали до самого кладбища, обняв гроб.

Взрослые шли за гробом. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своём: Ольга с Валентиной сокрушались о том, что угробили бабу сплетни. Она уже последнее время была сама не своя. Порой и не думала, что делала.

Сакля сквозь слёзы думала о том, что будет с сиротами. В доброе-то время и то без матери трудно, а уж сейчас… Тихон – подневольный человек, куда отправили, туда и поехал. Конечно, до голодной смерти она детей не доведёт и до сиротского дома тоже. Но ведь не только она всё в жизни правит, Михаил Васильевич шибко жадный, всё придётся украдкой делать. Ещё и за мамонькой нужен уход.

Тихон же как будь-то мысленно разговаривал с Дарьей. Перед кем он раскаивался? Перед телом и душой Дарьи, перед детьми или, скорее всего, перед собой? Так или иначе, но в этой своеобразной исповеди было раскрыто самое сокровенное и сердечное признание: «Вот и разлучились мы с тобой, Дашенька, на веки вечные. С тех пор, как я тебя повстречал, больше всего на свете я боялся разлуки с тобой. Не было такого дня, такой минуты, чтобы я усомнился в моей любви к тебе.

Прости меня, моя любимая, за то, что я тебе не уделял столько внимания, сколько ты заслуживала. Прости меня за то, что ревновал я тебя не только к мужикам, но даже к тому столбу, возле которого ты, бывало, остановишься. Ничего я не мог поделать с проклятой ревностью. Душой понимаю, что какая может быть ревность там, где есть большая любовь? А с другой стороны, как тут сомнения в душу не заползут. Ты была такая молодая, красивая и весёлая, я же – полная противоположность тебе. Я всегда боялся, что кто- нибудь тебя от меня уведёт.

А чтобы не держать груз сомнений на душе, вот и выговаривался, сам не ведая того, что делаю. Теперь уже всё, увела смерть тебя от меня, оставив мне только наших детей, в которых осталась частичка твоей плоти, твоей души. Только сейчас я осознал до конца, что «Язык мой – враг мой». Вот уж. Правда «Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь».

Эгоизм захлёстывал меня и мешал правильно расценить твои слабости и потребности. В первую очередь я думал только о себе и решал все проблемы сам, не задумываясь о том, что каждый человек волен ошибаться. Ты же везде следовала за мной, а я воспринимал это всё, как должное.

Родная моя, до последнего моего вдоха я буду любить тебя. Прости меня, моя дорогая, прости и прощай. Хотя я себя никогда не прощу».

Когда гроб опустили в могилу и начали засыпать землёй, повалил крупный и густой снег. Как будто Пресвятая Богородица прикрывала своим покрывалом измученное, искалеченное и усталое тело Дарьи.

Глава третья

После похорон Дарьи он вернулся в Михайловку. Один раз в полторы – две недели Тихон добирался до Рудницка, чтобы утром таким же способом вернуться в деревню. И с каждым разом сердце его от боли всё сильнее и сильнее сжималось. От нищеты и запущенности рушился не только дом, но и, как ему казалось, вся жизнь. Если при жизни Дарьи были рабочие карточки или где-то что-то можно было выменять. То сейчас дети и

старуха-мать сидят почти на одной картошке, да кое-когда Сыркины молочка принесут.

В доме нет ни мыла, ни соды. Роза делает из золы щёлок, тем моются и стирают бельё. В доме появились насекомые, развился педикулёз и чесотка. Всё тело детей покрылось болячками и коростами. Сакля предлагала забрать мать к себе, но та отказалась: «Я не чё не могу сделать, но хоть я буду с робятыми». Да и дети при ней себя чувствуют не так одиноко. Тихон пытался уговорить начальство о своём возвращении в город для того, чтобы быть рядом с детьми, но всё тщетно. Военное время – свои принципы и законы. Раньше думай о Родине, а потом о себе. И здесь не может быть первого места личным проблемам, даже если в это время дети голодные, холодные и больные, даже если парализованная мать. Самое главное – хлеб Родине. Всё для фронта, всё для Победы, и никто с этим не спорил. Но, что же делать с детьми?

Печать горестных мыслей так и не сходила с лица Тихона. Александра, у которой он квартировал, с каждым днём всё больше и больше была обеспокоена состоянием постояльца. Он упорно молчал. Слово из него клещами не вытащишь. Только и могла она узнать, что жена у него погибла. Дома осталось четверо ребятишек. Самый младший из них страдает рахитом, ему уже шесть лет, а он самостоятельно не может шагу шагнуть, да ещё и мать парализована.

В конце концов. Александра не выдержала и решила расспросить Тихона:

– Тихон, не могу насмелиться, распросить тебя, как дома-то стало, с тех пор как жена умерла. После кажной твоей поездки, ты всё чижаля и чижаля становишся. Неужто так всё плохо?

– Хуже не быват. – Тихон может впервые всё откровенно рассказал постороннему человеку, что твориться дома с детьми, как мучительно больно перед памятью Дарьи, о том, каким бессильным он чувствует себя перед ребятишками, перед больной матерью, как стыдно перед людьми за свой ненормальный язык. Но самое главное, он боится, что дети при такой жизни пойдут «по миру» или, ещё страшнее, окажутся в сиротском доме, а это значит, они могут разлучиться друг с другом и быть может навсегда.

Сердце женщины сжалось от жалости и боли за детей, за этого молчаливого и скромного мужика, а ещё почему-то от тоски.

Всю ночь Александра глаз не сомкнула. Как им сейчас бедным ребятишкам приходится, голодно, холодно, коросты ссадниют, а под коростами и в голове вши ползают. Самый младшенький, ему уже через год в школу, а он двигаться толком не может. Старуха-мать, наверное, вся изревелась, а поделать ничего не может. Дети, наверное, кричат: «Мама, мама!!!…», в ответ никого, только всхлипы старой бабушки.

Чем она, Лёса, безграмотная, немолодая, не имеющая ни своего дома, ни своей коровы, может помочь справиться сиротам со своей судьбиной.

***

Вот уж действительно: «Утро вечера мудренее». Под утро Александра раз и навсегда решила: «В тесноте, да не в обиде – ребятишек надо забирать в деревню. «Ни чё с голоду не умрём», – подвела она окончательную черту под своими решительными мыслями.

Однако, чтобы достаточно убедиться в своей правоте, Александра,

затопив печь (Тихон ушёл на ток работать), пошла к Полине Игнатьевне. С первых дней, как Полина Игнатьевна вошла в дом Пахомовых, Александра не только, в прямом понимании этого слова, спелась с мачехой, но увидела в Полине советчицу и старшую подругу.

Отец чистил стайки, а Полина Игнатьевна, накормив скотину, пекла блины. Женщина смазывала свиным салом раскалённую сковородку и разливала хорошо промешенное тягучее, как свежая сметана тесто, по сковородке. Тесто c шипением сразу же начинало припекаться к днищу сковороды. Сковорода с тестом при помощи сковородника умело устанавливалась на под печи. Язык пламени игриво отражался в гладко разлитом на сковороде тесте. По мере выпечки блина блики огня постепенно тускнели. Тесто же кое-где начинало пузыриться. Но хозяйка сковородником своевременно прорезала пузыри.

Румяные блины снимались со сковороды и смазывались топлёным маслом. На лавках поднимались выкатанные ярушники и дожидались своей очереди, чтобы оказаться в горячем чреве русской печи.

По взволнованному лицу дочери Полина поняла, что Лёса неспроста прибежала ни свет, ни заря.

– Давай-косе садись, блинков поешь, да сказывай, чё случилось-от?

Александра налила чаю и с удовольствием взялась за горяченькие, с особой кислинкой блины:

– Мамонька, ты мово постояльца знашь?

– Как не знать, а чё случилось?

– Я тебе-косе сказывала, чё у него жену раздавило поездом?

– Но.

– Вот теперчи он. как токмо съездит домой, прямо-косе с рыла воротит. Насмелилась я, расспросила его вчерась. Он мине-ка и порассказал, как и чё.

И Александра слово в слово поведала прошедший разговор матери. Хозяйка напекла блинов, сгребла шающие угли к загнетке, подмела гусинным крылышком под печи и начала деревянной лопатой раскладывать на под поднявшиеся ярушники, закрыла устье печи заслонкой и присела на лавку, против дочери.

– Вот по глазам вижу, чё-то надумала, а чё – понеть не могу?

– Да, чё, мамонька, надумала ребятёшек суды забрать.

– Как забрать? – не поняла Полина.

– «Как», как на жительство, дэк чё ты мине на ето скажешь?

– Ребятёшки – ето веьь не вачеги*, руки озебли, надела, а не нужны стали, скинула. Да ишо не здоровы, хворы, да своробаты**. Ты подумала, на чё ты их берёшь и хто ты им будёшь?

– Мамонька, как подумашь, чё тамо-кось одни – одинёшеньки, дак нально сердце кровью обливатся. А хто я им буду, да хоть хто.

– А жить-от где будетё?

– Дак у миня, как-ненабудь. В тесноте, да не в обиде.

Полина Игнатьевна помолчала, зная, что Александра, что задумала, обязательно сделает и сделает на совесть, поэтому утвердительно сказала:

– Ладно, Лёса, бери ребетёшек, верю, чё вылечишь и вырастишь. Тебе-косе свово дитёнка Бог не дал. Может, они тебя допоят и докормят. Ну, а ежели на старости лет покинут, Бог их простит. Помолчав, продолжила: – Колды собирашься ехать-от?

– Дэк я ишо Тихону об етом не сказывала. Не знай, чё он на ето ответит. Ежели согласится, то може послезавтрева. Ему ведь ишо отпросится надо.

– Ты вот чё, поедешь, дак с пустыми-те руками не ездий, ребятёшки-те голодни сидят. Я сала принесу, пирожков с требухой напеку, хлебушка возьми ерушничка два-три, – полушёпотом добавила, счас покуля отца нет в избе, возьми-косе блинков, накорми постояльца-тэ.

– Дэк их кормят в столовой, – пробовала отговориться Александра, но мать настояла.

***

Вечером, когда Тихон пришёл домой, Александра осторожно начала свой разговор:

– Тихон, я вот тебе-косе чё хочу сказать.

– Чё,– насторожился квартирант, такого взволнованного голоса он никогда не слышал от своей хозяйки.

– Уж так мине жалко твоих ребятёшек, нально спасу нет. Тут в мирно – то время шибко плохо без матери, а уж в военно и говорить нечё.

– Ну, дак чё топерь поделать, – не совсем понял постоялец, куда клонит Александра.

– Ночесь я думала, думала, и вот чё надумала. Давай-косе я возьму твоих робят.

– Как возьмёшь, на что?

– Воспитывать возьму.

– Куды же ты их возьмёшь, в две маленьки комнатушки, да и то казённы, и кормить чем будешь, от меня вишь, какой толк, сам на казённом куске хлеба сижу.

_______________

* рукавицы (диалект)

** болячки, коросты (диалект)

– Ну, в тесноте да не в обиде, а лишний-от кусочек завсегда отышшиться.

Ошеломлённый от такой неожиданности, Тихон широко раскрыл и без того большие голубые глаза. Губы его как-то странно задрожали, лысина покрылась испориной. Какое-то время он не мог слова проронить. Затем, едва-едва справившись со своими эмоциями, с придыханием сказал: