– Да, дети у нас хороши. Они не только тыланны, но ишшо и каке-то необычны. Не знаю, може эта мине только кажется, но наши дети дружны меж собой. Они стараются подражать друг дружке и чё-то хороше пернимать себе:

Роза любит не только убираться в доме, чисто, с особым старанием, как я, – не без гордости отметила Дарья это мастерство дочери, – но и мыть посуду. Быват, вымоет стаканы, трёт их трёт, на свет черз стекло посмотрит, чтобы не единого развода не было. С кажным стаканом ко мне бегат: «Мама, чисто?», прямо надоест, а я виду не показываю, что замучала она меня со своими распросами, а то весь интерес потерят к наведению порядка.

Ава где бы не была, везде только с Розой. В садик их устроили. Одна – в старшей, друга – в младшей группе. Дак, ведь Авочка ревмя выревела (а говорить ишшо толком не умела): «К Ёзе, к Ёзе». Её черз пергородку мальчишка один перташшил в Розину группу.

На прогулку с Розой, играть с Розой, песни петь тоже с Розой. Готова на сончасе тоже с Розой спать. С криком и со скандалом воспитатели, бывалоче, уводят её в свою группу.

Минька у нас аккуратист. Всё делат так, чтобы блестело, подтянутый всегда. Шшас учится в лётном училишше. Домой на каникулы приезжжал, такой ладный, форма на ём, как влита.– При этом рассказчица сознательно опустила эгоистичность, суровый нрав и жестокосердие старшего сына.

– А Людвиг, – продолжила Дарья,– дак тот, вообше, какой-то особенный. Зорник, но добрый. Из-за свово зорства не поймёшь, чё он может выкинуть в любой момент. Но уж если чё-то ему поручат, будет делать с особым рвением. – И тут женщина рассказала об особенных проделках сына: – Ишшо в деревне учился, был сторонником дисциплины и порядка в школе.

– Как это? – не поняли подруги.

– Учительница во время свово отсутствия поручит Людвигу проследить за дисциплиной в классе. Только учительница за дверь, он сымат с себя ремень и ходит с им по классу. Только где-то шум, пердупредительный удар ремнём по парте. Тишина и все хорошо. В те поры с тетрадями и бумагой было туго, вы наверно, помните, бабы.

Товарки, соглашаясь, кивнули головой. – Дак, вот за труд мово сына учительница купила ему тетрадей штук тридцать-сорок. Дома садятся уроки писать. Роза пишет, старатся на газете, кажну букву выводит.

Людвиг одним глазом смотрит на сестру и начинат рвать тетради, якобы, написал неправильно. Тут Роза не может вынести такой несправедливости, разревётся, он сделат вид, как будь-то от сердца отрыват, выдаст ей одну тетрадь. Девчонка хранит её, как свой глаз. Потом парень всё равно поделится тетрадями со старшим братом и сестрой. Однако, потравить надо.

Потом Дарья вспомнила ещё один эпизод из стараний шустрого сына.

– Мы уже жили в уездном городу. Уборку в доме не только Роза производила, но иногда и Минька. Бывало, не могу перд всеми соседями и знакомыми нахвалится, какой у меня чистоплотный сын. Людвига это за живо задеват. И когда я его попросила убрать в доме, он так яро взялся за дело. Дома как раз ни кого не было. Прихожу домой, батюшки светы, намыл пол разводами, пыль тоже где смахнул, где на память оставил. Сидит довольный, улыбатся во весь рот, ждёт, когда я соседям пойду хвалить любимого сына. Я же с порога: «Ах, ты, белглаза корова, ты чё наделал, кто так убиратся?!». Убежал мой уборшик, опосля Роза всё перделывала.

– А играть-то они как учились, тоже с озорства, – сквозь смех полюбопытствовали подруги.

– На балалайке, что ли?

– Ну.

– Нет, бабоньки, тут сурьёзно. Сначала – Роза, а потом – Людвиг. Шшас оба так играют, что миня перъиграют.

Роза в лагере ишшо научилась на гитаре играть. Людвиг долго плясать учился, потом вместе с Розой под мою игру, да наговор «Топор, рукавица. Рукавица и тапор. Жена мужа не боится, Жена мужа об забор.» научились. Шшас выколачивают дроби, только дай суды.

Немного ещё посидев, Дарья начала собираться домой:

– Ладно, бабоньки, пойду я, как – нибудь ишшо расскажу.

***

Но следующего раза уже больше не было. Началась Великая Отечественная война. Для всего человечества это событие послужило жизненным мерилом, а уж для семьи Шлемовых война стала границей между прошлым и будущим, между смертью и жизнью.

Дарья со стрелочниц перешла работать помощником машиниста паровоза.

Случилось это намедни того рокового дня. Диспетчер рудника Матрёна Шматова, въедливая и ехидная бабёнка, у неё одна утеха, как только осмеять человека, унизить принародно и сплетни пустить. Подходит эта Мотря к Дарье, смотрит умильно в глаза и говорит:

– Даша, тута мы в коллективе посоветовались и решили твоей семье насбирать немного деньжат.

Чего, чего, а добра от этой злыдни Дарья меньше всего ожидала. Да и городость ей не позволяла взять милостыню. Хотя в семье и в правду нужда окончательно наступала на горло. Она решительно ответила:

– С голоду никогда не умирали и шшас не умрём.

Матрёна не унималась:

– Чё ты, Дарья, чё ты, милка, то было мирно время, а топерь – война.

– Ну дак, чё жы, что война. Всем трудн, но перживают, и мы перживём.

Матрёна с нарочитой сокрушительностью настаивает на своём:

– Ах, Дарья, Дарья, всё бы ни чё, кабы не холода, а ребятишкам –то в школу надо, да и младшенький твой больной. Ему усиленно питанье надо, возьми деньги, пожалей детей.

Вспомнив о том, что на самом деле дети разуты и раздеты. Роза пока настоится в очереди за хлебом несколько раз в день, вся перемёрзнет. А одни-тэ руки хлеба дают помалу, а таку ораву попробуй прокорми.

Вовочка до сих пор не может передвигаться самостоятельно, а ему уже шесть лет, болеет рахитом, говорят, тоже от недоедания.

За всеми промелькнувшими горькими мыслями Дарья не придала значения, почему Матрёна коллективную помощь преподносит ей как потайную милостыню. Взяла деньги и унесла домой. А на следующий день, в конце рабочего времени, нет, не пришла, а прибежала прямо на паровоз дальняя родственница Зинка.

Едва-едва дождавшись, пока Дарья закончит работу, устроила такой скандал, что у Дарьи потемнело в глазах:

– Ах, ты поскуда! Ты чё творишь?!

Не понимая в чём дело, Дарья опешила:

– Ты чё, белены объелась?

– Это ты не только белены объелась, но и чёрту душу продала!

– Ты скажи мене толком, чё случилось-то?

Зинка от негодования чуть не поперхнулась:

– Ты ишшо спрашивашь: «чё случилось?»! Святошу из себя корчишь. Ты ведь даже икону сымала, клялась, что не будешь гулять!

– С иконой в руках я клялась, что не в чём-то не виновата, так, что напраслину не говори. А шшас и на самом деле ни чё не пойму.

Зинкино лицо исказилось в гневе:

– Вот уж в правду дядя Тиша говорил, как ты с мужиками путаешься, а эти две суки Валька Капац и Ольга Круглякова потворствуют тобе. Дошла до того, что телом начала торговать!

Любых слов Дарья могла услышать, но только не этих:

– Да как тобе не стыдно, как ты могла подумать?

– Люди говорят, за каки таки утехи, вчера деньги получила?!

– Деньги вчера мне отдала Матрёна Шматова, сказала, что сбирали в коллективе.

– Ты хоть Мотьку-то суда не приставляй, кто это тобе в военно время деньги, так просто даст. Их получить можно только за распутство, как ты и сделала.

– Так и я знала, что Мотька таку «благодать» делат неспроста, – мотнула головой Дарья.

Зинка перебила её:

– Чё ты заладила: «Мотька, да Мотька», да Матрёна – то твово ломанного ногтя не стоит. Сколь раз она мене говорила, опять же, чтобы помочь тебе стать человеком: «Зинка, научи ты Дашку одеваться, а то губы накрасит, шшоки намолюет, юбку модну напялит, косу состригла, как курсистка стрижена, в берете, мужиков что ль привораживат?».

– Дак чё же плохого, что я стараюсь по моде одеться.

– «Чё плохого», – взбеленилась Зинка, тобе о детях думать надо, а ты мужиков залавливашь, бессовестна!

– Уж о ком, о ком, а о детях я в перву очередь думаю! – с дрожью в голосе выкрикнула Дарья.

– Думашь, да уж дети отворачиваются от тобе. Минька – то знашь чё сказал?!

– Чё?

– Сказал, что если мать останется в нашей семье, я уйду с фамилии Шлемовых, мне тако распутство не к душе.

Чего, чего, а такой несправедливости Дарья вытерпеть не могла. Она «в сердцах» побежала искать Матрёну, чтобы плюнуть в её подлые шары, но той уже не оказалось на работе.

***

Она не помнит, как дошла до дома. Парализованная свекровь встретила Дарью встревоженно. Сноха пришла побледневшая и заплаканная. Вовочка стоял у табуретки плакал и хотел есть. Людвиг с классом находился на сельскохозяйственных работах. Дочерей дома не было. В камине потрескивали дрова, на шестке в чугунке начинала закипать картошка «в мундирах».

На голодный плач Вовочки Дарья сквозь слёзы ответила:

– Погоди, сынонька, шшас картошка поспет, будем есь. А где девчонки? – обратилась она к свекрови.

– Да в кино, сказывали, что пошли, – помолчав, спросила – чё с тобой, Дашенька, на тобе лица нет, чё случилось?

– Да ни чё, мамонька, – пробовала уйти от ответа Дарья.

– Даша, я ведь те не чужа, вижу, чё-то не то, кто обидел?

Дарья не могла больше держать боль в себе:

– Скажи , мамонька, кому я сделала плыхого?

Не отвечая на вопрос снохи, Аграфена повторила:

– Кто тобе обидел?

– Пришла сёдни на работу Зинка, обозвала меня потаскухой и проституткой.

Не совсем понимая произошедшего, Аграфена то ли Дарью, то ли саму себя спросила:

– Да чё она с ума сошла чё ли, – помолчав, продолжила, – но так-то просто она не могла сделать.

Дарья рассказала свекрови о деньгах, которые она накануне получила из рук Матрёны Шматовой.

– Дашенька, конечно, «Голод – не тётка», на всё пустишься, – Аграфена попыталась успокоить сноху, – особенно, когда робяты раздеты, дома не полешка дров, окромя картошки и есь-то не чё. А с другой стороны, вишь как всё обернулось. Конечно, обидно, когда в трудно время встречаются не только добры, но больше злы и зависливы люди. Но Зинке-то чё надо? – свекровь тяжело вздохнула. – Чё с деньгами делать, решай сама или дождись Тишу, приедет посоветует.

Дарья накормила свекровь и Вовочку. Дочери всё ещё не пришли из клуба. Мысли беспорядочно роились в голове: « Что же такое нехорошее я сделала в жизни, чтобы меня вот так вот принародно позорили. Да кто? Зинка. Уж она – то знает, как трудно нам и до войны было и сейчас. Тиша-то хоть был партийным, но не умел он тащить домой. Были пайки, было жалование, но на такую ораву детей, да ещё на тятеньку с мамонькой разве хватит?

Приходилось мне, да и сейчас приходтится, где за булку хлеба, где за какой – нибудь обносок шить людям бурки и тужурки. У Вовочки рахит – то ведь тоже от недоедаения. Конечно, спасибо Сыркиным, что не оставляют хоть детей голодными: то молочка, а то, случается, косточек для щей подбросят. Да и дети, когда приходят к ним, по за столу не остаются.

За что нас корить, за то, что так бедно живём, а от бедноты столько и нужды. Тишу в деревню угнали на уборку урожая. Там, наверное, тоже туго, мужиков да парней позабирали на фронт, урожай-то и некому убирать. Вот поэтому и неизвестно, когда Тиша приедет домой.

Может потому Зинка меня не любит, что Тиша порой из-за своей ревности не знает, что говорит. Зинке же везде всё надо знать, она считает, что на всё имеет право.

Слёзы всё ближе и ближе подступали к горлу. Красивое смугловатое лицо вздрагивало от незаслуженной обиды.

Ничто так не взволновало Дарью, как то, что Минька – её сын, её первенец, её ребёнок, который родился в настоящей любви, которым она всегда гордилась, его аккуратностью, стремлением осуществить свою мечту с раннего детства – стать лётчиком, вот он уже и лётчик, теперь отрекается от матери. Её «гордость» заявил самое страшное не ей – своей матери, а Зинке, что если я не уйду из семьи, то он уйдёт с фамилии Шлемовых. Значит, тогда в сарае, это была не мальчишеская несмышленость, а закипала осознанная злоба, и отхлестал он её вожжами в здравом уме. Стало быть, я позорю свою семью тем, что телом своим торгую.

Обливаясь горючими слезами, Дарья схватила злополученные деньги, подбежала к печке, открыла топку и стала «в сердцах» швырять в огонь по одной купюре, как – будто тем самым пыталась постепенно, но в то же время окончательно задушить, изничтожить то зло, которое против неё настроено.

Однако, деньги, как бы желая послужить в благородных целях, упорно сопротивлялись – они, то выпадали из топки, то долго не загорались, а когда занимались огнём, то корчились, как живые.

За этим-то занятием Дарью и застали пришедшие дочери. Роза вошла в комнату и увидела плачущую мать возле камина:

– Мама, чё случилось?

Дети постепенно меняли свой говор на более цевильный, город всё-таки.

Вместо ответа Дарья, увидев на Розе свою единственную выходную, синюю, отороченную чёрным мехом тужурку, испачканную древесными крошками, с обидой в голосе сказала:

– Роза, дочка, мене и так-то не в чем на люди выйти, а ты не только мою тужурку надела, дак ишшо и спачкала, чё ты делала?

Девочка испуганно начала оправдываться:

– Мама, на завтра дров нет, а по пути домой, нам попались старые доски, мы их и прнесли.

Ава подбежала к матери:

– Мама, ты чё делашь, зачем деньги сжигашь? – начала быстро собирать деньги с пола и забирать из рук Дарьи. – И откуда столь денег?

– Ава, ты не лезь, не твово ума дело, не хороши эти деньги.

– Что значит, хороши – не хороши. – не унималась дочь. – Дома нет ни лишнего кусочка хлеба, ни полена дров, а ты деньги – в печку.

Роза подошла к матери и обняла её:

– Мама, прости меня за самовольство, и почему ты плачешь?

Дарья ушла от ответа:

– Ладно, девки, ешьте картошку с молоком и ложитесь спать, завтра мене рано на работу, а вам в школу вставать.

Утром Дарья, собравшись на работу, сказала дочерям:

– Натопите печь, сварите похлёбку, Вовочку и мамоньку накормите, выкопайте оставшуюся картошку, а то вот- вот снег повалит. Мене обед сёдня не приносите, я раньше с работы приду.