Высказав свою, как ей казалось очень правдивую речь, Дарья немного оробела, ну как сейчас и её загребут в каталажку. И загребли бы. Но, то ли пожалел ГПУшник семью Шлемовых, зачем же до конца дерево рубить? В чиновничьем сердце бериевских времён появились гуманные чувства, то ли чувствуя свою непревзойдённость особенно в лице слабого человека, то ли засмотрелся на Дарьину красоту, но хозяин кабинета коротко бросил:

– Разберёмся, – выпроводил расстроенную женщину.

Как бы Дарья не билась за дело правое, как бы она не доказывала то, что её Тихон не сделал ничего такого предосудительного, опоздал на пять минут на работу, с кем это не

бывает. Как бы Дарья не обивала пороги самых представительных организаций, Тихона так и не восстановили в партии большевиков.

Добра своим рвением она не добилась, а вот неприятностей нажила и от кого? От собственного мужа. Закралось же в душу Тихону подозрение. Как так могло получиться?

Наступило такое страшное время, когда за одно опрометчиво пророненное слово можно загреметь на много лет за колючую проволоку. В их родстве уже подобная беда живёт.

Как же так получилось, что Дарья после своих слов могла уйти из ГПУ безнаказанно? Не может быть, чтобы партийцы, а тем более ГПУшники, пожалели детей и избавили Дарью от тюрьмы. Эти бездушные особы ни с кем и ни с чем не посчитаются. Стало быть, остаётся одно: у его супруги опять появился любовник.

***

      Мало – помалу жизнь снова входила в свою колею. Шлемовы переехали в Рудницк, где жила сестра Тихона Сакля, вместе-то как-то легче переносить все жизненные неурядицы. Тихон устроился работать в пожарную часть, на должность пожарного,

И опять с закипавшей ревностью он обратился к жене:

– Слушай-ко, Дарья, ты опять берёшься за старо?

– Ты о чом, Тиша? За чё тако старо? Чё-то я не могу понять?

– Ты забыла Сергейчика, чё ли?

– Тиша, может хватит дурью маяться. Не было у меня никогда ни чё с Сергейчиком. Мало ли какой мужик засмотрелся, так чё же топерь будешь делать.

Тихон, едва сдерживая себя:

–Не шшерся ему, как… последня сука. И не мажь морду. Для кого ты всё прихорашивашся?

– Тиша, ты чё, ты чё, нешто я – старуха?

– Зато я уже не молодой, а позорить меня и робят я тобе не дозволю. – Немного помолчав, добавил: – Значит так, Даша, не добивайся того, чтобы я тобе запёр в доме и никуды не выпускал.

Тихон в сердцах хлопнул дверью и ушёл. Вернее, он не знал, куда идти. На душе кошки скребут. Сколько сразу навалилось неприятностей и проблем. Всё можно пережить, всё сдюжить, когда тыл будет крепким. Для Тихона не только на сегодняшний день, но и на все времена самый прочный тыл – это его семья. Скорее всего, он желает подобного тыла. Но о какой прочности может идти речь, если в его доме полный разброд и шатание.

То, что, его исключили из партии очень трудно пережить, а то, что он стал рядовым бойцом пожарной части, ничего особенного. Тихон никогда не рвался к карьере. Не смотря на его аналитический склад ума, на его философское мышление, на то, что он при желании мог достигнуть головокружительных высот, Тихон не стремился к этому. Отсюда, вероятно, и разжалование до рядовых, он воспринял выше спокойного.

А вот, что касается материальных интересов, прокормить такую семью немыслимо трудно. Дарья уже сколько раз говорила, что пойдёт работать. Но как вспомнит Тихон, что стоит только его жене где-то появиться, все мужики на ней глаза ломают, он от ревности окончательно заходится. Несомненно, нужно смириться в этой жизни с тем, что Дарья молодая и красивая и так будет всегда. Да и в доме полуголодное существование занимает главенствующее место. И это отражается, в первую очередь, на здоровье парализованной и престарелой матери и детях:

Роза уже вся изпростыла. Постоянно – и в холод, и в дождь отстаивает в очередях за хлебом. Семья-то большая, а хлеба дают в ограниченном количестве. Вот и приходится

ухитряться и изворачиваться, чтобы встать в очередь длиной в километр – в два, три раза: то она придёт в своей одежде, то на голову платок оденет, то вообще мальчишкой прикинится. Вообще, в последнее время что-то плохо стало с продуктами. Что называется ни денег, ни питания.

Вовка только-только вроде начал передвигаться, но рахит развился от недоедания, а может на слабость ручек и ножек сказались приключения семидневного малыша в крапиве, хорошо, хоть горбатым не стал.

На престарелую мать смотреть больно. Сколько ей пришлось вытерпеть. Отец – выпивоха был, хоть и заводишко свой имели, а сколько, пропивал, достатка-то не видели.

Да ещё и погуливал, вот уж точно: «Седина – в бороду, а бес – в ребро». Мать всё воспринимала так, как ровно судьбой предназначено, мол, бабья доля такая – мужнин грех терпеть. Во время гражданской войны, Изота – младшего брата Тихона белогвардейцы живьём закопали. Как такое вытерпеть, а она всё вынесла.

Немного, вроде, «зажили старые раны», Порфишку арестовали, да ещё и «Врагом народа» клеймили. Опять, горе, которое неизвестно когда зарубцуется? Что за жизнь такая? Говорят, что жизнь всегда в белую и чёрную полоску, вот только уж чёрного слишком много у Тихона на веку.

Вот в таком нелёгком размышлении Тихон, сам того не замечая, подошёл к дому своей сестры Сакли. Дом у них большой, пятистенный, срублен из добротного дерева, он стоит на горе, которая в народе называется Кордоном. И неизвестно почему, может быть, из-за высокого фундамента, но он выделяется из многочисленных домов и домишек, усыпанных по всей горе. Так, что дом их отчётливо просматривался с противоположной горы.

Хоть и в богатстве живёт Сакля, а всё-таки, незавидная у неё судьба. Вышла замуж за вдовца на пятерых ребятишек, да двое детей совместных. Муж у неё далеко не из простых. Тяжело о подобных людях судить однозначно. Вот, вроде, правильно строит свою жизнь «На одном месте и камушек обрастает». А он не только свил себе крепкое гнездо на годы, на века, обзавёлся большой семьёй, но в корень смотрел этот кряжестый мужик, когда женился на Синклитикие. Кроткая, послушная, уступчивая и терпеливая женщина всю тяжесть несёт на своих плечах, ни в чём не обделяет, а, напротив, « на равных» со своими детьми воспитывает приёмных.

***

Тихон вошёл в дом сестры. В комнате, служившей столовой, один дверной проём вёл в крошечную кохоньку. С другой стороны можно было войти в просторную горницу, а оттуда в спальню.

Вошедший Тихон обнаружил следующую картину: посредине столовой молодой парень склонился над тазом. Сакля, поливает ему на голову и на голую спину тёплую воду ворчит:

– Гриня, ты Гриня, коли, только, эта все кончится?

– Никогда, мама? – слегка поёживаясь от ушибов, категорично ответил сын.

– Видано ли это дело, когда тобе по морде хлешшут. В кровь тобе изобьют. Вместо того, чтобы сказать, что я не мальчишка, чтобы просто так били больше не пойду. Он смет ишшо сказать: «никогда, мама» – не унималась Сакля.

Тихон, наблюдая за медикогигиенической процедурой, немного обмяк душой.

– Дядя Тиша, скажи хоть ты маме, что бокс – игра настоящих мужчин – поднял своё избитое, но красивое лицо сероглазый с пухлыми губами молодой парень.

С вьющейся каштановой шевелюры струйками стекала вода.

– Конечно, каждый парень к семнадцати годам уже должен стать настояшшим мужиком, а не мальчишкой, – согласился Тихон с племянником.

– Вот, видишь, мама, мне ведь скоро в армию, а я что буду там кисель – киселём, – обрадованный поддержке старшего друга и любимого дяди, продолжал отстаивать свою точку зрения паренёк.

– Да, неушто в армии, обязательно надо мордобой устраивать?

– Готов к труду и обороне, – с какой- то иронией в голосе вставила своё меткое слово, показавшаяся из горницы старшая сестра Валентина.

Это была высокая, статная и красивая девушка. Прямые чёрные брови

подчёркивали голубизну глаз. тёмно-каштановые густые и пышные волосы были аккуратно уложены, Чуть припухлые красные губы деловито сомкнуты. Валентина отличалась особой принципиальностью, правильностью и решительностью.

– Не даром мой братец сдавал нормы ГТО и стал ворошиловским стрелком, – затем перевела взгляд на дядю: – Чё с тобой, дядя? – спросила настороженно Валентина.

– Да ничё такого, – уклончиво ответил Тихон.

– Как это «ничё», у тебя даже брови вздрагивают. Опять дома с тётей Дашей поссорились? – допытывалась девушка.

Тихон рассказал о своих извечных сомнениях в верности своей жены, Синклитикия в это время убрала таз с водой после смывания побоев сына и, поставила на стол большую сковороду с томлёной в печи кортошкой и свиным салом, налила в большие кружки молока. Гриша нарезал ломтями пшеничный хлеб.

За едой разговор продолжился:

– Тут разобраться надо, а не решать с кондачка. Тиша, ты помнишь, – обратилась Сакля к брату, – как мы тобе с мамой и тятенькой отговаривали жениться на Дарье, шибкы уж разница у вас в возрысте, да и пы хырактеру вы не пыдходите друг к другу. Порфишка тобе уговаривал, не отбирать у него Дарью. Его она невеста-то была. Ты никого не послушал, а топерь ничё не попишешь. Топерча сказываются года-то. Да и с кондачка решать не дело. Попробуйте сами разобраться в ваших отношениях. У вас робяты, для них надо жить.

– Сакля, я немного успокоюсь, она опять чё- небудь придумат.

– Чё же шшас придумала?

– На работу собралась устраиваться.

– Что же плохого, ежели Дарья работать пойдёт? – не поняла сестра.– Вы концы с концами еле-еле сводите, а тут кака ни кака, а лишня копеечка, появится.

– Да ведь она опять будет шашни разводить. Мужиков –то на руднике, знашь, сколько.

– Тиша, не о том ты думашь, не о том, – всё больше раздражалась сестра.

***

      Дарья стала работать стрелочницей в рудоуправлении.

Продуктовые карточки отменили, и жизнь начала налаживаться. Не приходится теперь Розе выстаивать на морозе, чтобы всеми правдами и неправдами купить как можно больше хлеба.

Для Дарьи работа стрелочницей, кроме небольшого дохода в семье, была ещё и своеобразной отдушиной. Новые общения, новые подруги –

Валентина и Ольга. Одна – диспетчер, другая – курьер.

Подруги восхищались Дарьей: такая молодая, да красивая, а вон сколько ребятишек.

С одной стороны, вроде, это хорошо – детям радоваться надо. А с другой стороны – за 10 -15 лет с мужем-партийцем, которого в буквальном смысле слова, если партия позвала, то в огонь и в воду без промедления. Исколесила за ним весь край. Здесь и про себя забудешь.

Подруги прикипели к Дарье всей душой. Да её нельзя и не приметить, красивая, боевая, весёлая, озорная, но в тоже время обделённая настоящим душевным теплом и замотанная женщина.

Реденький раз, когда выдавался какой – то «просвет» в заботах Дарьи, они собирались вместе за чашкой чая, а может быть и за чарочкой. Дарья играла на балалайке,

пела, шутила. А вот о своей семье почти ничего не рассказывала. Да и без рассказов было понятно, что не просто жилось на белом свете бабёнке. А здесь, как будто что-то предчувствуя, разговорилась.

Дарья взяла балалайку осторожно провела по струнам и запела:

Ох, какая я несчастная,

Да уродилась я на свет.

Злые люди ненавистные.

Да хочут с милым нас развесть.

Вот придёт домой с работушки,

Да я лошадок уберу…

Голос у Дарьи задрожал, в глазах застыли, как бриллианты, слёзы. Смугловатое лицо подёрнулось румянцем. Дарья склонила голову на лежащую на столе руку и заплакала.

От содроганий её красивые волнистые тёмно-каштановые волосы, вздрагивали, как будто играла волна с волною.

– Даша, да чё случилось-то? – встревожились подруги.

– Ох, бабоньки, – немного успокоившись, прошептала Дарья, – совсем меня Тиша извёл, не верит не единому моему слову, не единому шагу. Уж и клялась и божилась перед ним, что не в чём не грешна, всё равно не верит, – Помолчав, продолжила: – А тут ишшо и сердце чё-то не то, что болит, как чё-то предчувствует, тоска кака-то.

– Може потому, что ты бьёшся как рыба об лёд?

– Може, да только это чувство ишшо с прошлого года не покидат меня.

– А чё тако случилось? – спросила Валентина.

– У нас робяты Людвиг с Розой кажно лето отдыхают в лагерях. Дак в начале прошлого лета, чё-то уж не помню, Роза дома задержалась, а Людвиг с отрядом организованно заехал. Ну дак вот мы с утречка с дочкой отправились в пионерский лагерь. Идём с ней коло озера. Вода чиста, как слезинка. Солнышко постепенно подыматься над горизонтом, и солнечны лучи отражаются сначала малиновым, а потом золотым светом, перрезая водну гладь. А птицы-то как дивно поют. Никогда я, бабы, не слышила такого гомона. Как будь-то души человечески пербранку затеяли. Одна чё-то кричит, будь-то бы ругатся, друга навзрыд плачет, третья над имя хохочет, что есь мочи.

И вдруг всё смолкли и только кукушка закуковала. Роза пустилась с вопросами к кукушке: «Кукушка, кукушка, сколь лет мине на свете жить?» Кукушка кукует, девчонка моя шшитат . Шшитала, шшитала, со шшоту сбилась. Потом ишшо: «Кукушка, кукушка, а сколь осталось жить моей маме?» И начала было шшитать: «Раз» – кукушка кукнула и улетела. Роза сразу реветь начала, слезымойка она у нас, по любому поводу плачет:

« Мама, нешто правда, что ты только один год проживёшь?» Я её стала успокаивать: «Да ты чё, дурочка моя, почему я проживу один-то год? Я ишшо молода, чтобы о смерти думать».

А сама весь этот год постоянно в какой-то тревоге нахожусь, ну, как и вправду последний год доживаю.

– Да будет те, – успокоила её Ольга, – мало ли чё тама кукушка кукнула, ты топерче и будешь верить всем птицам. Кукушка–то она на то и кукушка, чтобы высидить кукушат да улететь, дэ ишшо таких, как ты, людей баламутить.

Чтобы уйти от скорбной темы, женщины решили перейти на другой разговор.

– Даша, говорят, что у вас шибко ребетёшки таланны, что петь, что плясать, что на балалайке играть.

Дарья как будто вся преобразилась от такого перехода. Глаза заблестели радостным светом, маленькие губы растянулись в улыбке, обнажая ряд белоснежных крепких зубов.