Степану стало жалко друга. Всегда шумный и весёлый, он, казалось, не имел в жизни никаких проблем. Тем более – сердечных мук. А тут такое.

– Не видишься с нею?

– Я на встречи выпускников не хожу, – глухо отозвался Михалыч. – По этой, так сказать, причине. Хотя в прошлом году встретились случайно, в Перми. На вокзале. Я своих девок на юга провожал, а она в компании каких-то людей была, я так и не понял, чьи там дети. Посмотрели друг на друга, и разошлись в разные стороны.

– Ну а как посмотрела-то? Ласково, приветливо, или безразлично?

– Я не знаю, как она на меня посмотрела, вот только у меня аж ладони вспотели, когда я её увидел. Правду говорят, что первую любовь хрен забудешь…

История, рассказанная другом, настроила Степана на особый лад. Он и сам был свидетелем той эпохи, помнил тех девушек, которые берегли себя и не прощали обид, а если влюблялись, то на всю жизнь. Жаль, конечно, что сейчас всё иначе. Всё, что делал Степан в этой жизни, было сделано ради денег. Как не крути, но во главе всего стоял Золотой телец. И он, его контора, и все вокруг либо приносили ему дары, либо кормились я его пастбища. У Михалыча был хотя бы комсомол, а у Степана не было даже этого. Ничего, кроме внутренней пустоты, которую нечем заполнить, сколько золотых монет туда не кидай.

До деревни дошли уже в темноте. Хорошо ещё, что у Михалыча была старая Нокия, которая светила ярче лазера. Но увидев цель их путешествия, Степан был слегка озадачен. Он рассчитывал увидеть здесь «классическую» деревню с опрятными домами и оградами, а оказался на краю невзрачного мирка. Два десятка прилепившихся по обе стороны железнодорожного полотна домишек, вот и всё богатство.

– Радик, кстати, дома, – указал Михалыч на последний дом справа. – Вон его машина стоит. Значит эта неделя выходная.

– Радик? Он Радион, или это прозвище такое? – на всякий случай решил уточнить Степан, чтобы ненароком не сесть в лужу, мало ли что.

– Нет, он Радик. Яныбаев Радик Булатович. Башкир. Тут их много.

– А! – Степан хмыкнул. – Я думал, может, он Радий. Сын какого-нибудь физика, например.

– Да ну, нафиг! Кто ж так будет ребёнка называть?

– Ну а что? – Степан пожал плечами. – У Пелевина, к примеру, героя назвали Вавилен, что означает: Василий Аксёнов Владимир Ильич Ленин. Такой вот коммунист-шестидесятник был его отец.

– Конченый он какой-то.

– Кто?

– Ну, Пелевин этот. Друг твой?

– Ну, да.

Поглазев по сторонам, Степан быстро выяснил, что по сравнению с односельчанами, Радик ещё неплохо устроился. К старому домишке примыкала массивная пристройка, за счёт которой дом казался просто огромным. К тому же, прямо напротив низенькой калитки пристроилась трёхдверная «Нива», а больше машин, за исключением вросшего в землю УАЗа-«буханки» неподалёку, здесь не наблюдалось.

Михалыч, на правах друга, отпёр калитку изнутри, и поднялся на низкое, в два порожка, крыльцо, позвонил в дверь. Запоздало залаяла собака, на которую он прикрикнул, и та замолкла. Дверь почти сразу открылась, и на пороге появился человек среднего роста, немного полноватый, с таким добродушным выражением лица, что сразу стало понятно, это и есть Радик. Как только он узнал гостя, его лицо ещё больше просияло, как у Нестора Петровича после его чудесного спасения Петрыкиным. Обнявшись с другом, Радик тепло поприветствовал Степана, протянув ему узкую, словно девичью, ладонь.

Оказавшись в новом доме, Степан принялся крутить головой. Как он и ожидал, всё внутри его было выполнено из дерева, кроме, разве что, окон. Те, как ни странно, были пластиковые.

Отдуваясь, Михалыч сел разуваться, велев Степану сделать то же самое, и тот в который раз подумал, что хорошо, что он меняет носки каждый день, и каждый день принимает душ. Тапочки им принесла хозяйка, и они, наконец, познакомились. Супруга Радика была, скорее всего, ровесница мужу, и встретила гостей так приветливо, будто они расстались пару дней назад, а до этого дружили всю жизнь. Выглядела Ольга удивительно хорошо. Узкие короткие джинсы и простая футболка выгодно подчёркивали её фигуру, а прямые светлые волосы обрамляли умное и приятное лицо. Усадив гостей в большой комнате, Ольга налила всем «пять капель» за знакомство и сразу убежала на кухню, хлопотать. Выпив и удобно расположившись на хозяйском диване, Степан почувствовал себя легко и непринуждённо.

За ужином, простым, но удивительно вкусным, выяснилось, что Радик работает в Перми, программистом в какой-то воинской части, хотя сам не военный, штатский специалист. Ольга нигде не работает, посвятив себя дому и любимым книгам. Было заметно, что Ольга любима мужем, знает это, и принимает как должное. Степану было забавно наблюдать, как его новые знакомые подтрунивают друг над другом, постепенно поясняя Степану историю их знакомства, то и дело рассказывая ему весёлые истории из их общего прошлого и настоящего. Их появлению действительно были рады, и расспросив нового гостя о цели его визита в их глушь, даже прониклись к нему уважением.

Собирая посуду, Ольга отказалась от Степановой помощи, велев мужу проводить гостей в кабинет, пообещав в скором времени уложить всех спать. Степан и сам чувствовал приятную слабость в членах и огромное желание прислонить куда-нибудь голову. После пешей прогулки, солянки, водки и тепла этого дома, сил продолжать беседу почти не осталось.

Заваленная разнообразным компьютерным хламом, комната служила хозяину чем-то вроде мастерской, но в ней был диван, и усадив гостей, Радик открыв задрапированную обязательной здесь москитной сеткой форточку, достал сигареты и закурил. Предложил гостям, но те отказались. Степан – потому что не курил никогда, а Михалыч – потому что выкурил по дороге последнюю, лимит.

– Да, ребята, порадовали, – процедил сквозь дым, разомлевший от водки хозяин, не скрывая, как тяжело ему даётся удерживать равновесие. По всему было видно, что пить он совсем не привык, и напрасно решил тягаться с Михалычем, тут даже Степан пришёл к финишу вторым. – Что скажешь, Степан? – обведя рукой комнату, а, по факту, тайгу, Радик доверительно смотрел на гостя. – Так и живём.

– Хорошо живёте, – отозвался на это Степан, ничуть не покривив душой. – Правильно.

08

Утро было солнечным. Отмытые вчерашним дождём, сосны стояли по стойке смирно, нарочито не стесняясь своей наготы. Воздух был наполнен ароматами земли, травы, хвои и тысячами других ароматов, которые привыкший к городской вони Степан не мог распознать. Ему на помощь пришёл Михалыч, вдохнувший полной грудью и выдавший на это всё: «Тайга»!

Под подошвами сапог снова хрустел гравий, но не как вчера, обречённо, а по-другому, молодцевато. Степан шагал, подставив небритое лицо солнцу. Сзади пыхтел Михалыч, едва поспевая за товарищем. Степану не терпелось снова оказаться на участке и запустить свою «дримтим» на полную мощность.

– Как думаешь, – бросил он через плечо, немного сбавляя шаг. – Сегодня на 40-й километр выйдем?

– А где он? – пробурчал сзади изрядно запыхавшийся Михалыч. – Я чё-то карту плохо помню.

– А вон, где куст какой-то растёт. Там топоним хороший, балка.

– Это жимолость.

Действительно, там, куда указал Степан, почти вплотную к полотну подходил овражек, который венчал, как будто специально здесь посаженный, невысокий куст с маленькими синими плодами.

– Хрен знает, Стёп. Отсюда до скалы метров сто, и до скалы мы вчера не дошли чутка.

– И поэтому?

– И поэтому попробуем.

– Слова не мальчика, но мужа. Куст, кстати, распорядись не трогать. Пусть растёт.

Пройдя ещё несколько десятков шагов, Степан вдруг остановился и с тревогой оглянулся. Сосны по обеим сторонам заброшенного полотна были спокойны и величавы. Утреннее солнце ласково перебирало их иголки, нисколько не беспокоясь о том, что здесь забыли два человека в столь ранний час.

– Михалыч, – тихо проговорил Степан, кивая на куст. – Ты его вчера здесь видел?

– В каком смысле, Стёп? Конечно, тут он и стоял.

– Нет, я серьёзно, – Степан сморщил лоб и потёр переносицу, вспоминая. – Вон балка, отсюда видна. Я, когда вчера мимо неё шли, ещё подумал, что отсюда, наверное, расщелина начинается, которую полотно огибает.

– Ну, наверное. – Михалыч пожал плечами. – И что?

– А то, что вчера я этот овражек увидел, и сразу карту начал вспоминать, с какой стороны расщелина от полотна, слева или справа? Потом полотно начало вправо забирать, тут я и вспомнил, что точно – слева.

– Так вот ты о чём думаешь, когда ходишь угрюмый и слова из тебя не вытащишь. Поменьше голову напрягай.

– Я что, угрюмый? – Степан, не отрывавший глаз от овражка, перевёл удивлённый взгляд на товарища. – Правда?

– Нет, блин, весельчак!

– Ладно. – Степан задумался. – Тем не менее. Овражек я этот заметил, а вот куст, вот этот самый куст – нет. Хоть он и стоит на самом видном месте.

– Да ладно, – хохотнул Михалыч, а потом вдруг посерьёзнел, и, посмотрев на балку, протянул руку к Степану. – Дай-ка карту.

– Зачем она тебе? – удивился тот, но всё же, полез в нагрудный карман штормовки и достал оттуда сложенную в несколько раз, уже изрядно потрёпанную цветную карту местности, купленную им ещё в Перми. – Мы же правильно идём. Вроде…

– Правильно-то правильно, да только… – Михалыч нашёл нужное ему место и повёл по бумаге грязным ногтём. – А, вот, – облегчённо вздохнул он и поднял глаза на Степана. – На месте овражек, а я уж засомневался. Напугал ты меня, брат.

– В каком смысле, на месте? – больше прежнего удивился Степан, принимая обратно бумагу и пряча её в карман. – А где ему ещё быть?

– Да как тебе сказать, «где»? Пошли.

Толкнув Степан под локоть, он не спеша пошёл вперёд, раздумывая над чем-то. Со стороны казалось, что Михалыч знает какую-то страшную правду, но не решается доверить её Степану. Тот молча шёл рядом.

– Понимаешь, какая штука. Тайга – это не просто лес. Тайга – она живая. Я тут всю жизнь прожил, и верю в это. Я с детства помню истории про охотников, которых тайга не отпустила. Ты сейчас скажешь – байки. Я тоже так думал, пока сам не убедился. Мне лет двадцать тогда было. Мужик из нашей деревни пропал на охоте, по осени. Мы его всей деревней тогда искали, с ментами, несколько дней. Да как тут найдёшь, – Михалыч развёл руками, – когда вон она какая. Ну, пропал и пропал. Хотя странно всё равно, охотник он был матёрый. А весной, как только снег сошёл, приходит участковый и говорит, пошли, мужики, на опознание, вроде, вашего нашли, пропавшего. Пришли на место. Он лежит лицом вниз. Одежда цела, зверьём не подранный. Перевернули – он. Глаза зажмурены и в ладонях по горсте земли, словно он полз куда-то, или цеплялся, наоборот, за землю-то. И, главное, недалеко совсем от деревни. Но сам не дошёл, и мы его не нашли.

– Так может, его убил кто-то? – возразил Степан, уже подозревая, что Михалыч сейчас докажет обратное.

– Не. Ран на теле нет. Плюс возле него ружьё нашли, и почти полный патронташ. Ружьё хорошее, дорогое. Если бы убили – забрали бы.

– Ну, хорошо. В смысле, ничего хорошего, конечно. Может, инфаркт у человека случился?

– Может, и инфаркт. Только пойми, что мужик он был здоровый, всё жизнь на охоту ходил. Я к тому тебе это говорю, что тайга так морок может навести, в двух соснах заблудишься. Вот ты сказал, что куст этот вчера не заметил. Я сначала подумал: «гонит». А потом ты про овражек этот заговорил, и я все рассказы сразу вспомнил, про то, как зарубки и самые заметные ориентиры вдруг исчезают, а потом обратно появляются.

– Михалыч, ты реально в это веришь?

– Да как не верить?! – вдруг повысил он голос, и, оглянувшись по сторонам, словно желая убедиться, что никто не подслушивает и не смотрит, достал сигарету и закурил. – Пару раз сам видел. Приходят люди из тайги, грибники, или охотники, оборванные, голодные, и рассказывают, как всё было. Шли они значит, как обычно, потом раз, там, где сосна должна стоять приметная, или зарубка, ни сосны, ни зарубки, ни хрена. Начинают её искать, блудить, а вокруг всё незнакомое. Или вышел, ты, к примеру, к речушке. И точно знаешь, что в паре километров вниз по течению должен быть посёлок. Идешь, идешь. Три километра идёшь, четыре, пять. Посёлка нет. Ничего нет. А потом, если чудом к людям выйдешь, то оказывается, что это всё совсем в другой стороне.

– А ты не думал, что человек может просто заблудится?

– Думал, конечно. И многие так думают. Только ни хрена это не просто. Потом некоторые специально туда ходят, опять. И зарубки свои находят, и тропинки. Один мужик рассказывал, что банку свою консервную нашёл, и место, где ночевал. Метрах в двадцати от сосны, которую искал. Как он её не заметил? – Степан пожал плечами – То-то!

– Так, а овраг этот причём? – снова оглянувшись на злосчастный куст, спросил Степан, но тот уже растворился в тайге. – С ним что не так?

– А то, что на тебе тоже может быть морок, как и на мне. Вот ты сказал, что помнишь, что вчера овражек был слева. А если бы он на карте оказался справа, ты представляешь, что это означало бы?

– Нет, – коротко ответил Степан и почувствовал, как в его груди появилось липкое неприятное чувство. Что-то вроде страха.

– Это значит, что тайга отводит нам глаза. Это значит, жди беды. Но не ссы, всё на месте.

Послушав Михалыча, Степан посмотрел вокруг другими глазами. Тайга уже не казалась ему добрым зелёным морем, про которую сложили песни добрые советские геологи. Напротив, могучие сосны стали представляться ему злыми великанами, равнодушно взирающими на смерть заблудившегося среди них человека. Невольно стали вспоминаться все те истории, про которые он слышал или читал, про пропавших людей, самолёты, целые геологические партии, перевал Дятлова.

Войдя в расщелину, он невольно стал всматриваться в трещины, покрытые мхом уступы, кривые чахлые деревца, которые уже не вызывали жалость, а были похожи на скрюченные пальцы, торчащие из мрачных тёмных глубин.

– Если всё это правда, – решил продолжить он жутковатый, но крайне интересный разговор, как только каменная громадина осталась позади, и снова стало светло. – Как же вы здесь тогда живёте?