– Закурил бы ты, что ли, – нарушил молчание Степан, и удивился звучанию своего голоса. Тусклые, лишённые объёма звуки, слетали с языка на расстояние вытянутой руки и упирались в тихое эхо от скрежета сосен о низкое серое небо. – Гнетуще как-то здесь.

– Нормально, – отозвался Михалыч, доставая сигареты. Закуривал он всегда одинаково: сунув сигарету в рот, он извлекал из кармана массивную зажигалку «Зиппо», и каким-то неуловимым движением одновременно открывал крышку, прокручивал колёсико и подкуривал. Было в этом что-то ковбойское, что восхищало Степана и заставляло смотреть на этот ритуал снова и снова.

Метров через тридцать, скала полого перешла в подлесок и полотно стало забирать вправо, чтобы обогнуть, если Степан правильно помнил карту, глубокий овраг. Сам овраг с насыпи видно не было, деревья здесь стояли к «железке» почти вплотную, да и смотреть на него особого не хотелось, овраг как овраг, только большой. Судя по всему, здесь и начинался ландшафт, который специалисты называют предгорный увалисто-грядовой, а это значит, такие каменные гребни и распадки ещё попьют у них кровушки.

Всю свою жизнь Степан прожил в городе и не представлял, как люди живут здесь, среди тишины. Он бывал в отдалённых деревеньках, в основном, по работе, и всегда думал о некой обречённости местных жителей, не способных воспринимать мир иначе, как посредством спутниковой тарелки, или водки, кому что нравится. Однако Михалыч, живущий здесь с рождения, не был похож на те сонмы пьющих русских мужиков, погоняющих своих баб и детей, коих Степан повидал немало. Пил он, конечно, мастерски, однако голову, не терял. И Степан, пользуясь моментом, решил узнать, что его друг думает по поводу всего этого.

– Михалыч, – обратился к нему Степан. –  Расскажи, как ты живешь?

– Так я же тебе рассказывал, ты что, не помнишь? – Михалыч выглядел удивлённым.

– Когда? – удивился в свою очередь Степан. – Не было такого.

– Здрасьте, – Михалыч хохотнул. – Когда в кабак ехали.

– Так я проспал всю дорогу.

– Ни хрена ты не проспал. Разговаривал со мной, про какую-то бабу с работы упоминал. Не?

Степан покачал головой.

– Ну, ты даешь, брат. Это водочная амнезия называется. Я про жену тебе рассказывал, про дочь. Про то, как шестнадцать лет уже живём вместе. Помнишь?

– Прости. – Степан пожал плечами. – Пусто.

– Ничего. Ты лучше про себя расскажи. Как живёшь? Бобыль бобылём?

– Ну почему? – смущённо ответил на это Степан. – У меня тоже дочка есть.

Степан не любил рассказывать о своём неудавшемся браке, но понимал, что носить эту печаль в себе тоже не стоит. Тем более, что бывшую жену он не любил, и мог говорить о ней совершенно спокойно. Всё бы ничего, если бы не дочь…

– Представь, я был когда-то женат. Женился по любви. По крайней мере, я тогда так думал. Очень спонтанно, на своей однокурснице. Она меня пять лет не замечала, а потом раз, и началось. Это потом я узнал, что ей кто-то «хвост прищемил», и свой промах она прикрыла браком со мной. Почти сразу забеременела, родила.

Первое время жили нормально. Я работал, она дома сидела. А когда пришла пора дочку в садик отдавать, жена мне и говорит: так, мол, и так, давай я с ней ещё посижу, а то простуды там всякие, дети заразные. Я согласился. Зарабатывал я тогда неплохо, её родители нас не забывали, мои помогали. Тут и началось. Стал я замечать за ней какую-то невероятную лень. Бывало, придёшь поздно, уставший, а дома хлеба нет. Я у неё спрашиваю, почему, а она отвечает, прости, мол, замоталась. Стирка-глажка, пятое-десятое. Я раз промолчал, два промолчал, потом поругал. Та шипит в ответ. Знаешь, как-то неприятно так шипит.

Михалыч кивнул.

– Нам долго ещё идти?

– Долго. Рассказывай.

– Ну а дальше – больше. Приходит к нам однажды соцработник. Сашке, так дочку зовут, уже почти четыре было. Я, как на грех, дома был, в отпуске. Вы, говорит, почему дочку вашу никуда не водите? Моя тут насупилась, и отвечает: а куда? Как куда?! – та аж подпрыгнула. На занятие развивающие, к логопеду. Моя краснеет, молчит. Та дальше поехала. Покажите мне, говорит, книжки, которые вы ей читаете. И тут покраснел я. Не поверишь – в доме один «Колобок», и тот, по которому я читать учился. Не знаю, как мы её проводили тогда. Короче, выяснилось, что дочерью моя бывшая жена не занималась вообще. Если ходила с нею гулять, то только до магазина, минут на двадцать, и домой. И только телевизор целый день смотрит, да жрёт. Тогда только кабельное появилось, ну я и подключил, дурак. Конечно, и моя вина в этом есть, – Степан поднял глаза к небу, до которого сегодня было рукой подать. – Но блин, Михалыч, как можно было так к ребёнку относиться?! В общем, разругались тогда вдрызг. И это было начало конца. А конец наступил, когда мы в школу пошли.

Отстояли линейку, заводим её в класс, а та в слёзы. Ревёт, за штанину мне держит, насилу за парту усадили. Учительница тогда сказала, мол, это нормально, не все дети могут сразу привыкнуть к смене обстановки, и т.д. Ну, ладно. Решили, с кем не бывает.

Но потом, недели через три, звонит сама и начинает так аккуратно расспрашивать. Вы её никому не показывали? Мы говорим, нет, а что такое? Говорит, что у неё проблемы с общением. Не с кем из одноклассников не разговаривает, на вопросы учителя не отвечает, сидит и молчит. И может так целый день просидеть. И не хотим ли мы перевести её в класс коррекции, там ей, видите ли, будет лучше. Тут всё и оборвалось. Мы и так жили плохо, а тут, сам понимаешь.

Поговорил с родителями, те меня поддержали. Не можем мы, говорят, больше смотреть на твои мучения. Конечно тут истерики, начались, скандалы, клятвы. Тамара и в грудь себя била, и на работу ко мне приходила, да теперь, слава богу, другие времена, и всем на её истерики похер. Даже вены порезать грозила, да только я не поверил ничему. Собрал я её вещи и отвёз к её матери в Курск, она оттуда родом. Та на меня волком смотрела, ни слова не произнесла. Тамара потом звонила, грозила квартиру отнять, якобы для дочери, да только отец у меня не дурак, он мне квартиру ещё до свадьбы подарил. Так и живу теперь. Раньше ездил часто, Сашку возле школы ждал, да только без толку всё это. Не хочет со мной разговаривать. Стоит и молчит. Не уходит, но и в глаза не смотрит. «Папкой» ни разу не назвала…

– Херово, брат. – Михалыч зло сплюнул себе под ноги, выражая своё сочувствие. – Не дай бог никому такую дуру.

– Да…

Выговорившись, Степан не почувствовал разочарования, вечного спутника своих бесед с родителями. Те всегда жалели его, а Степану нужно было совсем другое. Чего – он и сам не знал. Нажраться, да и плюнуть на всё, вот чего.

Дослушав Степанову историю до конца, небо совсем посерело. Дождь не перестал, но стал менее заметным, словно под тучу подставили ещё одно, более мелкое, сито. Даже всегда весёлый Михалыч на этот раз не спешил развлекать товарища, задумавшись о своём.

– Михалыч, а ты уверен, что нам будут рады? – нарушил, наконец, сонное шуршание подошв о гравий Степан, огибая огромную лужу, в которой рельсы скрылись по самую макушку. «Ещё одна просадка», – отметил он в уме.  – Стесним мы твоего друга. И одеты мы не комильфо.

– Как?

– Не как следует. У него, наверное, чистота, а тут мы, в спецовках, – Степан развёл руки в стороны, мол, посмотри на нас. – Да в сапогах.

– Ох, Стёпа, сразу видно – что ты городской. Расслабься. Мы тут фраки не носим. Сапоги аккуратно снимем и довольно. Все свои.

– Это вы тут свои. А я – непонятно кто.

– Не ссы, Ольга примет, как родного. А ты бы с цветами и с галстуком хотел заявиться, наверное, да? Тут такого не бывает.

– Не представляю себе, Михалыч, тебя с галстуком, – честно ответил на это Степан, рассмеявшись. – Да и себя уже как-то не очень.

– А я его, между прочим, два раза в жизни и надевал, – ответил на это его друг. – Первый раз – когда в комсомол вступал. Второй раз – когда женился.

– Ого! Ты даже комсомольцем был? – Степан присвистнул.

– Что значит «даже»?! – делано обиделся Михалыч. – Вступил в его доблестные ряды аккурат перед двадцать восьмым съездом партии.

– И что на нём такого было, раз ты запомнил?

– Да хер его знает. Просто он последним стал.

– А!  – Степан задумчиво почесал переносицу. – А зачем? Люди тогда в кооперативы вступали, а ты вон во что.

– Да много ты знаешь, сопляк, про те времена! – Михалыч озорно хрустнул пальцами. – Щас расскажу. Я тогда в техникуме учился, на втором курсе. В железнодорожном, кстати, прикинь! Учился, правда, из-под палки, и болтался, как говно в проруби. То в драку попаду, то в милицию. На занятия ходил через день, всё больше пивко в парке попивал, да на девок городских пялился. А те знаешь, как ходили тогда? – песня! В юбочках, у всех ножки ровненькие, каблучки цокают. Конечно, местные нас за девок били, ну и мы их тоже. Пару раз меня чуть не отчислили за это дело, но пронесло. Но участковый наш, Василь Василич, мужик оказался серьёзный, ветеран Афгана. Собрал он нас как-то после очередной драки, и сказал, что вариантов у нас два. Либо отчисление и армия, либо мы перестаём дурить, и задумываемся о будущем, конкретно, – о комсомоле. Типа, если я ленинские заветы изучу, то морды мне будет бить уже не так сподручно. «Накапал» в техникум, те загоношились, у них в комсомол уже недобор был, и вот комсомольцы мне руки жмут, правда, уже без торжественных речей.

Я сначала думал, фигня всё это, схожу разок-другой посижу для галочки, и отстанут, но… хрена с два. Оказывается, секретарём у нас была Полинка Краснова, краса и гордость нашего техникума. У нас все пацаны тогда по ней «сохли», а она ни-ни, ни с кем, одни только собрания на уме. Встретила нас, приласкала, и стал на собрания ходить регулярно. Бывало, сижу, смотрю, как она выступает, а внутри аж всё замирает, и не слушаю, что она там вещает, а только на губы её смотрю, и только про них и думаю… Ну и, натурально, стал идеями проникаться. Плакаты стал рисовать, транспаранты на митингах носить, и она стала на меня обращать внимание. Если нужно бюст Ленина принести – она ко мне, за литературой в райком съездить – опять я. Потом стали с ней иногда до общежития вмести ходить, через парк. Все пацаны мне тогда обзавидовались, а я рад до беспамятства.

И вот, по осени, поехали мы на картошку. Наши грядки, как полагается, рядом, я её вёдра таскаю, она на меня смотрит ласково. Ну, думаю, пошло дело. Пару дней мы эту картошку копал, а в пятницу вечером, как полагается, на дискотеку в местный клуб пошли. Я у Полины спрашиваю, пойдёт ли она, и знаешь, что она мне ответила? Что раньше никогда там не была, а в этот раз взяла с собой платье, смекаешь?

Михалыч толкнул Степана в бок, и тот, улыбаясь, кивнул.

– Ну, пришли. Местных в клуб набилось человек двадцать, нас – человек сорок. Мы с пацанами самогончика местного дёрнули, повеселели, и стоим, дергаемся под Модерн Токинг. Тут медляк. И мне бы её пригласить, а я струхнул отчего-то, сам от себя не ожидал. Неделю от неё не отхожу, а тут раз – и колени дрожат. Все уже по парам разошлись, а я стою как дурак, под ноги себе смотрю. Вроде решился, глаза на неё поднимаю, а тут хмырь уже один к ней подходит, из наших. Такой, знаешь, мажор, местный, пермский. В институт поступить – туповат оказался, а понтов – не меряно. При деньгах всегда, в джинсах.

Тут-то у меня ноги и ожили, и руки. Думаю, убью гадину, в смысле пацана этого, не Полину. Шагнул, было, к ним, а она на меня так ласково смотрит, и едва заметно головой покачает, типа не надо, не глупи. И я как будто на стену налетел. Музыка кончилась, тот тип от неё отлип, а я только тут заметил, что у меня кулаки сжаты, аж до боли. Отошёл к стене, сел. Минут двадцать так просидел, ни жив, ни мёртв. И только подумал уйти, ведущий объявляет «белый танец». У меня внутри всё оборвалось. Думаю – если пригласит этого козла, дождусь, когда все разойдутся, найду его, забью насмерть и пойду в милицию сдамся – вот так я её любил.

Степан был удивлён. Михалыч, хороший честный мужик, до сегодняшнего дня представлялся ему человеком слегка однополярным – водка, бабы, вот, пожалуй, и всё. А тут такое – любовь. А тот продолжал:

– Решился. Сижу, голову опустил, даже не смотрю в её сторону. Вдруг передо мной ноги в босоножках, сарафан белый. Поднимаю глаза – она. Протягивает ко мне ладони, приглашает. Встал, повёл её кое-как. Она мне руки на плечи положила, смотрит так тревожно и спрашивает, что со мной? Я плечами пожал, ничего мол, всё в порядке. Кое-как дотанцевали, я её к девчонкам отвёл, а она говорит: проводи меня после дискотеки до школы. Девчонки в школе жили, а мы в заготконторе. Я говорю, – хорошо.

Закончилось всё, вышли мы на улицу. Вокруг темно, тепло. Местные «Ижаки» свои завели, поехали девок наших катать, кого побойчей. Те визжат, рады. А мы идём, значит, к школе, молчим. Тут Полина меня под руку берёт, и спрашивает, отчего я так суров с нею, а я молчу, как долбоящер, и стыдно, хоть сквозь землю провались. Вдруг она останавливается, поворачивается ко мне, и ни слова не говоря, прижимается всем телом, будто птица раненая, а я её обнимаю, по волосам глажу. Знаешь, какие у неё волосы тогда были, а как пахли… А она на цыпочки приподнимается, хватает меня за шею и целует, неумело, но так исступленно, у меня аж мурашки по коже… Вот такие у нас тогда комсомолки были.

– А потом?

– Суп с котом. – Михалыч пнул сапогом торчащий «вихром» кусок доломита, и тот поскакал по мокрой насыпи, не оглядываясь. – Просрал я своё счастье. Начали мы с нею тогда встречаться, и всё нормально было, вот только Полина всё время переживала, что жопа всему приходит, комсомолу то бишь. Потом учебный год закончился, и я на лето к своим уехал, с огородом помочь, и с девкой там с одной спутался, из наших. Мы-то с Полиной только гуляли, да целовались, я ей под кофту-то залез всего пару раз, да и то мельком как-то. А когда я обратно в город приехал, Полине кто-то всё про меня и рассказал. Эта дура деревенская, наверное, и наплела, хотела, наверное, чтоб я ней остался. Полина меня тогда не простила, я на собрания перестал ходить, а потом и ходить стало некуда, всё коту этому самому под хвост.