Когда ушёл Михалыч, на прощание показав Степану «Но пасаран!», тот присел на блестящий рельс, и вытянул ноги. Стало очень тихо. Дизель давно не работал, и лесной дух, перестав прятаться, подошёл, поскрипывая сухими ветвями, к самому краю насыпи, чтобы получше рассмотреть, что же это всё-таки такое – железнодорожники.

На душе у Степана защемило. Глядя в серо-синее море тайги, он с тоской подумал, что не способен выразить словами то, что он так явно чувствует сейчас. Уезжать не хотелось. Не сейчас – вообще. Ему, как в детстве, хотелось набрать полную грудь воздуха и крикнуть что есть мочи: «Эге-гей»! Но делать этого он не стал. Вместо этого, поднявшись, он забрался обратно в вагон и лёг на тюки. Лежать было удобно. Вообще, в последнее время всё стало удобно. Кирзовые сапоги были удобными, спецовка сидела как влитая, а постель, застилаемая Ольгиными руками – царским ложем.

Невесомая сумеречная мгла сочилась сквозь щели вагона, и он поплыл на ней, как на лодке. Он снова увидел Лену. Та стояла у окна, повернувшись к нему спиной, в большой комнате, наполненной светом. Окно было открыто и длинная, невесомая прозрачная занавесь, наполняемая тёплым летним ветерком, окутывала её фигуру.

– Привет, Степан.

– Привет.

– Как ты там, дошёл до карьера?

– Почти.

Ветер подул сильнее, и длинные русые волосы скрыли от Степана её лицо, оставив только голос.

– Что же ты не звонишь? Может, потерял мой номер?

– Нет… прости, я позвоню, обязательно. Прямо сегодня.

– Зачем, милый, я же рядом…

Гудок, раздавшийся над самым ухом, заставил Степана вскочить. Несколько секунд он соображал, где находится, потом разом сел, протёр глаза и высунулся в открытую дверь вагона. Солнце давно скрылось, и на улице стало заметно темнее.

– Заснул чтоль? – окликнул его машинист, свесившись из окна «кукушки».

– Заснул, – честно признался Степан, тщетно пытаясь вспомнить, как того зовут. – Который час?

– Ехать пора, – ответил машинист, постучав пальцем по запястью. – Михалыч сказал, выжди полтора часа, разбуди шефа и трогай.

– Тогда, трогай.

Войдя в холл гостиницы, Степан снова обратил внимание на иконы, висящие над стойкой ресепшена, но на сей раз они не показались ему неуместным китчем. Это его удивило. Девушка за стойкой была новой, и оглядев Степана с головы до ног, спросила, может ли она ему чем-то помочь. «Постоялец пожил у Радика, но вернулся», – думал Степан, объясняя, кто он такой, и получая за это ключ.  «Успел если не надоесть, то понравиться».

В номере, за время его отсутствия, ничего не изменилось. Выйдя из душа, он нашёл на прикроватной тумбочке ставшие уже не нужными бумаги, прочитанную недолгими вечерами книгу про Ермака, и пачку презервативов. «Оптимист», – хмыкнул он про себя, задвигая всё это в ящик. Вытеревшись насухо, он сел на край кровати и невесело задумался. Чем ему заняться субботним вечером он не знал решительно. Для кабака он слишком устал, к тому же Михалыч уехал домой, а ехать туда без друга ему совсем не хотелось. Единственное, чего хотелось по-настоящему – это позвонить Лене.

Степан припомнил недавний сон, сообразил, что так и не рассмотрел её лица, а ещё вспомнил, что ничего не говорил Лене, настоящей Лене, не из сна, про конечный пункт их эпопеи – карьер. Хотя, это же был сон, с чего ему быть правдоподобным. Вот лицо не удалось рассмотреть – это обидно.

Решив прилечь и подумать об этом, Степан сразу заснул, и проспал до половины следующего дня, а вторую провёл в раздумьях, как жить дальше. Конечно, можно было жить, как жил, воспринимая Лену как приятное приключение, эдакий гусарский загул, яркое пятно в череде однообразных холостяцких будней, и наверное, в словах Михалыча была правда, поэтому Степан так боялся звонить.

Спроси он сестру, та наверняка бы посоветовала выбросить эту шалаву из головы. Секс с незнакомым мужчиной был для неё чем-то невозможным, как мир во всём мире. Степан в последнее время часто думал, что у сестры всё в жизни было просто. Закончила школу – поступила в техникум на медсестру. На втором курсе вышла замуж. Так у Степана появился зять-милиционер. Тот из органов, правда, вскоре уволился и занялся мелким бизнесом – стал что-то возить на собственной Газели. Через год сестра родила, ещё через год они купили квартиру в ипотеку. Теперь племяннику семь, сестра располнела, и у них всё хорошо.

Такой подход Степана не устраивал. Он не ждал, конечно, от жизни невероятных впечатлений, полагая, что безумные истории любви случаются только в кино, но и на жалкий компромисс: «женись – и будешь накормлен и обстиран», не соглашался, памятуя об ужасах своего неудачного брака. В общем – какой-то тупик.

16

В понедельник работали с опережением графика. Погода стояла как на заказ, местность возле карьера была заметно ровнее, деревья давно были спилены, резерв хоть и зарос невысокими подлеском, но был вполне проходим.

Во вторник вошли в карьер. Степан был доволен, хотя огромной радости не испытывал. Чувство неудовлетворения росло с каждым часом, и он не мог, поначалу, понять, почему. Потом догадался. Ещё день, два, ну три, может, неделя, и он закончит тут все дела, подпишет все документы и улетит обратно, а полотно, бригада, Михалыч, останутся здесь. Степан не часто находил друзей и уж точно не думал, что их так тяжело будет терять.

Укладывая последние клетки перед ангаром, рабочие всё чаще шутили, что в сопке расположен командный пункт, а карьер – для отвода глаз, и на самом деле здесь неподалёку спрятаны пусковые шахты межконтинентальных баллистических ракет, замаскированные под полянки. Степан этим байкам, конечно, не верил, но Михалыч утверждал, что по молодости такие слухи слышал неоднократно, да и военных раньше здесь было немало. Ещё он вспомнил, что в школе их возили на экскурсию на полигон, то ли танковый, то ли ещё какой, который впоследствии вроде и закрыли, но охранять не перестали, так как охота в тех местах запрещена круглый год, хотя никаких заповедников там нет. Степан ни с кем в споры не вступал, справедливо полагая, что им, местным, виднее.

Территория за ограждением была огромной, и, если бы не чаша карьера, здесь можно было устроить аэродром. Масштаб разработки поражал. Конечно, Степан, ещё со времён «Очевидного – невероятного» знал про кимберлитовые трубки в Якутии, но и здесь было на что посмотреть. Глубиной их карьер был метров пятьдесят, а диаметром – с километр. Грунт отсыпали здесь же – отсюда и сопка, а что там в сопке на самом деле – не его дело. Степану, как не специалисту, было не совсем понятно, что тут ещё можно было добывать, карьер казался «вылизанным» подчистую.

Вправо от основной ветки уходила другая, к гигантскому остову погрузочного терминала, пришедшего за десятилетия запустения в полную негодность. Её им ремонтировать не предлагали, да и не очень-то хотелось.

Странно, но почти никто из их бригады не пошёл поглазеть на эту махину вблизи, как они делали, обычно, стоило кому-то найти в тайге ржавый трактор, вросший в землю по самые ступицы. Обычно все собирались вокруг и гадали, что же в нём такого сломалось, отчего его нельзя было починить и пришлось бросить.

Прикрутив последние накладки, все вспомнили про спор начальства. Убедившись, что все в сборе, Михалыч скрылся в теплушке и почти сразу показался оттуда, неся перед собой ящик «Парламента». Важно установив его перед собравшимися, он обратился к Степану:

– Иногда, Стёп, проиграть спор в сто раз приятнее, чем его выиграть. Поэтому, если ты не против, я разливаю.

– Разливай, – разрешил Степан, приглашая всех «к столу». – Стаканчики есть?

– У нас всё есть. Лёха! – из толпы высунулся всё тот же скромный паренёк. «Видать, пошёл на повышение, подумал Степан, из вогула стал Лёхой» – Неси.

Кроме помидоров, хлеба, нарезанного сала и лука, Лёха принёс из теплушки коробку пластиковой посуды и принялся быстро наполнять стаканчики. «Вот это сервис» – подивился Степан, принимая и передавая их дальше. Быстро разлив, Лёха кивнул Михалычу, и тот, картинно утерев усы, обратился к Степану:

– Ну, шеф, скажи что-нибудь по такому случаю.

– Скажу… – Степан на секунду задумался. – Друзья. За то время, что я провёл здесь, я могу назвать так каждого из вас. Спасибо за всё. Я никогда вас не забуду. Надеюсь, и вы меня тоже. За вас!

Степан поднял стакан и посмотрел на лица людей, стоящих вокруг. И снова, как и несколько дней назад, он ощутил чувство родства с каждым из них. Теперь они были связаны настоящей мужской, потом и крепким табаком, водкой и матерком сплетённой дружбой. Степан до боли в ладонях ощутил это неуловимое ранее и вдруг осознанное чувство невероятной целостности. Он, Степан, любил свою работу, свою женщину, свою Родину, и обрёл, наконец, своё место в этом мире. Всё встало на свои места.

Боясь не справиться с волнением, Степан поднёс стакан к губам и сделал глоток. Сразу стало легче. Все выпили, закусили. С минуту похрустев нехитрой снедью, разлили по второму. Теперь слово взял Михалыч:

– Все молодцы, абсолютно, – он обвёл всех взглядом. – Но больше всех молодец наш шеф. Я думал, приедет к нам какой-нибудь мудак, а тут нормального мужика прислали. И работать с тобой, Стёп, приятно, и бухать. За тебя!

Степан был польщён. Остаток водки в стакане смыл грусть с его души. Всё когда-нибудь заканчивается, и пусть лучше заканчивается так, как сейчас. Да и отпуска ведь никто не отменял, можно и прилететь сюда на недельку, проведать Михалыча, Радика и Ольгу.

Когда ящик пошёл на убыль, Степан с Михалычем отошли в сторонку, дабы не смущать подчинённых своим присутствием. Не сговариваясь, пошли к терминалу. Молча дойдя до ржавого остова, присели на старый рельс, уходящий под могучую конструкцию, чтобы, вынырнув, метров через сто, упереться в насыпь тупичка. Михалыч привычно закурил.

– И что теперь? – спросил он, попутно доставая вляжку коньяка, заботливо припасённую во внутреннем кармане спецовки. Отхлебнул, и передал Степану.

– Теперь сдаём объект, подписываем бумаги, жмём заказчикам руки, и – всё, – ответил Степан, зная, что вопрос был не об этом.

Михалыч кивнул.

– Соскучился по дому?

– Да нет. По чему мне скучать? По тишине?

– А по ней?

– А по ней – да.

– Степан, ты это… – Михалыч заёрзал на рельсе, словно тот был холодным, или наоборот, горячим. – Ты позвони ей, обязательно. Тот разговор наш… Ты не думай, они не все такие. Я жене рассказал, так та наорала, и сказала, что, если женщина полюбит, на она на многое способна, просто сроки у вас были больно сжатые…

Метафора Михалыча Степану понравилась. Если сроки подживают, то тут не до прелюдий. А цветы могут быть и потом, как и всё остальное.

– Спасибо, – Степан похлопал друга по плечу. – Прямо гора с плеч.

– Не ёрничай, Стёп, – Михалыч повёл плечом. – Что делать думаешь, когда вернёшься?

– Известно, что, работать. Таких объектов, может, и не будет, но всяких тупиков на наш век хватит.

– Да что ты всё заладил, – работа, работа! – Михалыч завёлся и развернулся к Степану боком. – Есть что-то ещё, в твоей никчёмной жизни, кроме работы?

– Есть, дочь. Вот жду, когда подрастёт, да одумается.

– Ну, жди, жди. А в Липецк поезжай, может, что и срастется у вас. Тебе именно такая и нужна.

– Какая «такая»? – усмехнулся Степан, заранее предвкушая, что сейчас отчебучит его друг.

– Ну, такая, – Михалыч замешкался. – Училка! Будет ходить по дому, в очках и с книжкой, и спрашивать у тебя, что ты думаешь про Базарова, а ты будешь посуду мыть на кухне, и улыбаться от уха до уха. Поверь.

И Степан поверил. Оттого, что Михалыч с такой лёгкостью угадал образ, придуманный им самим, его «проняло». Значит, так и есть, и Лена, его случайная знакомая, оказалась в его жизни не случайно. Хоть верь после этого в судьбу, хоть не верь.

– Ну а ты что будешь делать? – Степан как-то подзабыл, что Михалыч через несколько дней останется без работы. – Есть планы?

– Да фиг знает! – откликнулся тот. – Подыщу что-нибудь. Халтуры на мой век хватит. На крайняк, таксовать пойду. И такое бывало.

– Грустно, друг.

– Не парься. Было бы желание, а работа найдётся. Бизнес, может, какой придумаю. А то Светку скоро в институт устраивать, там деньги нужны.

– Кем она хочет стать?

– Да в пед, наверное, пойдёт. Одни учителя кругом, да?

– Не говори, – усмехнулся Степан. – Учитель – самая лучшая профессия.

– Ну да… А я в детстве путешественником хотел стать, как Сенкевич. Думал, увижу созвездия Южного полушария, мыс Доброй надежды, пингвинов…

– А я мечтал, – подхватил Степан, – что уеду куда-нибудь далеко, в какое-нибудь опасное путешествие, а потом вернусь, загоревший как чёрт, исхудавший, и все сначала не поверят, что я вообще живой, потом кинуться обнимать, плакать…

Погудев, укатила «кукушка», вместе с подогретыми водкой рабочими, оставив у ворот сопки ненужный больше кран. Степан посмотрел на часы. Было без двадцати девять, пора по домам. Рабочие что-то покричали на прощанье, садясь в вагон, Степан не разобрал, что. Помахал им рукой, проводив маленький состав. Огляделся. Без людей в карьере стало совсем тихо и сумеречно. Опалив на прощание верхушку сопки, солнце величаво ушло за частокол сосен, словно отправилось на ночлег в непреступный бастион.

Поднялся ветерок, но тёплый, ласковый. Больше двух десятков лет это место было никому не нужно, и тайга снова забрала его себе, разбросав тут и там деревца, и зализав раны разнотравьем. И вот опять пришли люди. И ничего хорошего от них не жди. Степан вспомнил свою любимую картину – «Над вечным покоем», и вздохнул. Никогда не будет покоя, никому.

Посидели ещё, поговорили. О том, о сём. Когда стало совсем темно, Степан нашёл множество знакомых созвездий. Его знание звёздного атласа распространялись далеко за пределы Большой Медведицы, но рассказать об этом было обычно некому.

Обратно к сопке дошли практически на ощупь, утопая в буйной траве по колено, молча, думая каждый о своём. Степан о будущем, а Михалыч о настоящем, сожалея, что дорогу построили так быстро.