– Я бы не был бы так уверен во мне, – тихо ответил Степан.

– Степан, всё, что я знаю о тебе, что тебе тридцать с чем-то лет, что ты разведён, и что ты настоящий. И та баба, которую ты вчера… гм – лишнее тому подтверждение. Мужик должен быть таким. Пришёл. Увидел. Поимел.

Ольга замолчала. Степан тоже. В ванной едва слышно журчала вода, напоминая, что дом, в принципе, обитаем. Посмотрев в окно, хозяйка встала, убрала сигареты и разогнав дым рукой, выпалила:

– Вы тоже там живёте, в городах, как в лесу. Народу – как деревьев, а каждый сам за себя. – И уже тише. – Передумаешь – дай знать. Муж с работы приехал.

14

Довольная рожа Михалыча – вот первое, что увидел Степан, подойдя на следующий день к теплушке. Остаток дня он как на иголках провёл в доме Радика, и как никогда был рад понедельнику, хотя Ольга, надо отдать ей должное, вела себя как обычно, сменив только одежду, как личину. Но переоделась она, слава богу, не в кимоно.

– Мужчина может прожить без секса, – Михалыч за руку втянул Степана в вагон. – А вот без разговоров о нём – никогда. Ну, рассказывай. Кто такая, как звать.

– Так ли это необходимо? – буркнул на это Степан, отводя глаза. Похвалиться хотелось нестерпимо, но джентльмены, как известно, о таких вещах не говорят.

– Степ-ан! – улыбка прораба стала ещё шире. – Мы друзья или кто? Конечно, необходимо. Давай, – он снова, как накануне, пихнул Степана локтем в бок. – Колись.

– Ну что тебе сказать? – заулыбался Степан. – Елена, учительница, из Липецка. Фамилию не знаю, возраст тоже.

– Липецк, Липецк. – Михалыч поперебирал в воздухе пальцами. – Это где?

– Землячка моя, соседние области.

– О как! И съездить можно, если чё.

– Я и думаю съездить. По окончании работ.

– В натуре? – вдруг удивился Степанов друг. – Адресок, наверное, взял?

– Э… да.

– Выбрось. Наверняка «липовый».

– Почему? – Степан почувствовал, как его хорошее настроение быстро улетучивается. – Почему «липовый»?

– Степ-ан, – расплывшись в улыбке, начал, было, Михалыч, но посмотрев на серьёзное лицо товарища, передумал. – Тут такое дело, давай отойдём.

Взяв его за локоть, Михалыч отвёл Степана в дальний угол теплушки, подальше от любопытных глаз рабочих, наполняющих вагон. Открыв окошко, он достал сигарету и закурил.

– Стёпа, я всё понимаю, поверь. Но и я не пальцем деланный. Тут база отдыха недалеко, и командировочные каждые выходные ошиваются, то съезды у них, то симпозиумы. И поверь, кого я там только не видел. И спортсменов, и политиков, и проституток. Последних, правда, хрен друг от друга отличишь иногда. И всегда происходит одно и тоже: подвыпили, и понеслась душа в рай. А на утро хмель проходит, и остаются только сожаления о былом. На хер это всё.

Степан ощутил толчок. Оглядевшись, понял – их маленький состав покатил на место работ. Замелькали сосны, осуждающе качая головами, и отворачиваясь прежде, чем Степану удавалось их рассмотреть.

– Она не такая.

– Конечно, Стёп, не такая. А какая тогда?

Степан пожал плечами.

– Стёп, ну ты как маленький, ей-богу! – Михалыч сплеснул руками. – Ты позвони ей через пару дней – сам увидишь. Либо трубку бросит, либо вежливо попросит, чтобы больше не беспокоил. А то вообще мужик ответит, с наездами, ты кто, типа такой, все дела.

Степан приуныл. Сидя на ящике с костылями, он смотрел, как сигаретный дым из теплушки медленно уплывает в окно. Конечно, в том, что Лена будет ждать его звонка, или даже его самого, он не был уверен. Вернее, был, но вчера.

С другой стороны, терять ему нечего. Предложение Ольги он не рассматривал всерьёз, не из-за того, даже, что она не вызывала в нем каких-либо чувств, он просто не мог так поступить с Радиком.  «Поеду!» – решил он вдруг, глядя на тайгу за окном, величественную и бескрайнюю. – «Сдам объект и поеду».

– Дай-ка, дружище, закурить.

Закряхтев, Степан встал, нарочито медленно потянулся, достал из протянутой Михалычем пачки сигарету, покрутил её в пальцах, понюхал, прочёл название. Прикурил у Михалыча, наблюдая за реакцией мужиков из бригады, переставших балагурить и уставившихся, все как один, на никогда не курящего раньше начальника.

– Сколько, говоришь, осталось, до карьера?

– Двадцать километров, сам знаешь, – ответил Михалыч, покосившись на работяг.

Степан кивнул, давая понять, что знает состояние дел на объекте не хуже своего подчинённого, и, сделав знак, чтобы тот наклонился к нему поближе, тихо прошептал:

– Две недели отсчитывай, и будем сдавать. Неумело выдохнув дым, Степан выбросил едва начатую сигарету в окно. – Базарю.

– Ой, ли? – распрямился Михалыч, с недоверием глядя на друга. – А сломается чё? А щебень не подвезут? Да мало ли…

– Тогда давай на спор. На ящик водки! – Степан протянул Михалычу ладонь, – «Парламента». Или очко жим-жим?

– Давай! – Михалыч азартно вцепился в его ладонь, для надёжности обхватив её ещё и левой.  – А чё не спорить на таких условиях. Вогул, разбей!

На оклик Михалыча к ним подошёл и ударил по рукам молодой парень, которого все в бригаде звали не иначе, как «вогул», хотя начитанный Степан знал, что правильно его следует величать «вогул», ведь кличку свою он получил неспроста. Худой и узкоплечий, с копной чёрных, как вороное крыло, волос и черными как ночь глазами, он был потомком местного племени вогулов, каким-то странным образом сохранивших чистоту крови, но стал теперь чужим среди чужих, пришлых русских…

На прямой участок полотна, откуда просматривалась заросшая молодым ельником плешь карьера и покосившийся ржавый забор, вышли через десять дней. Забор, и всё остальное содержимое карьера не порезали на металл и не растащили по той лишь причине, что вывезти отсюда хоть что-то можно было только по железной дороге, а её-то как раз и подмыло дождями и временем, так что люди Степановой бригады были первыми, кто добрался сюда за последние тридцать лет не по воздуху и не пешком.

Случилось это в субботу, последний рабочий день июля, ровно через полтора месяца, как Степан приехал сюда в командировку, чахлый житель города-миллионника. Этот временной символизм не выходил у него из головы с самого утра, настраивая на какой-то особый лад. Степан даже зарплату решил в этот раз выдавать на полотне, а не как раньше – в тупике в Дальнем, куда их теплушка приезжала ночевать.

Сидя на пустом ящике возле «кукушки», он наблюдал, как солнце садится за полотно, почти точно опускаясь между ржавыми, открытыми настежь, воротами. Каким-то непостижимым образом карьер теперь оказался на западе, хотя Степан точно помнил, что на карте их ветка уходит в тайгу на северо-восток. Ощущение было странным. Тут же вспомнились все присказки Михалыча, которые Степан на этот раз отверг силой разума. Наверное, есть этому какое-то разумное объяснение, и он подумает об этом после.

Огромные ворота давно покосились, и теперь цеплялись за землю, чтобы не упасть. Вообще, всё кругом напоминало Степану о скоротечности бытия. Сначала эту железную дорогу ударно строили, потом добывали здесь что-то полезное, а потом всё это – и энтузиазм и местные руды, вдруг стали никому не нужны, и люди спешно ушли отсюда, даже не заперев за собой. Думать об этом было неприятно, даже несмотря на то, что именно он – Степан, привёл сюда людей снова. Пусть не энтузиазма ради, но денег для. Но, всё же, привёл.

Оглянувшись на бригаду, Степан стал наблюдать, как люди считают деньги. Одни – совершенно открыто, плюнув на пальцы и весело поглядывая по сторонам. Другие – сойдя с насыпи в подлесок, оставшись со своей жадностью наедине. Третьи сразу прятали получку в карман, отложив пересчёт на потом, доверяя Степану. Многие сразу делили деньги на две части, жене и себе – заначку. Раздав последние связанные резинкой пачки, Степан поднялся с ящика и громко спросил:

– Все довольны? – В ответ закивали. – Я думаю, никто не в обиде. Поэтому, господа, очень надеюсь в понедельник вместе с вами войти в этот карьер, как в Берлин.

– И дело тут даже не в ящике водки, – вставил Михалыч, оглядываясь на рабочих, которые, получив деньги, умиротворённо и весело смотрели на начальство.

– И дело тут даже не в ящике водки, – эхом повторил за ним Степан, прикидывая в уме, кому, всё-таки, придётся проставиться. Пока выходило пятьдесят на пятьдесят. – Как я уже сказал, в понедельник мы должны войти на территорию карьера. От ворот до ангара в сопке ещё пятьсот метров. На этом всё. У нас три дня.

Рабочие снова закивали, сделаем, мол. Получив деньги, они не спешили, как обычно, грузиться домой, а расселись кто где, устало переговариваясь, делясь последними сигаретами, радуясь зарплате и предстоящему выходному дню. Еще по приезду на объект, Степан распорядился купить и выдать всем одинаковые комплекты спецодежды – тёмно-зелёные брюки и куртки цвета еловой хвои. Михалыч тогда не преминул сбалагурить, что цвет подобран очень удачно – чтобы легче было прятаться от начальства в тайге. Действительно, первое время Степан часто находил рабочих в подлеске у насыпи, спящих после утренней опохмелки или просто сочкующих. Таких работников он увольнял, хотя некоторых потом принимал обратно. Шеф, приехав с инспекцией, был немало удивлен, увидев это цветовое решение – все рабочие их фирмы носили корпоративные малиновые цвета. Степан тогда ответил, что этот оттенок ему нравится с детства. Теперь же, когда спецовки были в лучшем случае грязными, а на многих коленях и локтях уже красовались самодельные заплаты, Степан всерьёз задумался о масштабе проделанной работы. Мужики были молодцы. И те, кто пил, и те, кто не пил. Многие из них не получали такой зарплаты помногу лет, перебиваясь случайными заработками в Перми или разгружая фуры местных коммерсантов, и радовались деньгам, как дети. Большинство рабочих было из Дальнего, нескольких человек он нанял в посёлке Радика, и каждый вечер здоровался с их жёнами, с благодарностью смотрящими ему вслед, когда он ходил по вечерам в местный ларёк. Поселковые работали лучше всех, не понаслышке зная, что такое бедность.

–Иваныч, – вдруг обратился к Степану сидевший напротив, прямо на земле, в позе турка Вовчик, загорелый как арап, мужик лет сорока, на пальцах которого обильно «цвели» полинялые синие перстни. – Завтра в Пермь поеду, велосипед дочке куплю. В прошлом году ещё обещал, а теперь вишь как свезло. И он похлопал себе по карману, довольный тем, что сможет, наконец, выполнить обещание. Все молчали. Степан кивнул, словно разделил с ним его радость, чувствуя, как защипало у него в носу. И вся бригада смотрела на него, признавая в нем главного. Даже Михалыч, стоящий возле «кукушки» и для надёжности подпирая её плечом, глядел на него, словно говоря: «да, друг, вожак этой стаи – ты».

16

Узнав накануне, что Степан «переезжает» обратно в гостиницу, Радик был сильно удивлён. Не придумав ничего лучше, чем сослаться на срочные отчёты, Степан быстро собрал вещи, а Ольга подтвердила, что их гость что-то такое говорил. Радик расстроился, а Степан поспешно уехал, неловко простившись с хозяйкой.

И теперь, когда мимо окна теплушки потянулись неказистые постройки, Степан невольно обратил внимание, что света в доме Радика нет. «Уехали в Пермь», – подумал он, прощаясь с рабочими, выходившими здесь, местными. «Кукушка», свистнув, покатила дальше, и дома растворились в тайге. Степан убеждал себя, что совесть его чиста, но, всё равно жалел, что все подозрения Радика по поводу его супруги подтвердились.

Михалыч же понял нежелание шефа жить у Радика по-своему. Вообще, после похода в кабак его отношение к другу изменилось. Михалыч перестал считать Степана озабоченным трудоголиком, думающим только о работе, и зауважал как мужика, решив, что тому удобнее грустить по новой подруге в одиночестве, и Степан не стал его в этом разубеждать.

Стуча колёсами по новеньким рельсам, состав прошёл уже отметку «пятнадцать», когда стал замедлять движение, а потом и вовсе остановился. Спрыгнув, вслед за рабочими, на насыпь, Степан увидел метрах в пятидесяти впереди путеизмерительную тележку и трёх путейцев в старых оранжевых накидках. Увидел их и Михалыч, плюнувший себе под ноги и быстро засеменивший в их направлении.

Путейцы явно были чем-то недовольны. Подошедшему Михалычу они сразу стали предъявлять претензии, и тот, махнул рукой, громко крикнул им «хорошо», и побежал обратно. Путейцы сдвинули тележку и молча покатили её дальше.

– Стёп… короче, забыл я… – выпалил Михалыч, вернувшись. Согнувшись пополам и уперев ладони в колени, он громко дышал, кое-как наполняя лёгкие воздухом. – Я сегодня путейцев поставил, ох… и сказал им, что мы раньше восьми не снимемся. И теперь они орут, что из-за нас у них показатели неверные. Ждать надо, короче.

Михалыч глубоко вдохнул и виновато посмотрел на Степана.

– Сколько ждать?

– Ну, сколько, сколько, – он стал прикидывать в уме, утирая мокрый лоб носовым платком. – Часа полтора.

Степан кивнул.

– Извини, Стёп, только, эта, необязательно ждать. Тут овражек рядом есть, помнишь, в котором мы кости нашли, и ты ещё подумал, что они человеческие? Через него тропинка идёт, туда местные по грибы ходят. Отсюда до Дальнего, если напрямки – километра три. Пойдёшь?

Степан посмотрел на рабочих. Те оживились, доставая сигареты. Никто не хотел торчать тут, среди леса, и первые из них уже потянулись, шурша гравием, вдоль полотна, отыскивая среди подлеска едва заметную тропку.

– А я останусь, Стёп. – Михалыч тоже закурил, поглядывая на небо, прикидывая, сколько времени осталось до сумерек. – Надо теплушку будет замкнуть, на охрану всё сдать.

– Давай лучше я, – отозвался на этот Степан. – Мне торопиться некуда, а ты поезжай к семье.

– Ну, или так, – легко согласился на это Михалыч, зная любовь своего друга к одиночеству. – Закроешь теплушку, ключ оставь на проходной, я в понедельник заберу. И в журнале распишись.

– Хорошо, – Степан пожал протянутую ладонь. – Привет супруге.