Однако, в середине ноября пришло письмо из геологоуправления, чтобы я вылетел в Москву, в горноразведочный институт ЦНИГРИ на Варшавке. Там разработали новую самоходную буровую установку для разведки россыпных месторождений путём бурения скважин диаметром 715 мм и на глубину 25 м. Моя задача состояла в оценке её пригодности для наших условий работы. Поездка запомнилась двумя событиями. Сначала ехал на такси в гостиницу "Заря" и разговорил шофёра, а он в этот момент делал левый поворот и не заметил встречное такси. На дороге был гололёд, и встречный не успел затормозить. Удар пришёлся на заднюю дверь нашей машины. Я же сильно ударился головой о косяк дверцы и набил здоровенную шишку. Второе – встретил в номере гостиницы мужичка с какой-то поволжской республики, председателя колхоза. Два месяца назад его исключили из партии за то, что отказался весной сеять кукурузу. Месяц назад убрали Хрущёва, и сейчас те же товарищи, которые исключали, сказали, что он это правильно не сеял, и предложили ему восстановиться опять. И теперь он приехал на парткомиссию в ЦК. Сегодня он первый раз пришёл в одно из зданий и прошёл в буфет. Говорит, что там лежали огромные красные яблоки и всего по цене 30 копеек за килограмм. У него была с собой сеточка-авоська, которую он и набрал. Завтра он собирался пойти туда опять, но взять с собой уже большой мешок!

В конце ноября я прибыл в Североуральск и забрал семью. Нина и дочь чувствовали себя нормально. До Тюмени добирались поездом, а потом на самолётах. Путь, что и говорить, не близкий, но всё прошло нормально. Нина пошла на работу, а для дочери нашли няньку-зырянку средних лет, которая приходила к нам домой. За период моего отсутствия со двора свели Соболя и увезли куда-то на участок. Через месяц привезли и сказали, что он погнал в тайге лося. И это в возрасте всего-то 8 месяцев. Должна была вырасти очень хорошая собака для охоты по крупному зверю – лосю и медведю.

Ссыльнопоселенцы. Авария самолёта. А. Манин. В. Куриков. Кузнецов. Следы пьянства. На глухарином току. Как бегемота тащить из болота. Семинар в Ханты-Мансийске. Отъезд

Шкипером на нефтеналивной барже у нас работал уже глубокий старичок лет под 70. Он всю жизнь проплавал по сибирским рекам в этом качестве. Однажды он рассказал мне, как в начале 30-х годов из Тюмени отправляли водой на Север большие партии ссыльных крестьян с семьями и детьми, как их тогда называли – кулаков. Пачками их грузили на баржи, и в сопровождении охраны, они плыли на Север. Причаливали, как правило, в совершенно пустынных местах, всех выгружали, давали несколько пил и топоров, несколько мешков муки и ещё каких-нибудь продуктов и оставляли на выживание. Проходила зима, и на следующий год опять плыли по тем же местам – проверить, что и как. В некоторых местах высадки, живых людей не оставалось совсем – все за зиму погибали. В других выживали, правда, с большими потерями. Видимо, это зависело от опыта старейшины группы. Если он в таких скудных условиях сумел подготовить их к зимовке – то хоть и с потерями, но группа выживала. Если не было у людей опыта – все погибали. Для меня это была новость, т. к. я считал, что дальше Урала не ссылали.

В сентябре 1964 года после окончания полевого сезона мы отправили группу геологов на камеральные работы в Тюмень спецрейсом самолёта АН-2. Улетели они в пятницу до обеда и к вечеру должны были быть на месте. Однако утром в субботу пришла радиограмма от Шалавина с вопросом: "Почему не вылетел самолёт с людьми?" Так как я лично их отправлял из аэропорта, то ответил, когда они вылетели. Он опять мне сообщает, что самолёт не прибыл, и его нет ни на одном аэродроме области. После этого все поняли, что произошла какая-то авария. Все авиаслужбы по маршруту его полёта были подняты на ноги, в воздух поднялись поисковые вертолёты. Суматоха шла 2 дня. Всё-таки в самолёте было 13 человек, включая экипаж. Только на 3-й день пришла радиограмма, что самолёт нашли в лесу, южнее железной дороги Ивдель-Обь, все люди были живы, и их вертолётами перебрасывали в п. Луговая.

Позднее один из участников полёта рассказал мне, что произошло в пути. Вылетели они нормально, но им нужно было дозаправить горючее в пути. Обратились в Берёзово – там отказали, ещё где-то по пути тоже оказали. Тогда пилоты решили дотянуть до аэропорта Луговая. Часа через два полёта самолёт начал снижаться, а двигатель давать перебои. Вскоре бортмеханик самолёта стал отсоединять и сбрасывать на землю выхлопные патрубки двигателя, чтобы понизить расход горючего. Под крылом прошла железная дорога Ивдель–Обь, двигатель окончательно заглох, в салоне стало тихо, и бортмеханик сказал пассажирам, что идём на вынужденную посадку. Самолёт медленно планировал и снижался к земле. Пилоты выбрали единственно правильный в этих условиях вариант посадки – используя остатки управляемости машины, они направили её на молодой сосновый бор. При плавном снижении самолёт начал сбивать верхушки молодых сосен, сильно теряя при этом скорость, и в какой-то момент его движение вперёд застопорилось, и он ткнулся носом в землю, оборвав крылья. Все остались живы и без серьёзных травм. Один выпивший пассажир мгновенно протрезвел, другой получил перелом руки. Остальные отделались ссадинами разной величины. Если бы пилоты начали сажать самолёт на болото или поляну, то крупных человеческих жертв было бы не избежать, так как шасси у него не убирается и при посадке на неровную, не укатанную поверхность произошёл бы очень сильный удар с неизбежным капотированием на спину. Когда первый спасательный вертолёт приземлился невдалеке от места катастрофы, и пилоты увидели всех людей живыми и невредимыми, то они просто заплакали от волнения. Как сказали, они первый раз видели такой счастливый исход авиапроисшествия. Пилотам АН-2 в авиапредприятии устроили очень жёсткий разбор в связи с этим происшествием. Но, учитывая профессионально грамотное поведение в этих условиях и отсутствие жертв, их не лишили пилотских удостоверений, а только временно отстранили от полётов – заставили на аэродроме катать бочки с бензином.

Надвигались праздничные дни 7 ноября. Я остался один – Кобозев улетел к семье, в Тюмень. А это время всегда надо ждать каких-то неприятностей. Не обошлось и на этот раз. Накануне получаю с бурового участка радиограмму от начальника партии Манина А. о том, что у них, напившись до белой горячки, покончил, с собой ст. буровой мастер Кузнецов. Сообщил об этом в Тюмень. Через день пришла оттуда очень строгая радиограмма, чтобы я лично обеспечил доставку тела погибшего с участка и погрузку его на спецрейс самолёта АН-2, который должен прийти за ним из г. Нижний Тагил в Саранпауль. Я подивился такому обороту событий, но доставить с участка мне его было нечем – не было вертолётов. Тюмень отреагировала очень быстро, и 6 ноября пришёл вертолёт из Берёзово. Как сказал мне начальник аэропорта, 7 ноября запрещаются все полёты гражданской авиации, кроме пассажирских рейсов. Однако утром 7 ноября пришло разрешение на полёты нашего МИ-4, и он ушёл на участок.

Вскоре начальник аэропорта сообщил мне, что в воздухе уже два часа самолёт АН-2, который идёт к нам из Н. Тагила, чему он сам был немало удивлён. Стыковка произошла как в сказке – только приземлился и рулил на стоянку самолёт, как тут же показался вертолёт. Кузнецова перегрузили, и оба борта поднялись в воздух. Тюмень очень жёстко контролировала ход событий, и там успокоились только тогда, когда я сразу же дал радиограмму о завершении этих дел. Всё прояснилось несколько позже. Оказывается, Кузнецов был родственником достаточно крупных партийных функционеров, которые через Свердловский и Тюменский обкомы партии сумели организовать эту беспрецедентную транспортную операцию в нелётный день 7 ноября.

Во время моих переговоров с Маниным, он попросился у меня разрешения вылететь с этим же вертолётом в Саранпауль к семье. Я ему запретил это делать до конца праздников. Однако он не утерпел, сел за рычаги трактора С-100 и выехал на нём в Саранпауль. 9-го вечером он приходит ко мне домой и рассказывает, что ему очень надо было сюда, но по дороге, не доезжая 3 км до базы экспедиции, он утопил трактор в болоте. Пришёл он к нам на работу из Ивделя, из Северной экспедиции. Так вроде и серьёзный парень около 30, и разгильдяем его нельзя было назвать, но ветер в голове у него ещё частенько гулял. Обругал его как следует, объявил выговор, но и ничего больше. Премий мы никогда не получали.

С юга перед Саранпаулем простиралось большое круглое болото – заросшее старое озеро, летом непроезжее никакими видами транспорта. Как только приходили морозы, мы начинали торить по нему зимник – сначала лёгкими тягачами, потом и потяжелее, до тракторов включительно. Трассу обозначали вешками, и ехать надо было всегда только в створе этих вешек. В стороне от трассы лёд всегда был значительно тоньше, особенно в начале зимы. На этот раз у нас уже прошёл средний тягач туда и обратно. Манин выехал поздно и где-то в темноте потерял из виду одну или две вешки, и трактор, съехав в сторону, проломил лёд и погрузился в няшу на всю высоту гусениц. Наверху оставалась только кабина и двигатель. Вытащить его прямо сейчас было невозможно, т. к. лёд был вокруг ещё очень тонкий. И я махнул на него рукой, допустив грубую ошибку, о чём будет рассказано дальше.

Одним из приятных моментов жизни в Саранпауле, надо признать, были походы в баню. Но не в общественную, которую мы посещали в первые годы, а в частную. Польщиков Н.И. с семьёй жил недалеко от нас и построил себе баню. Причём самым нехитрым образом из подручных материалов. Он изготовил деревянный каркас, обшил его досками и внутрь засыпал опилки. Для печи использовал 200-литровую бочку, обложил её камнем и соорудил простейший полок. Раздевалка была холодная, и на полу зимой в ней был всегда лёд. Но, когда заходишь в парилку и мыльню, про все это забываешь. Большая печь из бочки так нагревала маленькое пространство, что, при подаче воды на камни, уши начинали сворачиваться в трубочку. Я и до этого бывал в маленьких частных баньках, но такого блаженства, как в Саранпауле, не испытывал. Видимо острота ощущений усиливалась тем, что на улице в это время бывал мороз ниже 40 градусов. Когда у меня появилась возможность построить собственную баню, то я её в целом взял примерно с этой баньки Польщикова, только для стен применил брус, а печь была сварена из стальных листов.

В конце ноября я вылетел на участок "Турман" по каким-то делам. Походил с начальником участка по объектам, и к вечеру ко мне подошёл манси Вася Куриков из п. Усть-Манья. Мы с ним разговорились на какую-то тему, и он предложил мне взять покушать губу лося. Я знал, что это большой деликатес, но отказался. Он завёл меня в какой-то рубленый сарайчик и показал там ящик битых рябчиков, мясо лося, и, что меня особенно поразило – на стене висели 4 свежайших шкуры полярных волков огромного размера. Носы их были около потолка, а хвосты касались земли. Как он мне рассказал, добыл он их сегодняшней ночью. Перед этим он нашёл задранного волками лося и устроил там засаду. У него было ружьё "Олень" – верхний ствол нарезной, малокалиберный, а нижний – гладкий 28 калибра. К ночи подошли 7 волков. Вася выбрал момент, когда два зверя стали рядом, и круглой пулей из гладкого ствола прошил их насквозь. Третьего он тут же положил из нарезного ствола. Волки бросились бежать, так он успел перезарядить один ствол и вдогонку уложил четвёртого. Тогда за каждого убитого волка давали премию 50 рублей, да ещё стоимость шкуры. А потом, если было убито сразу 3, то давали ружьё в виде премии сверх денег. В эту наступающую ночь он опять собрался в засаду – был уверен, что оставшиеся три зверя снова придут. В эту ночь они не пришли, а днём я улетел в Саранпауль. Однако позднее я узнал, что он их всё-таки отстрелил через несколько дней. Это был первоклассный охотник, и особенно успешный по волкам. Я уже писал ранее, как он на лыжах догонял и отстреливал волков. К сожалению, я употребляю слово "был", т. к. года через 4, как мне стало известно, он напился до белой горячки и застрелился.

Тут я ещё раз хочу коснуться темы пьянства на Севере. Это, к сожалению, был страшный бич. Из-за этого гибло много людей вполне трудоспособного возраста. У меня нет статистики по региону, но по нашей экспедиции можно судить о каких-то приблизительных цифрах людских потерь. За 4,5 года моей работы экспедиция потеряла 22 человека. И это при общей максимальной численности работников около 500 человек в летний полевой сезон. Из этих 22 человек только один погиб в результате несчастного случая на производстве. Все остальные, в основном, в результате неумеренного употребления спиртных напитков и сопутствующим этому явлению причин: драки, самоубийства на почве белой горячки, утопления в воде. За нашей мехмастерской нам отвели место под захоронения, и оно стало быстро заполняться. На участки работ спиртное централизованно не завозили, но многие приезжали в экспедицию, чтобы вволю напиться. Таких людей остановить было практически невозможно. Чтобы прекратить это дело, подгоняли транспорт к общежитию и пьяных грузили, как дрова, в кузов машины. Дорогой они трезвели и полгода нормально работали в поле. Потом приезжали опять. Один проходчик приехал и купил сразу ящик перцовки. За 2 часа он выпил 7 бутылок, полежал с час головой на столе и почти уже в нормальном состоянии пошёл в клуб на танцы.

Ближе к осени многие, скопив немного денег, собираются уехать на "большую землю". У некоторых там есть семьи. Но подавляющее большинство дальше Берёзово уехать не в состоянии – вскоре начинают поступать от них телеграммы в экспедицию с просьбой взять опять на работу в зиму. Самые стойкие успевают доехать до Тюмени – и просятся обратно. Причина в том же – после получения денег в экспедиции начинается пьянка, то же по приезде в Берёзово и т.д. Деньги все пропиваются дорогой и ехать дальше не на что. По этой же причине на Севере, больше чем где-либо, всяких аварий и происшествий, особенно при транспортных операциях. Езда по рекам и озёрам летом, и большинство зимних трасс по льду требуют только трезвого подхода к этим вещам, что не всегда бывало.