Это был типичный представитель уже отошедшей сталинской эпохи из времён "когда план – закон, а за невыполнение – только одно наказание – высшая мера" и "когда спирт закусывали валидолом", как писал О. Куваев в своей блестящей повести "Территория". Он был из того же ряда руководителей, что и один из управляющих треста "Бокситстрой" Карлюков из Североуральска и начальник Сибирской экспедиции Поляков А.И. из Енисейска. В хрущёвские времена их поснимали с должностей и погнали перекати-полем по всей стране. Так и Морозов уже несколько лет сидел на пенсии, и кто-то его "раскопал" и предложил Ю.Г. Эрвье для Саранпауля. Я не только думаю, но и уверен, что в молодые годы это был очень сильный руководитель, волевой, и на своём месте. Предприятие, которое много лет занималось добычей стратегического сырья, да ещё в те годы, могли возглавлять только такие сильные личности. Но сегодня это уже была бледная тень того старого руководителя. Не знаю, что было причиной – то ли возраст, то ли новые времена, но он не показал в руководстве экспедицией каких-то особых качеств.

Жил он, в основном, воспоминаниями о прожитых годах, старом времени и отдельных случаях из его производственной жизни. Занимал отдельный трёхкомнатный коттедж, и одному ему там было явно скучно. На выходные дни он собирал к себе несколько человек – на столе появлялась водка и закуска – в основном, вяленый сырок, и разговоры шли часов до 3-4 утра. Иногда играли в карты, но без расплаты наличными деньгами. Меня он почему-то тоже ввёл в этот круг избранных. Электростанция прекращала свою работу в 12 часов ночи, и дальнейшие посиделки шли при свечах. Из всех его рассказов запомнился один эпизод: ещё в сталинские времена вдруг к нему в экспедицию приехал ревизор с очень "широким" мандатом. Несколько дней он проводил в разных местах в поисках чего-то. Работники экспедиции терялись в догадках, а сведущие могли только догадываться. Только когда он закончил свою работу и подписал акт, сказал Морозову, что приехал по личному указанию председателя Госконтроля СССР Л.3. Мехлиса. К последнему поступил донос, что Морозов В.Н. сдаёт государству не весь добытый пьезокварц, а часть его где-то утаивает. Цель ревизора была найти это утаённое и после этого Морозова арестовать. Мехлис Л.3. был настолько одиозной и безжалостной личностью в те времена, что никаких сомнений на эту тему и быть не могло.

Самое же интересное было в том, что объём добычи кристаллов этой экспедицией был небольшим и исчислялся десятками килограмм в месяц. Поэтому, чтобы план выполнялся регулярно, большое перевыполнение не показывали, а излишки прятали, чтобы из них потом добавлять до плана при неблагоприятных результатах очередного месяца. В данном случае заначка тоже была, но она лежала в личном сейфе Морозова В.Н., куда ревизор не догадался заглянуть.

Этой же зимой в посёлке экспедиции был построен рубленый 4-квартирный дом, куда мы и переехали от Варвары Васильевны. Квартиры были простейшей конструкции – одна комната, кухня с кирпичной печью и плитой, сенцы и высокое деревянное крыльцо. Зимой топили дровами, причём затапливали печь сразу придя с работы и топили до самой ночи, и только ночью она "отдыхала". При таком режиме даже в сильные морозы утром была плюсовая температура, правда, не намного выше нуля и одеваться надо было быстро.

Весна этого года начиналась как обычно, и ничто не предвещало неприятностей. Однако после начала ледохода вдруг начался быстрый подъём воды в Ляпине, и Саранпауль начало топить. 2-я и 3-я деревни села превратились в островки, часть домов затопило до окон. Вода поднялась в нашем железном складе на 2 метра. Хорошо, что грузы успели поднять на верхние стеллажи. Была даже подтоплена дорога из села в посёлок экспедиции. Через какое-то короткое время у одного из домов потоком снесло баню. Местная власть стала обращаться во все инстанции за помощью – в район и к руководству обеих экспедиций. Было ясно, что где-то ниже по течению Ляпина образовался ледяной затор, который стал преградой на пути реки, и вода начала топить низкие места поймы. Немного посовещавшись, руководители местной власти сели на вертолёт, взяли с собой меня и велели оценить возможности разрушения затора имеющейся у нас на складах взрывчаткой.

Вскоре после взлёта машина пошла вдоль правого берега и через несколько минут мы увидели сам затор. В этом месте река делала крутой поворот, и была хорошо видна искусственная плотина из ледяных глыб, многие из которых стояли ребром. Река была забита льдом толщиной около метра на всю ширину – около 400 метров. Лёд был набит до самого дна реки. Мы несколько раз на низкой высоте прошли над ледяной плотиной, оценили ситуацию и посадили вертолёт на левом, незатопленном берегу реки, прямо на окраине небольшого села Хошлог. Как специалист по взрывным работам, я сказал местным руководителям, что разрушить такой мощный затор можно только накладными зарядами общим объёмом не менее 1-ой тонны взрывчатки. На складах же в остатке было около 200 кг. Кроме этого, работа по раскладке зарядов на заторошенном льду реки требовала несколько взрывников и была чрезвычайно опасной. Бомбить затор с воздуха, вызывая армейскую авиацию, никому не пришло в голову. Стали все думать, что делать дальше.

Рис. 44: С. Хошлог. Маленький Соболь, 1964 г.

Всё село состояло из 3 жилых домов и хозпостроек. Жили здесь 3 семьи манси. Я пошёл к ближайшему дому, и тут меня окружил целый выводок рыженьких, примерно 2-х месячных щенков настоящей западносибирской вогульской лайки. Вскоре подошёл и хозяин – низенький мужичок-манси, с которым я и разговорился. Потом пришла в голову мысль попросить у него одного щенка для себя. Он тут же согласился. Я показал на одного, мне особенно понравившегося, с более яркой, чем у других рыжеватостью, т. к. точно знал, что такой окрас и характерен для вогульской лайки. Однако, он мне его отказал, а пообещал выбрать другого. У двух или трёх он пощупал теменной бугорок и отдал одного из них, при этом сказал, что я ему должен дать любую денежку, иначе подарок будет не впрок. Покопался в кармане, нашёл трёшку и отдал. Мне и раньше было известно, что хорошие породистые собаки есть только у охотников-манси. И чтобы сохранить их лучшие качества, они отстреливают всех пришлых и бродячих собак с неизвестными качествами, чтобы не допустить случайных вязок. Причём это делают не только в маленьких поселениях из нескольких домов, но и в таких крупных, как Няксимволь.

Вообще, собак, да и кошек тоже, я люблю с детства. Но, если кошек можно было держать в квартире, то для нормального содержания собаки у нас условий никогда не было. В детстве я пытался прикармливать и держать в сарае некоторых бродячих щенков, но мама и бабушка не приветствовали моих начинаний. Некоторые знания по кинологии я почерпнул уже позднее, когда несколько лет выписывал журнал "Охота и охотничье хозяйство". Первое же практическое знакомство с собаками типа лаек произошло в Североуральске. Конечно, это были не чистопородные лайки, а помеси. А хорошая охотничья лайка, особенно та, которая шла на крупного зверя, была большой редкостью и стоила очень больших денег по тем временам. Количество хороших лаек увеличивалось по мере продвижения на север Урала.

Рис. 45: Настоящая вогульская лайка

Отдельные экземпляры имели просто выдающийся экстерьер и охотничьи качества. Невозможно забыть одну собаку, которую купил один мой знакомый охотник в с. Ясунт у другого охотника-манси. Это была уже старая лайка, с частичной потерей слуха, но от её экстерьера нельзя было оторвать глаз – настолько пропорционально и правильно она была сложена. К тому же цвет спины темно-темно рыжий, плавно переходящий на бока в более светлые оттенки просто притягивал глаз. Красивее лаек я никогда не видел, ни до, ни после. Ни на картинках, ни вживую. Я иногда ходил к нему просто посмотреть ещё раз на собаку. Думаю, что потомство этого кобеля до сих пор есть в Ясунте. Щенка я привёз домой, и мы назвали его Соболь. Сначала мы поселили его в чулане, а позднее я соорудил ему простейшую будку рядом с крыльцом.

Наводнение неожиданно стало стихать также быстро, как и началось. Видимо, затор не выдержал напора воды и его прорвало. Однако бед оно всё-таки успело натворить – во многих домах вода нанесла значительный вред.

Предстоял новый полевой сезон, а геологическое управление в Тюмени отказало нам в поставках патронированной взрывчатки и в этом году. У соседей тоже было туго, и они нам отказали. Тогда я предложил съездить на Урал, на СУБР, и попросить там. При их объёмах горных работ наша потребность на сезон в 1000 кг была совершенно ничтожной.

Вскоре попутным спецрейсом я прилетел в Ивдель, а оттуда поездом приехал в Североуральск. На другой день с документами пошёл к зав. горными работами В. Мирошниченко. Он не отказал, но попросил меня съездить в Свердловский совнархоз и добиться там разрешения на отпуск ВВ со склада СУБРа. Так я поимел первую возможность познакомиться с детищем Хрущёва Н.С. – совнархозами. В этот же день поездом выехал в Свердловск.

В Свердловске сначала пошёл в главное здание совнархоза на ул. Ленина. Это массивное, красивое здание с колоннами ранее принадлежало комбинату "Свердловскуголь". Вход был свободным. На втором этаже, где располагалось руководство совнархоза, обратил внимание на табличку на двери приёмной одного из заместителей председателя – В.В. Блюхер. Это, как я догадался, и был сын знаменитого репрессированного Сталиным, маршала В.В. Блюхера. Мне нужно было попасть в управление цветной металлургии. Там его не оказалось, а меня направили во второе здание – Дом промышленности. Оно было мне известно ещё по студенческим временам, но бывать в нём не приходилось. Это было громадное здание с необъятным числом комнат и примерно шестью этажами. Занимало почти целый квартал. Долго я искал нужное мне управление, нашёл, но присутствовали только клерки, которые сидели на столах, беспрерывно курили прямо в кабинетах и обсуждали последние футбольные новости. Часть из них собиралась в коридорах и была тоже занята подобными делами. Когда появился зам. начальника управления, то сразу зашёл к нему. Он без звука подписал нашу просьбу, только поинтересовался, где расположена наша экспедиция. На другой день я уже был у Мирошниченко, который разрешил нам получение у них взрывчатки – патронированного детонита Д10А. Вывезли его мы вертолётом, причём годом позднее СУБР нам дал ещё 4 тонны, которые мы вывезли по зимнику тракторами.

В Североуральск мне надо было не только по производственным делам, но и по личным. Нина была в положении, и для безопасности родить надо было там, где была более или менее приличная медицина. В Североуральске с этим было неплохо. Я попросил маму, чтобы она приняла Нину к себе на это время – она без возражений согласилась. Вскоре я уже был в Тюмени, в управлении. Там опять шли какие-то разговоры о смене у нас руководства. Я не стал выяснять детали и быстренько вылетел в Берёзово, а оттуда домой.

Прошло всего 4 месяца работы Морозова В.Н., но он уже успел кое-кого привезти в экспедицию из старых своих знакомых из Ново-Алексеевки. Приехал главный бухгалтер экспедиции Троицкий С.А., такой же глубокий пенсионер-одуванчик, как и он сам, но чрезвычайно грамотный специалист. Приехала и семейная пара средних лет – Манаковы: она начала работать начальником планового отдела экспедиции, как и раньше в Ново-Алексеевке, а он стал у нас начальником буровой партии, хотя в 101-ой экспедиции был её техруком. В бурении он разбирался слабо, так как прежняя его экспедиция занималась, в основном, горными работами. Однако ж жена его была весьма грамотным экономистом.

В ближайший выходной день, на очередных вечерних посиделках у Морозова, я заметил, что хозяин начал непочтительно отзываться об Эрвье, что-то говорил о его ошибках. Я не мог понять, в чём тут было дело. Оказалось, что пока я ездил на Урал, начальник слетал в управление, в Тюмень. Мне неизвестно, с какой целью он ездил, но Эрвье Ю.Г. там его не принял. Люди с опытом Морозова за свою нелёгкую жизнь научились распознавать свою будущность не только по взгляду, но даже по малейшим косвенным нюансам в поведении своего прямого руководителя. В данном случае, это был не косвенный нюанс поведения, а выражение прямого неудовольствия. И Морозов тут же сделал правильный вывод, что дни его в Саранпауле сочтены. Для меня до сих пор его снятие является загадкой. Он не наделал грубых ошибок или проколов, да просто и не успел это сделать за 4 месяца работы. Правда, достижений особых тоже не было. Строительство базы продолжалось. Сдали в эксплуатацию здание новой конторы экспедиции. Строилось жильё. Низкую результативность поисковых работ ему тоже нельзя было поставить в вину. А может, тут повлиял организаторский зуд геологической службы по твёрдым полезным ископаемым или что-то другое, неизвестное мне.

Вскоре в Саранпауль прилетел начальник Тюменской геологической экспедиции Шалавин Михаил Владимирович, который и привёз все необходимые организационные приказы из управления. По одному из приказов Саранпаульская экспедиция ликвидировалась, а на её месте оставалась в том же составе Саранпаульская группа партий с непосредственным подчинением не управлению, а Тюменской геологической экспедиции, которая много лет существовала в Тюмени, располагалась в п. Парфёнове и занималась разведкой стройматериалов и прочей мелочи. Шалавин был недавно назначен её начальником, а главным инженером туда был переведён с Полярно-Уральской экспедиции С.Г. Караченцев. Начальником же Саранпаульской группы партий был назначен Кобозев Н.В., возглавлявший до этого СПТУ геологоуправления. Акт приёма-передачи был составлен и подписан за пару дней, и Морозов В.Н. с маленьким чемоданчиком полетел в Тюмень – у него было желание встретиться там с Эрвье, но, насколько я помню, он его не принял опять.