В августе в экспедицию пришло несколько бумаг на одну и ту же тему – в сентябре в Ханты-Мансийске под эгидой областного руководства проводится областная конференция молодых геологов. Нам давали два места, и один должен был выступать. Начальник экспедиции предложил ехать мне, а также быть и выступающим. Перед поездкой мы с ним оговорили тему выступления и места расстановки акцентов. Письменные доклады я никогда в жизни не писал и не читал по написанному. Все мои доклады и выступления заносились в блокнот в виде тезисов, которые лежали у меня перед глазами. И я до сих пор считаю, что это есть лучший способ донести свои мысли до слушателей. Эта система никогда не давала сбоев, а выступать мне приходилось часто, по разным поводам и в разных аудиториях. Правда, эта система работоспособна только в том случае, если докладчик или выступающий способен на ходу быстро и грамотно формулировать свои мысли. В противном случае, надо писать текст. Прилетев в Берёзово, пошёл в райком комсомола. Там мне сказали, что я буду считаться выступающим от всего Березовского района, а не только своей экспедиции, на что я тоже согласился.

На другой день вылетели в Ханты и поселились в гостинице в центре. На это раз появилась возможность получше рассмотреть этот городок. Вид у него был достаточно неприглядный даже для тех лет. Двухэтажные домики старой постройки. Выделялось своей величиной только деревянное трёхэтажное административное здание, где располагались власти округа – эта достопримечательность называлась самым крупным деревянным домом на Обском Севере.

На конференции собралось много молодёжи. В президиуме сидели Эрвье Ю. Г., секретари обкома партии и комсомола и ещё ряд руководящих товарищей. В своём выступлении я рассказал о работе экспедиции, которой ещё не было и двух лет, о больших трудностях в снабжении полевых партий в этом сезоне. Во время перерыва я вышел на улицу и пошёл вдоль здания. Тут меня неожиданно окликнули: "Иди сюда, Виноградов!" У стены стоял Эрвье Ю.Г. и курил в своём неизменном голубоватом костюме и уже со звездой Героя Соцтруда на пиджаке, которую он получил месяц или два назад. "Не по-комсомольски ты плачешься, Виноградов! Не хорошо. Вы – банкроты! В вашей экспедиции нет денег платить за авиацию!", и в таком же духе. Я возразил, что, при чём же тут люди, которые без продовольствия сидят в полевых условиях. Мы их просто обязаны элементарно обеспечивать. Консенсуса в разговоре на эту тему, похоже, мы не нашли. Я до сих пор уверен, что временное отсутствие денег на счетах экспедиции не могло быть серьёзной причиной отсутствия вертолётной авиации в этот полевой сезон. Было что-то другое.

Вскоре получил вызов в Свердловск для сдачи экзаменов в заочную аспирантуру горного института. Захотел исследовать вопросы разведки россыпей с применением бурового оборудования. Завезли ударно-канатный станок и планировали поставить колонковый. Если со сдачей экзаменов по философии и спецпредмету проблем не возникло, то с английским языком еле выкарабкался. И преподаватель меня предупредила, чтобы с такими знаниями на кандидатский экзамен я не приходил. Зачислили. Но приступить к каким-то научным исследованиям в тех условиях было утопией чистой воды.

Смена начальника экспедиции. Пробивание дороги. Пожар на буровой и скандал в Тюмени. Несчастный случай. Люди. Суд. Рекомендация в партию. Райком в Берёзово

Примерно в октябре начальник экспедиции Чепкасов В.А. собрал у себя руководящий состав и объявил приказ начальника управления Ю.Г. Эрвье о переводе его главным геологом экспедиции, а на его место назначался гл. инженер Ю.Ф. Дроздов. Сообщение у непричастных к этому приказу лиц вызвало лёгкий шок и недоумение. К этим же "непричастным" пытался присоединить себя и Дроздов, как бы покачивая при этом осуждающе головой. Но сидели все взрослые люди и прекрасно понимали, что он-то был в курсе дела, и без его согласия назначение не могло состояться. Дискуссию не открывали – в те времена это было не принято, да и бесполезно. Все непричастные покинули кабинет, оставив наедине старого и нового начальника.

Через какое-то время к нам с гл. геофизиком Ошевым зашёл Чепкасов и попросил меня помочь ему перенести его стол к нам кабинет. Мы его занесли и стали устанавливать прямо впритык к столу Ошева.

Оценивая ретроспективу тех событий, я и сегодня считаю, что снятие В.А. Чепкасова с поста начальника Саранпаульской экспедиции было кадровой ошибкой Ю.Г. Эрвье. И совсем не потому, что Дроздов по своим деловым качествам совершенно не подходил для этой новой роли, а потому, что потенциал Чепкасова позволил бы ему ещё много лет успешно руководить экспедицией в таком сложном регионе. Человек исключительной честности и порядочности, не хапуга, с прекрасным производственным опытом в прошлом, он всегда был в курсе дел всех подразделений экспедиции. Знал и вникал иногда в такие детали производственного процесса, что и узкий специалист в этой области мог стать в тупик. Руководителей такого уровня надо выращивать много лет именно в таких сложных условиях. Взять кого-нибудь из благополучного района и пересадить на эту почву не получится, что и показал весь дальнейший опыт работы этой экспедиции. Конечно, как и каждый человек, он, видимо, допускал ошибки, может быть, и в подборе кадров. Кроме всего прочего, несмотря на свой суровый вид, он внутри всё-таки был мягкий человек (совсем не мягкотелый!), жалел людей и редко серьёзно наказывал.

Рис. 42: Долина реки Хальмер-Ю

Главные специалисты экспедиции были, в основном, люди его возраста или даже постарше. На регулярно проводимых вечером планёрках он всем давал задания и всегда заставлял отчитываться об их выполнении. Вот тут и наступал часто "момент истины", когда некоторым отчитывающимся и сказать было нечего. Он реагировал на это достаточно возмущённо, но без криков и громкого стучания кулаком по столу. Он только упорно добивался ответа: "Почему не выполнили? Ведь обещали! В чём же тогда дело?" Брови на лице его становились ещё гуще и темнее, иногда слегка хлопал ладошкой по столу. От другого несдержанного руководителя можно было бы выслушать кучу разных эпитетов вперемежку с ненормативной лексикой, но только не от него – он умел сдерживать свои эмоции.

У меня с ним сразу сложились нормальные отношения. Я старался выполнять все его поручения, и он мне доверял. Причины снятия его с должности начальника, я думаю, крылись в интригах против него геологического руководства по твёрдым полезным ископаемым. Для обоснования этого решения для Эрвье, думаю, были предложены две причины. Первая – это безрезультатность работ экспедиции за прошедшие два года. Хотя какие результаты можно ждать за два года работы в таком закрытом районе! Но ведь за такие результаты не меньшую ответственность несёт и геологическая служба управления! Вторая причина – использовали недовольство полевиков снабжением в прошедший полевой сезон из-за отсутствия вертолётов. Причём в отдельных моментах это недовольство приобрело гипертрофированный характер. Гена Сазонов, ст. геолог одной из полевых партий, баловавшийся пером, в областной комсомольской газете начал печатать повесть "Сэлем-ю – река сердечная". Я прочитал несколько её номеров. Там под совершенно прозрачной и легко узнаваемой фамилией был описан Чепкасов, который якобы садится в единственный вертолёт, летит куда-то в тайгу на охоту и бьёт там лосей с дикой кровожадностью. А в это время в поле из-за отсутствия вертолётов голодают геологи. И ещё много несуразностей. Мало того, что это было несправедливо в отношении Чепкасова, так это было просто враньё. По меркам сегодняшней жизни эту писанину можно было бы назвать заказной, но я не думаю, что в те годы это было возможно. Тем не менее, под напором таких "фактов" Эрвье решил В.А. Чепкасова снять, а на его место поставить более "продуктивного", по мнению инициаторов, Ю.Ф. Дроздова.

События, по рассказу самого Чепкасова В.А., развивались следующим образом: "С начальником планового отдела мы прибыли в Тюмень на балансовую комиссию. Экспедиция работала убыточно, и Эрвье прекрасно понимал, что с небольшими объёмами работ и в таких сложных условиях трудно обеспечить безубыточную работу. В своём заключении Эрвье изрёк фразу, что Чепкасова будем освобождать. Он ожидал, что в заключительном слове я буду просить оставить меня начальником и добьюсь исправления дел. Из моих уст это не прозвучало. Я заметил только, что начальником экспедиции нельзя назначать Дроздова. Впоследствии один из членов комиссии передал фразу, сказанную Эрвье относительно меня: "Ишь, какой гордый!".

У него действительно такой характер. Летом 1963 года ждали спецрейс самолёта из Тюмени с какими-то важными грузами для полевиков. Приходит. Открываем грузовой люк – а там железные сетки для кроватей. Чепкасов вспылил и завернул этот рейс назад, в Тюмень. Быстрицкий там рвал и метал от этого поступка, а характер у него тоже был не сахар!

После этой кадровой перестановки в экспедиции началась бесконечная череда смены руководящего персонала, всяких реорганизаций. Кроме этого, то ли по случайному совпадению, то ли по другим причинам, начался отток инженерно-технических работников, которые пришли в начале организации экспедиции. Одним из первых уехал И.М. Сидоряк, который купил дом в г. Джанкой, в степном Крыму. За ним потихоньку начали уезжать и другие.

Однако профессиональная деятельность В.А. Чепкасова, естественно, на этом не закончилась. Месяца 3-4 он проработал ещё в Саранпауле, а потом, к весне, уехал опять на Полярный Урал начальником полевой партии. Проработал он там недолго и Эрвье Ю.Г., поняв свою ошибку в отношении его, и, здраво рассудив, что такими кадрами не бросаются, взял его на руководящую должность к себе, в геологическое управление. Несколько позднее, он же рекомендовал его на должность руководителя группы советских специалистов-геологов в Монголии – это мне уже рассказал Каменев В.М., приехавший ко мне в гости в Североуральск.

Весной 1974 года, когда я работал уже в Североуральске, из Москвы в Североуральскую экспедицию пришла бумага, где говорилось о проведении у нас кустовой научно-технической конференции и руководителем её от Москвы значился заместитель начальника Главзападгеологии В.А. Чепкасов. Когда я прочитал эту бумагу, то сразу понял, о ком идёт речь. Всё так и оказалось. После конференции поехали к нам домой, повспоминали всех и вся и опять разъехались. Он дал мне свой адрес, телефоны и звал в гости.

Следующий раз мы встретились в 1980 году. Я прилетел в Москву в командировку из Семипалатинска-21. У меня появилось лишнее время, и я поехал на Баррикадную. Позвонил с проходной, и он тут же выслал мне пропуск. Поднялся куда-то на этаж. Я знал, что в Москве туго с площадями для размещения чиновников, но его кабинет просто поразил. Там умещался только один стол и напротив ряд стульев у стены. Когда я сел на один из стульев, то коленки уже не помещались – мешал стол, и пришлось ноги ставить по диагонали. Зато стол был ну очень большой, больше я вроде нигде и не видел. Поверхность стола была совершенно стерильна. Не было ни бумажки, ни карандаша или ручки, ни книжки, ни календаря – абсолютно ничего. Могло быть две причины этому – чрезвычайно малый документооборот, и редкие бумаги хозяин кабинета немедленно спускал для исполнения нижестоящим клеркам, вторая – бумаги были убраны в стол перед приходом постороннего человека, т. к. многие из них могли быть для служебного пользования, или вообще носить закрытый характер. Таков был стиль работы в те годы.

Вениамин Александрович был очень любезен в общении. Спросил меня: "Пью ли я цейлонский чай?" – "Конечно, ответил я, если он есть!" В те годы это уже была большая редкость. Он достал из тумбочки чашку, электрокипятильник, 25-граммовую пачку цейлонского чая, и, грубо нарушив правила пожарной безопасности, вставил кипятильник в розетку. Когда вода вскипела, то заварки он не пожалел – видно было, что в чае он знает толк.

В разговоре я ему сказал, что с одним из представителей монголов, а именно Дембрелдоржем Сэрэетерином я в 1957 году жил в общежитии горного института в Свердловске в одной комнате. Он был чрезвычайно удивлён и сказал, что его хорошо знает, имел с ним деловые отношения в Монголии, а сегодня он занимает высокий пост представителя Монголии в Совете экономической взаимопомощи и живёт в Москве. Правда, отношений сегодня он с ним не поддерживает, т. к. в те годы общение с иностранцами не приветствовалось, хотя и ходила поговорка: "Курица не птица, а Монголия не заграница!" После нашего общения, на меня захотела посмотреть и его жена, которая работала здесь же.

Ирина Павловна – славная женщина, верная его спутница во всех скитаниях и переездах. Я не видел её со времён Саранпауля более 15 лет. И заметил только небольшие изменения. Работала она секретарём коллегии Министерства Геологии РСФСР. А Министром был Ровнин Л.И., бывший главный геолог Тюменского управления. Работа у неё была чрезвычайно живой, постоянно заходили люди, что-то спрашивали, звонили телефоны. Для её живого характера это была как раз самая подходящая работа.

А вот насчёт работы в Главке самого Чепкасова В.А. у меня есть большие сомнения, что он испытывал от своей работы полное удовлетворение. Это был физически крепкий мужчина, в молодости хороший спортсмен – лыжник, да и в преклонном возрасте регулярно вставал на лыжи. И вдруг в 45 лет садиться "перебирать" бумажки, с его-то опытом и знаниями. Конечно, жить в Москве хорошо, и дети могут учиться в приличных ВУЗах, и бытовая устроенность, и медицина лучше, чем на любой периферии. Но ведь такие люди, имея корни в Москве, и будучи членами коллегии Министерства, могли бы дать гораздо больше пользы, возглавляя на периферии территориальные геологические объединения. К примеру, Чепкасов В.А. вполне бы мог руководить геологической службой Урала, включающей территории от Челябинска до Полярного Урала. А так получается, что хороших специалистов и руководителей забирали в Москву в самом зрелом возрасте, и "квасили" их до пенсии за большими столами, заставляя шелестеть бумажками. А периферия в это время потихоньку загнивала.