Инта был чисто город угольщиков – кругом виднелись терриконы около шахт. Архитектура была совсем незамысловата – в основном, двухэтажные деревянные и шлакоблочные дома, причём некоторые в самом центре имели своеобразную архитектуру, присущую только Инте – больше я таких домов нигде не видел. Наличие такого огромного вокзала в столь маленьком городке я объясняю некоторым благоволением и любовью И.В. Сталина к угольщикам вообще. Образцы такого благого его от ношения я наблюдал и в других угольных регионах страны, причём это проявлялось не только в строительстве больших железнодорожных вокзалов.
Нашёл горнотехническую инспекцию, где без труда, на основании привезённых с собой документов, мне выдали свидетельство на приобретение взрывматериалов. Чуть позднее, на очередном поезде из Воркуты я доехал до станции 1247 км или, по-другому, Кожим.
Здесь располагалась крупная по меркам того времени экспедиция №118, которая занималась как разведкой, так и промышленной добычей пьезокварца на обеих сторонах горной части Приполярного Урала. У неё было 2 баланса. Один бюджетный – для разведочных работ, второй – промпредприятия. Так как они занимались стратегическим сырьём, то и снабжение было на прекрасном уровне. Они практически не испытывали недостатка ни в расходных материалах, ни в оборудовании, ни в транспорте. На них постоянно работали несколько бортов авиации, включая вертолёт МИ-6. База же находилась в месте бывшего лагеря заключённых, строивших эту железную дорогу. Промышленные здания частично сохранились, и после ремонта были использованы по назначению. Большинство же жилых бараков были разрушены, но кое-где ещё можно было разглядеть их остатки или контуры. Кроме них было ещё очень много развалин и хлама, на разборку и вывоз которых, казалось, нужно ещё много лет.
В экспедиции меня приняли хорошо, оформили все документы на получение ВВ, сказали, что, как только будет погода, и с Печоры придут самолёты, меня погрузят и отправят. А пока поселили в дом приезжих – однокомнатную квартирку в типичном геологическом 4-квартирном коттедже тех лет. Никого из жильцов не было, и ходить в посёлке тоже было некуда. Потом появился сосед, который посоветовал мне сходить на мост через р. Кожим, одному из многочисленных притоков реки Печора. Это было примерно в 3 км от посёлка, и я пошёл в один из дней прогуляться. Зашёл на мост. Это была довольно широкая река, метров до 90. И до уровня воды с моста тоже было метров 10. Что же было особенно удивительным, так это прозрачность воды. На дне был виден каждый камушек, хотя глубина реки в этом месте на взгляд была более 3 метров, а учитывая такую прозрачность, то и больше. Кроме этого, вода имела очень красивый зеленовато-голубоватый оттенок. Это, конечно, был цвет не самой воды, а отражение зеленокаменных пород дна реки. По сравнению с этой водой, реки равнинной восточной части можно было просто сравнить с киселём. В Кожим на нерест заходила каждый год сёмга и поднималась до самых его верховий в горной части. Во время хода она жадно хватает блесну, но ловить её в любое время рыбнадзором запрещалось, и он строго следил за этим. В посёлке мне рассказали случай, как недавно один человек поймал 7 штук рыбин, но узнал рыбнадзор, и пришлось ему уплатить 350 рублей штрафа.
В те годы это был экологически чистый регион, где загрязнителями были только очень редкие шахты Печорского бассейна. В районе Воркуты почти все шахты были опасны по газу и пыли, в Интинских шахтах ситуация была получше. Местные жители рассказали мне, что за последний год на шахтах Воркуты было 2 очень мощных взрыва метана, и каждый раз погибло по нескольку десятков шахтёров. Про эти катастрофы в открытой информации не было ни слова, хотя слухи к нам в Саранпауль какие-то доходили. В горнотехнической инспекции Инты мне проговорились, что руководство Округа в Воркуте полностью сменено, а кто-то из рядовых инспекторов попал под суд. Но не всегда в таких авариях бывают виновны люди – поведение земных недр не поддаётся описанию математическими формулами, а потому часто непредсказуемо.
Вскоре к нам в приезжую прибыла из Москвы новая группа людей. Сказали, что это какая-то тематическая партия из геологического НИИ, занимающегося проблемами пьезооптического сырья. Вызвало удивление огромное количество выгружаемых чемоданов и вьючников, которыми заполнили несколько кладовок. Начальник партии, вальяжный мужчина средних лет, обратил на себя моё внимание белоснежными рубашками, которые у него совершенно не грязнились от носки. Уже позднее, местные мне приоткрыли некоторые тайны этой партии. Они приезжают каждый год на месяц-полтора. Состав, в основном, женский. Это повара, коллекторши, прачки. Кроме геологических инструментов с собой везут несколько стволов оружия, целый чемодан фотоаппаратуры, целый чемодан белых рубашек, которые даже в поле меняются ежедневно. Цель, конечно, благая – искать закономерности распределения пьезокварца в земной коре, но методы вызывают некоторое сомнение. Уж очень похожи такие поездки на сафари за государственный счёт.
Рис. 40: Гора Манарага
Попытки улететь предпринимались чуть ли не каждый день. Аэродром был недалеко, около 2 километров, но самолёты приходили из г. Печора за 40 километров. Бывало, что самолёт загружали, но не давали потом лететь на восточный склон из-за погоды. То вдруг погода на восточном склоне была лётная, а на западном – нет. Наконец недели через две удалось с грузом подняться в воздух. Уральский хребет мы пересекали практически под прямым углом. Оказалось, что он состоит из 5 параллельных гряд . Самая высокая – центральная часть, и пониже в обе стороны по 2 гряды. Хорошо просматривались самые высокие вершины Урала – горы Народная, Колокольня, Манарага (медвежья лапа), Неройка. Быстро перевалили хребет, и я сразу узнал наши пейзажи, знакомые уже мне ранее по полётам на вертолётах. Общее время в воздухе составило менее одного часа.
Такое госпредприятие как экспедиция не было бы таковым, если бы не имело все соответствующие атрибуты тех времён, а именно партийную и комсомольскую организацию. Членов партии тогда было очень мало – не более 5 человек и секретарём был избран М.В. Ильяшевич. Но комсомольскую организацию он решил создать с моим возвращением с поля. На личной беседе он предложил мне стать секретарём комсомольской организации и я, после недолгого упирательства, согласился. Что меня ждало на этом поприще, я хорошо представлял. Уже в те годы комсомол в таких глухих местах практически не играл никакой роли, дисциплина была на нижайшем уровне. Комсомольцы на собрания не ходили, т. к. хорошо знали, что принятые на них решения и просьбы к старшим "товарищам" – членам партии, никогда ими всерьёз не рассматриваются и не выполняются. Подавляющая часть молодёжи комсомольского возраста до 28 лет при переезде на новое место работы или жительства не снималась в райкомах с комсомольского учёта, а если и снимались, то позднее выкидывали учётные карточки. В экспедиции, в основном, работала молодёжь, но на учёт встало только 10 человек и только инженерно-технические работники. Ни одного рабочего не было.
Оценивая в ретроспективе то время, можно с уверенностью говорить, что комсомольская жизнь более или менее прилично текла тогда, в основном, в Москве. Там была масса комсомольских функционеров в аппарате ЦК комсомола и всяческих молодёжных организациях. Кроме идеологической преснятины им предлагалась и много "разносолов" в виде частых загранпоездок, спецпайков и спецполиклиник. Поэтому за эти места шла жёсткая борьба и, чтобы старшим "товарищам" показать полезность своего существования, они плодили огромное количество бесполезных бумаг и засыпали ими низовые организации. В областных комитетах и "труба была пониже, и дым пожиже". А что касается районных и низовых организаций, то их вообще ни за что не считали. Конечно, комсомол как бы считался резервом партии. И людей комсомольского возраста принимали в партию только с наличием рекомендации комсомола. Но это касалось только ИТР. Если же надо было принять в партию рабочего, то это требование не выдерживалось. Поэтому я вот даже сейчас не могу ответить на вопрос: "Что партия хотела иметь от комсомола?" и "Какую роль он играл в стране вообще?" Я имею в виду период только после войны, когда у меня уже была сознательная жизнь.
На организационное собрание молодёжи экспедиции удалось собрать около 15 человек и то только в рабочее время. Выступил Ильяшевич М.В. и предложил меня в секретари. Ни один человек не возразил, так как всем было это дело глубоко "по барабану" – всё равно. И каждый участник собрания при этом думал: "Хорошо, что не меня!"
К середине лета 1963 года в экспедиции пошли слухи о скорой подвижке среди руководящих кадров экспедиции. И, действительно, слух подтвердился – Ильяшевич М.В. уезжал домой, в Свердловск, а на его место, неожиданно для всех, переходил гл. инженер Кулешов А.И., а на место гл. инженера приезжал новый человек. Надо отметить, что все перестановки произошли "без шума и пыли", видимо, были уже давно согласованы в Тюмени, и, что самое интересное – все детали стали известны только после получения приказа из управления, т. е. всё удалось сохранить в тайне. Почему ушёл Ильяшевич – я не знаю. Жилось ему здесь совсем неплохо. Возможно, не сработался с начальником экспедиции. А вот почему на его место перешёл Кулешов – для меня до сих пор загадка.
Могу только высказать предположение, что управление задумало сменить начальника экспедиции, но не сразу, напрямую, а "обкатав" кандидата некоторое время на должности главного инженера.
Вскоре прибыл с женой и новый главный инженер – Дроздов Юрий Фёдорович. Это был уже достаточно пожилой человек в возрасте за 50 с несколько своеобразными манерами руководства. Знающие люди рассказывали нам, что он приехал из Молдавии, что он чуть ли не друг Эрвье, и, якобы, последний работал там под его руководством. Правда, в это было трудно поверить уже через месяц после его пребывания в Саранпауле, настолько велика была между ними разница и не в пользу Дроздова, естественно. После приезда Дроздова Чепкасов В.А. уехал в отпуск.
Полевой сезон 1963 года складывался исключительно сложно по многим причинам. Тут повлияли и неблагоприятные погодные условия, и недостатки в снабжении полевиков, и недостаток транспорта. В обеспечении полевиков вьючными лошадями исключительно отрицательную роль сыграло весеннее Постановление правительства о новом налоге на владельцев лошадей. Чтобы не дать им излишне "разбогатеть", им предложили до 1 августа внести налог 200 рублей за голову, а с 1 января плюс ещё 200. Лошадь тогда стоила тоже 200 рублей. Стало совершенно невыгодно держать лошадей, и их почти всех сдали на мясо. В результате, полевые партии сумели арендовать на сезон меньше половины голов от необходимого количества, что резко ограничило их способность перемещаться в поле. А с середины лета из экспедиции вообще исчезли вертолёты, и мы большинству партий не могли иногда доставить в полевые лагеря даже продовольствие. У полевиков начало быстро портиться настроение, и в своих радиограммах в экспедицию они начали в довольно резкой форме выражать своё неудовольствие. Многочисленные обращения руководства в управление, в райком партии, в авиационные предприятия до самого августа оставались безуспешными. Вертолёт появился только к концу августа, когда уже близилось завершение полевого сезона.
Однажды летом из Парнукской партии пришла радиограмма от М. Дэви примерно такого содержания: "В верховьях р. Ломесь-Вож, в пещере, найдены костные останки человека. Рядом лежат мелкие личные вещи и алюминиевая ложка с инициалами. Что делать?" Мы запросили прокуратуру района, и оттуда вскоре ответили, что никто в полевую партию не поедет, и разрешили захоронить на месте. Видимо, это погиб в пути на большую землю один из непойманных заключённых, которые подняли восстание в лагере в районе Салехарда в 1950 году.
Этим же летом в Саранпауль неожиданно приехал очень известный в те годы спортсмен, чемпион мира по спортивной гимнастике, а в следующем, 1964 году, ставший и олимпийским чемпионом, Борис Шахлин. Оказалось, что на базе экспедиции №105 работает токарем его родной брат. Уроженцы г. Ишим Тюменской области, оба брата начали заниматься спортивной гимнастикой там же в городе, но в большой спорт вошёл только Борис. К брату он ехал на недельку отдохнуть и порыбачить. Безусловно, для нас это было крупное событие, и половина села во главе с Малюгиным И.Н., председателем Сельсовета, высыпала на берег Ляпина встречать гидросамолёт. Почти вся контора экспедиции тоже вышла поглазеть, тем более, что сегодня же ожидалось и возвращение Чепкасова В.А. из отпуска.
Рис. 41: Гора Колокольня
Наконец с востока показался самолёт и без кругов сразу плюхнулся против течения на воду. Тотчас от берега пошли 2 моторные лодки с начальником порта, чтобы забрать пассажиров на берег. Все замерли в нетерпении. Наконец, одна лодка отошла от самолёта и стала приближаться к берегу. Лодка ещё не дошла до берега, как местная пьянь, набравшаяся уже с утра в честь такого события, кинулась ей навстречу с криками: "Да здравствует чемпион мира! Слава Борису Шахлину!" Только лодка ткнулась в берег, они тотчас кинулись туда к низенькому, коренастому человеку, который, увидев такую бурную встречу, большим пальцем руки начал показывать куда-то назад. Этот жест они поняли как просьбу вынести на берег 2 чемодана, стоящих сзади него в лодке. Схватили их в руки, но человек их отобрал и уже голосом им объяснил, что он не тот, за кого его принимают, а Шахлин едет сзади совсем на другой лодке. Это, оказалось, Чепкасова В.А. приняли за Шахлина. Кстати говоря, они были очень схожи по комплекции – оба низкие и коренастые. И местные аборигены, не избалованные частым лицезрением знаменитостей такого масштаба, очень легко его спутали с другим человеком – ведь телевидения тогда ещё не было. Настоящего же Шахлина забрал его брат в свою лодку и высадил на берег подальше от толпы.